мой маленький-маленький котенок

Погода унылая. Капли дождя змейкой стекают по лобовому стеклу автомобиля, отбивая определенный ритм при падении с хмурых свинцовых туч. В салоне старенького автомобиля пахнет ментоловыми пластинками от курения, которые ни черта не помогают в избавлении от едкой никотиновой зависимости. Пробка, очередной раз выносящая мозг водителям, занятым жителям такого серого и печального на последние события Лондона, кажется бесконечной и до искусанных в нетерпении губ долгой. Радио звучит тихо, сильно приглушенно. Словно исключительно для фона. Лишь бы не оставаться один на один с собственными мыслями, выносящими без стука все нервы разом. Джексон Хон с кривым выражением на уставшем лице, где под глазами нарисованы ужасающие своими размерами синяки, а на лбу параллельно бровями таится морщина, глядит в открытое окно на боковое зеркало дальнего вида, словно анализирует масштабы сегодняшней пробки. Мужчина утомлен и измучен недостатком сна из-за навалившихся на него с огромным вихрем проблем. Вторые сутки без сна. Вторые сутки в поисках неведомо чего. Вторые сутки в истеричных исканиях врага. По описанию местных — Дьявола. Хон в чертовщину не верит, но так удачно скрывающийся серийный убийца вызывает бурю сомнений, что это чудище никак не связано с чем-то потусторонним, незнакомым для человеческого глаза. Ну или для глаза опытного Джексона, растерявшего с концами всю уверенность в своем профессионализме за последние полгода. — Как же достало… — сухо роняет мужчина, прикрывая изнемождено глаза под сигналы раздражающих друг друга машин. — Словно после вашего гудка мы станем двигаться быстрее, идиоты, — добавляет, потирая переносицу. Открыв веки, пусть и с большим нежеланием, Хон лезет рукой в бардачок, потому что помнит о своем тайнике. Он находит в руинах старых бумаг пачку сигарет marlboro и, вытащив одну, подносит к сухим и измазанным в собственной крови губам. Инстинктивно Джексон находит под пассажирским сиденьем зажигалку и, когда автомобиль двигается с места, зажигает сигарету, запуская в легкие гадкий смог, давно уже никак не успокаивающий нервы. От сигарет у Хона только привычка и ничего более. Никакого удовольствия. Осталось в воскресенье ещё сходить в церковь помолиться о не возникновении у него с таким ритмом жизни рака легких. Мужчина не любил осень. Из-за грязи, сырости, листьев на дороге и пробирающего до костей ветра. Хотя если быть честным, то он вообще ничего не любил. Ни свою жизнь. Ни бескрайнее одиночество. Ни груды бумаг на рабочем столе. Ни собственное чувство беспомощности. А главное, терпеть не мог быть одураченным, загнанным в угол без шанса сбежать, выстоять унижение. Движение на дороге стало набирать темп, но Хон заранее знал, что до работы меньше, чем за часа полтора не доберется. И от части он этому мысленно радуется. Крайние полгода Джексон совсем не хочет туда приходить. Он хочет просто спокойной жизни. Или хотя бы один чёртов выходной. Без крови. Без трупов. Без криков начальства. Без психопатов. Без чувства никчемности. Как глупо мечтать о покое. И Хон себя за такие мечты осуждает, ведь они никогда не приводили ни к чему хорошему. Сигнал радио барахлит, выдавая тихое шипение, а следом за ним в слух врезается такое острое и неприятное: в субботу 17 октября около девяти часов вечера была обнаружена обезображенная девушка в возрасте двадцати двух лет, заявление о пропаже которой родственники убитой подали ещё три с половиной недели тому назад. Все это время органы государственной власти молчали, поиски пропавшей затянулись, как и предыдущие четыре случая внезапной пропажи молодых людей за этот месяц. В этот раз девушку нашли в загородном доме, оформленном по документам на ее отца, в ванной комнате уже мертвой, следственный комитет установил, что смерть настигла жертву двумя сутками ранее, также отмечая, что