Оба—мертвы и не от мира сего

На Йокогаму сплошным тёмным пологом опускалась ночь. Весь город освещали тысячи огней, люди спешили с работы домой, стремились к спокойствию и уединению после целого дня бурной деятельности, а кто-то наоборот покидал домашний очаг и шел туда, где в это время жизнь начинает играть всеми красками. Но двоим жильцам одной непримечательной многоэтажки не было никакого дела до людской суеты: — В холодильнике полно запасов, что называется, на любой вкус и цвет, Дадзай. У тебя шило в жопе заиграло? — Слишком грубо сказано, Ч-у-у-я. Я бы предпочёл формулировку: «Во мне, подобно зверю, взыграли инстинкты, и я предлагаю тебе скрасить эту ночь прекрасной охотой.» — Во-первых, звери просто так, ради удовольствия, не убивают, а только из надобности, чтоб не помереть от голода. Во-вторых, ты сам говорил, что мы с каждым столетием становимся спокойнее и сдержаннее. И в-третьих… Достаточно и двух аргументов, мы никуда не пойдем. — Ну Ч-у-у-я! — Нет. — Ну весело же будет! — Я сказал: нет. Дадзай Осаму поджал губы и скрестил руки на груди, выражая своими действиями крайнюю степень возмущения, на что Накахара Чуя с тяжёлым вздохом потер переносицу. Такой разговор происходил у них далеко не первый раз. Чуть ли не целый месяц Осаму настойчиво упрашивал его ночью выйти на улицу, дабы вместе покормиться парой-тройкой десятков человек, которые к несчастью для себя встретят на своём пути двух ужасных, кровожадных вампиров. Стоит сказать, что Чуя никогда за все триста лет с момента своего обращения не хотел опускаться до бессмысленной жестокости, стараясь проявлять свою чудовищную натуру только когда это необходимо, мол, прости, смертный, но моя вечная жизнь мне дороже твоей жалкой сотни лет. Он одно время хотел перейти на донорскую кровь, но она не особо подходила, всё равно что пить вместо кофе из турки дешевый растворимый. Так что Накахара, как и полагалось, охотился, но в меру. Крови одного здорового человека хватало, чтобы утолить жажду на месяц, даже про запас оставалось. Но ему претила мысль, что имея целый холодильник с полными бутылками крови всех возможных групп, Осаму предлагал ему убийство ради развлечения. Дадзай был обращен, так же как и Чуя, в двадцать два, и за шестьсот лет своей вампирской жизни успел повидать войны, эпидемии, стихийные бедствия, революции, основания и развалы государств, словом, всё, что только можно, так что должен был уже устать от людей с их зачастую ограниченным мышлением и наконец остепениться. Многие вампиры в его возрасте, в общем-то, так и делали: уезжали в какие-нибудь маленькие города, вдали от человеческих дрязг, и там тихо и спокойно проживали свои столетия. Но не Дадзай. Вот говорят, что после сорока жизнь только начинается, а для Осаму, по-видимому, самый яркий период наступает после шестисот. Чуя уже давно свыкся с этой необычной для возраста возлюбленного энергичностью, и даже зачастую был ей рад. Они не проводили век за веком в какой-то глуши, а постоянно разъезжали по разным странам, интересовались всем, что происходит в мире и в целом чувствовали себя настолько комфортно, насколько вообще могут себя чувствовать вампиры в обществе. Однако эти внезапные приступы кровожадности беспокоили, так что он не раз думал о том, чтобы обратиться за советом к Огаю Мори, как к одному из древнейших вампиров и по совместительству тому, кто обратил Осаму. Он уж точно должен знать, что происходит с его подопечным. Но Чуя решил приберечь этот вариант на случай, если они сейчас не смогут договориться. Убрав руки в карманы домашних штанов, он спокойно посмотрел на возлюбленного. Тот стоял всё в такой же напряжённой позе, а взгляд метался из стороны в сторону. — Хорошо, давай по-другому. Ты объяснишь мне внятно и по пунктам, почему тебе вдруг захотелось устроить кровавую баню, а я ещё раз всё обдумаю. — Давай, — Осаму тяжело сглотнул, пытаясь выравнять внезапно сбившееся дыхание. — Во-первых, кто