почерк убийцы вновь походит на все предыдущие случаи жестоких убийств. Она была убита предположительно кухонным ножом, пропажу которого успела отметить экспертная группа. Убийца нанес семнадцать ударов по хрупкой девушке, которая по всем данным не оказывала ему никакого сопротивления. В крови жертвы не обнаружено следов наркотических препаратов, алкоголя или прочих химических соединений. Каков же мотив кровожадного убийцы? Сколько жертв он еще наметил и по какому принципу он их выбирает? Сколько еще жителям Лондона предстоит бояться и трястись в ужасе за себя и своих близких? Родители и близкие пострадавшей скорбят, а следствие продолжает молчать. Неужели государственные органы совсем не хотят выполнять свою работу?.. Джексон дальше не дослушивает, сигнал вновь пропадает, но парню достаточно озвученного, чтобы на его лоб вновь вылезла морщина от вечно нахмуренного выражения лица. — Языком трепать, держа у себя в дорогущих квартирах ружье, вы всегда смелые, — хмыкает мужчина, трогая подбородок. — Сраные ублюдки, попробовали бы сами найти невесть кого! — начинает знатно раздражаться с идиотской программы, которую правительство позволило пустить по основной линии радиовещания. Джексон хоть и злился на поток информации, который и без того слишком хорошо знает, но в каждом упавшем слове видит резон. В городе происходит страшное на протяжении практически полугода, а на руках у них нет ничего, что могло бы помочь действительно расследовать дело. Люди стали пропадать чаще, количество жертв бесстрашного искусного психопата-убийцы увеличивались с каждым месяцем, а следов и промахов не появлялось. Это и раздражало. Благодаря своему высокому IQ и очевидно природной изворотливости убийце удавалось быть на шага два впереди всех государственных органов. Если бы Хон к ним не относился, то смело прозвал бы их кучей стухшего навоза, но пока тактично молчит, ведь действительно пытается что-то расследовать. Джексон в тайне поклонялся такой всевышней гениальности и сообразительности этого психопата, ибо сам был лишен любых их задатков. И в этом он себе тоже признался мысленно, приняв истину где-то в пыльных уголках сознания. Девушку, о которой говорили в программе «Тяжелые будни», звали Мэдди Хьюкинс, и дело это по огромной неудачи было Джексона. То, что он получил от начальства по шее за халатное отношение к работе, без сомнения естественная и привычная практика за крайние полгода. Ничего нового, ничего обидного. Хон привык, что его в течение долгого времени поливают дерьмом за неумение выполнять работу, на которую его рекомендовал суперинтендант Вильям Ли. По шумным перешептываниям первое время Джексон часто слышал от напарников, что место свое в рядах полиции он занимает незаслуженно, но открыто на дело это клал, и благодаря своей непоколебимости бурю слухов залил цементом, перед этим втоптав в гряз собственным успехами. Но с появлением в городе серйника статус пустоголового полицейского вновь упал на плечи мужчине, и мириться с этой ношей ему уже заметно достало. И почему же дело психопата-похитителя досталось именно ему? Если бы не эта тень с ножом в руке и кровожадными мыслями, Джексон Хон до сих пор считался самым смышленым полицейским в их отделе. Очередное похищение, очередное убийство. Психопат идет по какому-то странному расписанию, и идет ли вообще. Все его убийства походят на разбросанные всплески агрессии. Жертвы никак друг с другом не связаны, между похищением и убийством каждый раз разное количество дней. Ни одной зацепки, ни одного намека, ни одной подсказки. Как будто глядишь в бездну, слушая лишь эхо собственного сердца. Об очередном трупе Джексон узнал почти что из первых. Это произошло в субботу, когда парень надеялся на свой первый выходной чуть ли не за месяц. Звонок во время паршивого ужина в виде разогретого в микроволновке бурито заставил Хона