бы что не говорил, что возраст усмиряет наш голод, всё индивидуально. И я в свои шестьсот чувствую себя… Максимум на двести. Моя энергия, а вместе с ней и жажда крови, никуда не делись и ни капли не притупились. И несмотря на то, что я проявляю солидарность с твоими принципами, потому что дорожу нашими отношениями, — Дадзай перестал напоминать своим поведением загнанного зверя, сейчас он очень внимательно и сосредоточено смотрел в глаза Чуе, в то время как тот на этих словах едва заметно порозовел в скулах, чувствуя трепет в груди, в том месте, где уже триста лет не бьётся сердце. — Но моя тяга к убийствам иногда берёт своё. Вот как сейчас. Во-вторых, мы с тобой давно вот так не проводили время, как настоящие вампиры. Ты только представь: ночь, пара бессмертных влюблённых идёт по темной улице, держась за руки, оставляя за собой кучу обескровленных людей. Романтично, не правда ли? И в-третьих...Достаточно и двух аргументов, — ловко вернув Накахаре его фразу, Осаму ослепительно улыбнулся, сцепив руки за спиной и покачиваясь на носках в ожидании ответа. Чуя с минуту молчал, буравив взглядом пол и нахмурившись. Мори-сан как-то сказал ему, что бессмертие не означает неуязвимость, им нужно быть осторожными, избегать солнца, пока не получат от какой-нибудь ведьмы кольца света, научиться управлять своей обретённой силой, где-то, сталкиваясь с себе подобными, идти на компромиссы, но самое главное—необходимо смириться с тем, что эта новая жизнь стоила многих твоих чувств, включая сострадание. Но Чуя, как бы не уважал Огая, в последнем с ним согласиться не мог, и был уверен, что, как только его рассудок чуть прояснится после охоты, будет сожалеть о содеянном. Мори-сан также говорил, что им и не нужны чувства, это лишь слабость, которую нужно оставить в прошлой жизни. Но разве отторжение от предложения просто так устроить бойню, желание тянуться к новому, строить планы, и, в конце концов, любовь к Осаму можно считать слабостью? Даже если и так, Накахаре было плевать. Он пережил страшную боль обращения и первые месяцы безудержного голода, потому что просто не хотел умирать в свои двадцать два, а после, в восторге от новых ощущений и открывшихся перед ним возможностей, что даровала ему новая жизнь, не собирался превращаться в бездушного монстра. Однако за всё время, что они вместе, Осаму больше приходилось идти на компромиссы и держать свою излишнюю даже по меркам вампиров кровожадность в узде, от чего он, по-видимому, уже начал сильно уставать. Непонятно, какой сбой произошёл в его организме, что он испытывает такой же сильный голод, что и в первые годы после обращения. Впрочем, с Дадзаем всё всегда было не так, как должно быть, но в этой ситуации, по крайней мере, не стоит его винить. По итогу Чуя решил, что, ладно, гуманизм гуманизмом, но с учётом расшатанного состояния возлюбленного, на этот раз его очередь идти на уступки. Один раз в несколько столетий, ничего страшного. — Хорошо. Я никаким боком не считаю это романтичным, но судя по тому, что у тебя скоро шарики за ролики заедут с такой «диетой», так и быть, — стараясь передать в голосе безразличие, проговорил Накахара. Он быстро прошел в коридор, чтобы надеть тёмное пальто и шляпу, в то время как Осаму, который уже мало надеялся получить от Чуи согласие, остался стоять в гостиной с расширенными от удивления глазами, уйдя куда-то в свои мысли. — И долго мне тебя ждать?! — Да-да, уже иду, моя вечная любовь, — Дадзай наконец вышел из прострации и, быстро взяв с вешалки пальто такого же цвета и на ходу одеваясь, побежал за Чуей, который уже спускался по ступенькам подъезда. *** — Презираю этот мир, миром его называть не хочу! Ты со мною, я с тобою. Ты всё болтаешь, а я всё молчу. — Вот тут как раз наоборот, Дадзай. — Я бросаю вызов всем, и своего я не помню лица! Мир увидит, пусть увидит, как мы дойдем до конца! — Тебе шестьсот лет, да? — Да. — Если хочешь прожить ещё