напрячься, ожидая плохих новостей, и сорваться на место происшествие так ничего и не съев. Мужчина идеально помнит образ каждой жертвы. Они всплывают пятнами перед глазами, пускают мурашки по спине и не жалеют психику, угрожая своими жалобными глазами вечным преследованием. И мужчина эти угрозы принимает, повинуется и пытается расследовать дело с огромным ожившим порывом. Из голодных мыслей парня выбивает телефонный звонок, на который он, разумеется, уже страшится отвечать. Но того требует работа. Того требует собственный молоток правильных и не правильных поступков, бьющий очень сильно по голове в момент, когда совесть проедает в разуме огромные дыры. — Слушаю, — отвечает Хон, хрипя недовольством. — Джексон, мы задержали подозреваемого по делу «Тени», — раздается бодрый голос на другом конце провода. — Что? — лицо кривится само по себе, словно парень сейчас услышал самый настоящий бред. — Кого вы задержали? — Подозреваемого… — повторяет. — Мы уверены, что это он, этот противный писака. Теперь его книги кажутся еще более странными. — Какие книги? Какой писака? — пытается собрать мысли в одну кучу Хон под звуки сигналивших ему под боком машин. — Куда ты прешься, ублюдок! — не выдерживает и сигналит подрезавшему его мужчине. — Слушай, сержант Ким, я не уверен, что понял тебя, — через зубы тянет, — я еду, буду в участке через минут двадцать. Без меня ничего не делать и никого не пытать, — приказывает и спешит бросить трубку. — Но Джексон, тут… — пытается достучаться Сынмин, но Хон уже откидывает телефон на пассажирское сиденье, фокусируясь на дороге. Дорога до главного полицейского участка в Лондоне заняла едва больше получаса после короткого разговора по телефону. Джексон не спешил, в дерьмо окунаться он совсем не спешил, а ведь оно на каждом углу в их конторе. Маленькой, шумной конторе, в которую набились гурьбой ещё и стажеры с университета. Редкие капли дождя все еще валились с грязно-серого небосвода, оставляя мокрые пятна на черном полувере мужчины. Натягивать пепельный плащ совсем нет желания, Хон хватает его в охапку, параллельно вытаскивает папку с делом, которое пытался изучить дома, и достает свалившийся на пол телефон. С наигранной спешкой парень вбегает в помещения, старясь в знак приветствия махать лениво головой чуть ли не каждому встречному коллеге.В сознании очевидно пустота, на лице приевшаяся усталость, в стенах участка это заметно по-особенному ярко. Говорят, если занимаешься любимым делом, выгореть просто нереально. Хрена с два! Не только выгореть, но возненавидеть дело всей жизни — как сплюнуть с утра в раковину вязкую слюну. Коротко: вполне возможно, а в случае Джексона Хона, осуществившаяся бредня. — Здравствуй, Лю, — вытягивает губы в улыбке мужчина, подходя к приемной. За стойкой с кучкой бумаг и разрывающимися от звонков телефонов сидело по меньшей мере человека четыре, но все они лишь змеи привычные с кислыми лицами, так что язык сам обращается к самой безобидной из них. По виду, менее ядовитой змее. — Привет, — едва отрывает глаза от компьютера, словно решает проблемы мирового масштаба, а не вносит в таблицу количество принятых звонков за это утро. — Как обычно не видишь смысла приходить на работу вовремя? — пускает едкую ухмылку Люси, все также не глядя на мужчину. — А ты как обычно не видишь смыла вести себя не как злобная сука? — хмыкает едким ответом, ибо иначе просто нельзя было. Девушка в ответ прыскает смехом и сложив руки под подбородком наконец поднимает взгляд на Джексона, улыбаясь более открыто и дружелюбно, если это слово вообще можно было применить рядом с ее именем. — Классика, — на выдохе выдает. — Тебя уже заждались твои ходячие мозгоеды, — следом вводит в курс дела и протягивает полупустую папку с надписью «отчет». — Шапка знает? — берет в руки папку, принимаясь листать со скучающим видом. — Что ты не знаешь во