столько же, прекрати петь. — Хочу, но только если с тобой. На этих словах Дадзай повернулся к Чуе и схватил его ладонь, нежно поцеловав тыльную сторону. Вот вечно с Осаму так: то ли шутит, то ли серьёзно выражает свои чувства, понять можно только интуитивно. А даже если и понял, то как реагировать? Накахара до сих не привык всегда проявлять свою любовь открыто, и, наверное, никогда не привыкнет. Множество предательств от самых близких людей, долгое отсутствие рядом того, кто будет его по-настоящему ценить и ставить всегда и во всем на первое место, сыграли свою роль в его замкнутости, так что Чуе в такие моменты остаётся только прятать тёплый блеск в глазах за широкими полями шляпы. Отняв руку Накахары от своих губ, Дадзай сплел их пальцы. Пара жила в спальном районе, так что тишину и спокойствие ночи, пока они шли по узкой улице, разбавляли только шум машин и разговоры соседей из открытых окон. — Сколько? — сухо спросил Чуя. — Чего? — Не тупи и отвечай на вопрос, Дадзай. — Где-то 20, — едва успел проговорить Осаму, как ему отвесили подзатыльник. — Ишь как аппетит разошёлся. Хватит десятерых. — Пятнадцать, Чуя. — Тринадцать. Кончай со мной торговаться. — Несчастливое число… Мне нравится, — улыбнулся Дадзай, на что Чуя только закатил глаза. Осаму шёл вприпрыжку, помахивая их сцепленными руками из стороны в сторону, отчего-то постоянно поднимая голову к небу, хотя на нём не было видно ни одной звезды. Накахаре причина этого оживления была понятна, да и его собственное настроение, по мере того, как они проходили дом за домом, ища какие-то тёмные уголки и добычу там, немного улучшилось. Было ли дело в уютной атмосфере ночи, заразительном веселье Дадзая или чувстве скорого пира? Он не хотел знать, предпочитал просто наслаждаться. Завернув в переулок, они увидели троих парней, стоящих с бутылками в руках и о чём-то болтающих. Из-за плохого освещения невозможно было разглядеть их лица, но Дадзаю это было и не нужно. Он перевёл выжидающий взгляд на Чую, безмолвно спрашивая разрешения напасть, на что тот кивнул головой. В мгновение ока они оказались рядом с людьми. Те даже не успели спросить, что им нужно, как Осаму впился острыми клыками в шею одного из них, жадно высасывая кровь, в то время, как Чуя лёгким движением сломал второму шею, тут же настигая третьего, который уже бежал из переулка со всех ног. Хруст шейных позвонков. Безвольное тело падает на асфальт. Накахара наклоняется к руке жертвы и впивается зубами в запястье. Брызги крови летят в разные стороны. Охота была большая, так что они не планировали задерживаться долго на каждой жертве. Бóльшую роль играл азарт, а не аппетит. Напившись вдоволь у двоих, Чуя, безуспешно пытаясь вытереть окровавленный рот рукой, подошёл к Дадзаю: — Не увлекайся. У нас ещё десять. Осаму несколько секунд смотрел на возлюбленного затуманенным от наслаждения взглядом, а затем поднялся на ноги, слегка пошатываясь. — Тогда пойдём, — произнёс он на одном выдохе, снова взяв его руку в свою. — Ты в норме? — Само собой, Чуя. — мягким тоном заверил Осаму. Вдруг он остановился и странным взглядом посмотрел на Накахару. — Слушай, я давно хотел спросить… — Что? — Я выгляжу ужасающе? — с этими словами Дадзай обнажил окровавленные клыки в страшном оскале, широко распахнув глаза и растопырив пальцы на свободной руке, будто зверь, выпускающий когти. — Ты выглядишь как обычно. То есть как придурок. — А так? — он издал гортанный звук, за что получил уже второй подзатыльник за ночь. И так, на ходу препираясь, они продолжили свою охоту. Люди, которым не посчастливилось попасться у них на пути, перед своей ужасной кончиной видели в темноте две пары сверкающих красных глаз и слышали издаваемое кем-то одним жуткое шипение. До рассвета оставалось ещё несколько часов. *** — И скажи мне на милость, к чему ты загоняешь себя в рамки, если можно ни в чем себе не отказывать? — Я сейчас не в состоянии мыслить трезво, чтобы