сколько начинается твой рабочий день? — хмыкает в очередной раз. — Нет. — Остроумно, давай в следующий раз что-нибудь поострее, — специально наигранно улыбается. Люси в ответ делает тоже самое: — Твои птенцы еще не разворошили гнездо, чтобы кому-то докладывать, поэтому нет. — Это хорошо… — изнемождено вздыхает, пробегая глазами по строчкам. И как же хорошо, что это не просто отчет, как хорошо, что Люси не просто змея, а его личная змея. — Тебе предстоит умопомрачительное копошение в ведре с мусором, который бездомные псы по привычке тащат в дом. Мне тебя даже немного жаль… — сжимает губы в сожалении. — Ой, с таким эмоциональным спектром, как у тебя, тебе следовало бы идти в актерское. Снималась бы сейчас с Бенедиктом Камбербэтчем в роли собаки Баскервилей, а не сидела здесь как Лох-несское чудовище, охраняя телефон от чужих рук, — захлопывает папку с действительно полезной для него бумажкой. — Ну кто-то же должен показать таким неучам как ты, что такое ответственный подход к работе, — Люси вновь натягивает свою нахальную улыбочку, кричавшую всем видом, что она здесь самая лучшая и ни один факт или ни одно лицо того не оспорит. И Хон с этим даже согласен. Люси Брук действительно хороша, и в этой запыленной конторе определенно самая лучшая. Джексон не замечает, как сам игриво улыбается, едва звучно смеясь. Что же эта девчонка с ним творит своими хитрыми зелеными глазками, так нахально пробирающимися в самую глубину головы, в недра покалеченной временем души. — Думаешь этот парень не «тень»? — становится за секунду серьезным. — Думаю, нет, — уверенно ведет, стягивая все следы предыдущей развязности и несерьезности со своего лица. — Слишком легко попался для человека бесследно провернувшего столько убийств, не кажется? — Но он же обязан хоть где-то оступиться? — Хон еще не знает, как именно ребята вышли на этого парня, но ростки сомнения селит сразу же и подкармливает мгновенно, желая, чтобы те поскорее взошли. — Но не так, слишком просто, для тени это слишком просто. Как вкусная наживка, которую он специально подбросил нам, — выворачивает свои мысли Брук. — Ты его видела уже? — любопытствует. — Мельком разве что, его быстро протащили по коридору, кинув мне в лицо бумажку для оформления. Глупые индюки, думают, что главнее меня… — отвлекается на собственные чувства. — Клянусь, я когда-нибудь точно пооткручиваю их бестолковые соломенные головы. И даже сержанту Киму вместе с его все еще детской напыщенностью вырву. — Не злись, они просто еще совсем без опыта, — прыскает смехом Хон и получает злой врезавшийся в него взгляд, от которого явно не по себе становится. — Поэтому тебе их и дали, чтобы ты научил их уму-разуму, а не возникал к обеду и тут же растворялся в поисках важных улик, пуская всю их деятельность на самотек, — Люси недовольно высказывает свои мысли, а у Джексона челюсть сжимается. Девушка права, просто тема это совсем не любимая, он о ней уже от начальства успел наслушаться, да и из каждого угла об этом гудят все кому не лень. А таковых скопилось слишком много. — Понял, сержант Брук, каюсь, — пытается не злиться на правду парень. — Не злись, но тебе правда нужно взять их под контроль, пока они не разворошили все вокруг, запутав настоящие улики и местные байки, — взгляд зеленых глаз смягчается, а рука дергается чтобы коснуться чужой, наверняка, холодной и шершавой, но вовремя замирает, едва сдвинувшись с места. — Я не злюсь, ты права, — тухло тянет уголок губ в улыбке. Настроение упало еще ниже, чем было. Вот оно. Очередная куча дерьма, в которую по своей воли вступил Джексон. — Спасибо, — говорит тихо, глазами стрельнув на папку в руках. — Надеюсь, это будет иметь смысл, — отвечает и возвращается к своей работе, соглашаясь, что разговор пора прекращать. Шаги у Джексона Хона не то чтобы тяжелые, но их вес он ощущает сейчас лучше всего. В голове стоит невнятный шум, возможно, это его кровь носится по ушной раковине, просто так его раздражая. Гул в участке — дело привычное, но сейчас. Сейчас же его хочется поставить в беззвучный режим, с вечной толкучкой он как-нибудь справится. Лифт на нужный этаж долго ждать не приходится, а вот встречу с псевдо-подозреваемым все также хочется оттянуть. Хон его еще не видел и причину задержания не знает, но уже уверен, что этот парень не тень. Нутро его без причины об этом лишь ноет, какую-то истину жалобно донести до мозга хочет. Джексон её пока еще не понял, да и разобрать не может хоть одно крошечное словечко. С кем он вообще у себя в голове разговаривает? С самим собой? С самим собой обычно не спорят, а сейчас внутри все именно огромными затянувшимися дебатами кажется и форму другую совсем не приобретает, как бы того Хону не хотелось. — Инспектор Хон! — раздается за спиной возбужденный возглас, стоит мужчине только войти в приевшийся глазу отдел. Джексон не спеша оборачивается и замечает взбудораженного стажера, державшего в руках два пластиковых стаканчика, очевидно, с растворимым кофе. Мужчина поворачивается к нему корпусом и топает прямо к цели, за которую зацепились глаза. — Здравствуйте, инспектор Хон! — радостно тянет парнишка. — Я вас увидел, решил окликнуть, — поясняет зачем-то свои поступки Ян Чонин. — Мы вас заждались. Подозреваемого еще не допрашивали, хотя сержант Ким так и порывался, — едва звучно смеется парнишка, возрастом около двадцати трех. — Его с трудом Со Чанбин остановил… — Кофе им тащишь? — хмурит брови Хон, поглядывая на два стаканчика с горячим напитком в руках у студента. Речь парнишки он пустил мимо ушей, все и без того с группой понятно, а с Ким Сынмином и подавно. Чонин тушуется, словно его застали за чем-то незаконным или постыдным. Ему хотелось бы скинуть эти чертовы стаканы в соседний мусорный бак, ну или просто спрятать за спиной, чтобы Джексон этого личностного позора не заметил, ведь он по сути, своего руководителя подвел. — Да, — неуверенно отвечает Ян, наблюдая за крутившимся над напитком паром. — Сколько раз я тебе говорил, что ты им не секретарша и не девочка на побегушках? Не таскай им кофе, пускай сами своими ногами пошевелят и сделают то, что хотят, их безделье уже по их квадратным задницам можно заметить, — все также хмурит брови Джексон и забирает из рук у парнишки стаканчик с кофе. — Есть, сэр! Не буду им ничего больше носить! — хочет поднести руку к голове, но Хон его опережает. — Это не приказ, это совет. Если планируешь здесь потом работать, покажи им, что ты значишь гораздо больше, чем просто удобный носильщик кофе и стул, на который можно скинуть всю неинтересную и нудную для них работу, — говорит действительно важные вещи, потому что когда-то давно точно также хотел бы их услышать хоть от кого-нибудь. — Этот выпей сам, — бросает быстрый взгляд на второй стаканчик, а из первого делает глоток. — Но я не пью кофе… — с большими оленьими глазами роняет Чонин. Он словно маленький зверек, загнанный хищником в угол. — Значит, выкинь, — разворачивается на пятках и идет по коридору в допросную. Кофе паршивый, во рту после него сидит дешевая терпкость. Теперь понятно, почему студентик не пьет это кофе. Чонин пару мгновений с волнением топчется на месте, а затем скидывает стакан в мусорный бак и догоняет успевшего приблизиться к нужному помещению Хона, лениво попивающего этот отвратительный растворимый кофе. За дверью допросной ничего не слышно, что кажется странным, обычно рот Чанбина не закрывается ни на секунду, с шумом разливая весьма бесполезные речи ни о чем. А сейчас же все выглядит так, словно там кто-то повесился. Джексон уверено толкает дверь и проникает в помещение, не роняя ни одного слова. Ждет естественных реакций и тут же их получает. — Чонин, слишком долго ты ходишь за кофе, — недовольно харкает Ким