ответить на этот вопрос, Дадзай, — серьёзно ответил Чуя, облизывая испачканные в крови пальцы. Последней их жертвой была одинокая женщина, которая, судя по деловому костюму, спокойно шла с работы, не ведая, что то были последние мгновения её жизни. Осаму перевёл взгляд куда-то в сторону, будто высматривая что-то. Точнее, кого-то. — Даже не смотри. Тринадцать. Охота окончена, — отчеканил железным тоном Чуя. — Возвращаясь к вопросу о рамках, — вздохнул Осаму. — Я уже сказал, что не могу ответить. — Ты не хочешь ответить. Потому что считаешь, что обязан быть не таким, как все. Вот только кому, непонятно, — тихо и очень серьёзно произнёс Дадзай, переводя на возлюбленного внимательный взгляд. — Ты боишься, что тебя осудят, от тебя отвернутся, но все, кто так делал, уже давно мертвы. Чуя замер. Эти слова о его подсознательном чувстве долга вскрыли и так плохо заживающую рану на душе, так что он предпочёл проглотить их. Но, раз уж Осаму завел этот разговор, пусть не в то время и не в том месте, стоило кое-что прояснить. — Как и мы с тобой. Но это не означает, что мы должны теперь отречься от всех чувств и принципов. — Это никак не связано, — возразил Осаму. — Связано, ещё как. Если в человеке, вампире, неважно в ком, нет ни капли милосердия или просто здравого смысла, которые не позволяют ему убивать направо и налево, он не будет способен и на любовь. — То есть, по твоей логике, я не способен на любовь? — Дадзай говорил по-прежнему тихо, но теперь в его голосе слышались какие-то непонятные Чуе нотки. Накахара глубоко вздохнул и произнёс: — Как раз-таки по моей логике, ты способен на любовь, ровно так же, как и на сострадание. Осаму вдруг переменился в лице. В алых глазах промелькнула боль, губы сжались в тонкую полоску, брови сдвинулись на переносице. Но Чуя, не отводя от возлюбленного взгляда, продолжил: — Мы мертвы, но все наши органы чувств обострились, отчего мы чувствуем себя живее всех живых. Мы—нечисть, не от мира сего, но между тем являемся его частью. Так, находясь на этом перепутье, мы можем сами строить свою судьбу, можем доказать… не кому-то, Дадзай, а самим себе, что мы способны на большее, чем прожить жизнь от охоты к охоте. И если сейчас ты будешь говорить, что это невозможно, то… Кто ещё здесь загоняет себя в рамки? Несколько секунд прошли в напряженном молчании, после чего Осаму наконец обрёл дар речи: — Тебе не кажется странным произносить такие речи после целой ночи убийств? — Нет. Тебе это было нужно. Нам обоим. Чтобы выпустить всё, что накопилось и начать с чистого листа. — Я тебя совсем не понимаю, — хрипло проговорил Дадзай, опустив взгляд в пол. Накахара медленно подошёл к нему, взяв его лицо в свои ладони и смотря в красные глаза, которые, в отличие от его собственных, ещё не поменяли цвет. — Всё ты понимаешь. Я не оставлю тебя один на один с этой проблемой, Осаму. Если у тебя одного не хватает сил перебороть себя, то у нас двоих точно хватит, — тихо произнёс он, после чего мягко поцеловал возлюбленного в губы. Дадзай тут же ответил на поцелуй. Он расслабил плечи и поднял руку к волосам Чуи, запуская пальцы в рыжие пряди. Когда они отстранились друг от друга, на Накахару с невероятной теплотой и спрятанным где-то в глубине зрачка лукавством смотрели такие любимые им карие глаза. Осаму открыл рот, собираясь что-то сказать, но в последний момент передумал, вместо этого крепко прижавшись своим лбом ко лбу Чуи и прикрыв глаза, заменяя этим жестом тысячу слов благодарности. Ночь подходила к концу. Совсем скоро Йокогаму будут освещать первые лучи солнца, так что им пора было возвращаться домой. Чуя вдруг вспомнил слова своей матери, которые она говорила ему в моменты грусти, боли и отчаяния: «С каждым рассветом приходит новый день. Начало чего-то нового и вместе с тем надежда, что сегодня всё будет лучше, чем вчера.» Накахара верил её словам и был готов приложить все усилия, чтобы и Дадзай в них поверил.