Сынмин, сидя спиной к двери. Ноги его вальяжно закинуты на стол, прямо на какие-то бумажки, и Хон почему-то уверен, именно их сержант потом на подпись притащит с невинным видом уверяя, что испачкались они именно по пути в его кабинет. — Потерялся что ли? — хмыкает следом, не отрываясь от экрана собственного мобильного. Со Чанбин внимательно читает какой-то отчет, и на появление нового человека в допросной реагирует только после еще одного хлопка двери. Его глаза расширяются, разглядев суровый силуэт Джексона Хон, все также глотающего этот дешевый кофе и прожигающего своим не милым взглядом из-под уставших и отекших век. Парень поднимается на ноги, оттолкнув стул на колесах в сторону, из-за чего тот врезается в спину Сынмина, все также беспечно клацающего по своему телефончику. — Ауч! Ты чего вскочил? — недовольно ворчит Ким, рукой пытаясь тереть место, об которое ударился стул. — Очевидно, за кофе. Да, сержант Со? — подает голос Джексон, ухмыляясь. Ой, как его забавляет эта игра в прилежных работников, ой как хорошо он знаком с этими проснувшимися хищниками при появлении новеньких. Ой, как же он любит вырывать им всем их фальшивые «клыки». Сынмин на речь начальника замирает, словно переваривает услышанное, а затем поднимается с места, натянув лживую улыбочку на свое лицо. Он же ангел, как вы можете его судить, человек? — Инспектор Хон! — радостно приветствует его Ким. — Мы вас уже заждались! — пытается сразу переключить тему. — Вижу-вижу, — проходит мимо застывшего Со, поглядывая на стол с бумажками. — Заждались, переработались, перетрудились… — берет первую попавшуюся бумажку. — Ли Минхо, значит, тысяча девятьсот девяностого года рождения. — крутит пустой лист в руке, — и это все? — Нет, это не все, Хон, — отмирает наконец Со, поворачиваясь на стоящего рядом Джексона. — И где же тогда отчет? — бросает листок на стол, в привычную кучу бумажек, челюсть его обретает контур, парень выпускает на свободу свою злость, накопившеюся еще в пробке по дороге сюда. — Мы не подготовили его, потому что нам удалось найти на него информацию лишь за крайние лет десять, до этого времени его как-будто бы не существовало. Никаких источников, а допрашивать его вы нам не позволили и… Не успевает Чанбин договорить, как по его душу прилетает колкое и раздраженное: — На кой черт тогда вы здесь сидите! Не можете найти информацию о человеке, которого выставляете главным в деле, длившемся вот уже как полгода без каких-либо улик? Но зато как смело вы раздаете приказы другим! Думаете доросли, чтобы командовать? Спешу вас огорчить, с вашим подходом к работе вы сами не заслуживаете должности выше, чем просто таскание этих сраных стаканчиков с кофе, мать твою! Ох, как же Джексон зол, он готов без промедления разнести это крошечное помещение для наблюдения за доли секунды. — Простите, — спустя недолгое молчание начинает Со. — Вы правы, сейчас же созвонимся со справочным отделом еще раз, может удастся найти какие-нибудь сведения о его семье. — Стоило побеспокоиться об этом пока меня не было, — брови все еще нахмурены. — Вы правы… — стиснув зубы соглашается Чанбин. — Хочу видеть отчет через час, а пока давайте, что есть. Мы не можем долго держать его здесь без ордера, — вздыхает, наконец переводя взгляд на стекло, за которым сидел с опушенной головой подозреваемый. — Сынмин, просвети, я в справочную, — быстро роняет сержант Со и скрывается за дверью, не дожидаясь разрешения, паршивое настроение Хона и есть его разрешение удалиться и желательно навсегда. Ким Сынмин до этого старающийся не отсвечивать, наконец просыпается ото сна, прочищает горло и начинает свою нудную триаду: — Ли Минхо, тридцать три полных года, родился в 1990 году в Лондоне… — Где эта же информация на бумаге? — перебивает его Хон, успевший разместиться в кресле. — Информация? — переспрашивает Ким. — Да, информация. Ваш недоделанный отчет. Огрызок, который вы подготовили. — Он… он тут, — бросается рыться по столу в куче разного рода бумаг. Джексон готов поспорить, среди них были и оставшиеся с предыдущего дела записи. Сынмин начал открыто нервничать, одно дело перекладывая листки бумаги с одного места на другое в поисках нужного. — Так, ясно… — поджимает губы. — Ищи пока, а Чонин введет меня в курс дела. Молоденький парнишка, стоявший сзади и дышавший чуть ли не через раз, вздрагивает, услышав собственное имя. Он неуверенно подбирается ближе к Джексону Хону, то и дело сжимая и разжимая конец собственной рубашки. - Ли Минхо родился 16 октября 1990 года в городе Шерфилд. На текущий момент ему тридцать три года. Он является писателем и литературным критиком без постоянного места работы. По всему виду, холост, по документам не женат и детей у него нет. Прописан в центре Лондона на Маршам-стрит 91. Он является автором книг «Потерянный кролик» и «Мозг в стеклянной колбе». Пишет он в основном о жизни и имеет популярность в сети, часто публикует на интернет-форумах небольшие истории, в большинстве своем трагичные с каким-то поучительных концом. Книги его почти сразу все раскупили, стоило ему только пустить их в печать. Судимостей не имеет, никаких штрафов и нарушений тоже в деле не было отмечено… — Если он так хорош, почему решили, что он убийца-психопат? — почему-то ухмыляется Джексон, глядя через стекло на темноволосую макушку. — Потому что он единственный, кто сейчас вызывает подозрение, — внезапно выдает Ким, оторвавшись от стола, выглядевшего теперь так, словно он пережил ураган и цунами из бумаг одновременно. — Это не довод, — в очередной раз вздыхает Хон. — Он был замечен на всех камерах наблюдения, когда жертв уже находили мертвыми, — Чонин звучал неуверенно. То ли дело в страхе перед, казалось бы, старшими, то ли в том, что он сомневается в своих словах. Может, даже не в своих, а навязанных. — То есть? — взлетает одна бровь в ожидании подробностей и деталей. — Когда жертва была кем-то обнаружена, среди зевак, сбегавшихся на крики и появившуюся полицию, был этот парень. И всегда в первом ряду, словно он заранее знал, где она будет. Ведь это же нереально всегда быть там, где смерть по особой случайности. Просто невозможно быть настолько неудачливым… — ведет задумчиво Чонин, а Хон к его словам действительно проникается. Малыш Ян прав. Надо же быть настолько невезучим. Всегда рядом со смертью… — Вот именно! — вновь влезает Сынмин. — По случайности такое не случается. Допустим первые раза два, но четыре раза подряд в первом ряду? — глаза его горят даже через залапанные линзы очков. — Это просто невозможно. Даже, если он и не убийца, то определенно в этом деле замешан. И я со всей честностью своей, склонен думать, что именно он и есть «тень», — горделиво заканчивает. — То есть, вы заверяете, что он, — Хон демонстративно сделал акцент на слове «он», махнув головой на сидящего в допросной парня, — убил четырнадцать человек за год? — Именно так, Хон… — хмыкает сержант Ким, поправляя спадающие с его носа очки. — Он не просто убил, он жестоко и кровожадно мучил каждую свою жертву в течение долгих дней, пока та не умрет от потери крови или наличия сильных физических травм. И к тому же… — Хватит… — не выдержал Джексон, перебив своего коллегу. — Я знаю, какого серийника мы ищем и сколько дел он наворотил. Даже больше скажу, я просвещен в список статей, по которым психопата-убийцу будут судить, когда мы того поймаем, — грубо цедит следом, совсем не размениваясь на милость и мягкость в своем хриплом и прокуренном голосе. Не то чтобы мужчина злился, скорее раздражался, потому что терпеть не мог, когда в таком серьезном деле с щедрой руки размениваются на мелкие зацепки, подписанные скорее чувствами, нежели чем действительно структурированными фактами и доказательствами. — Мы уже его поймали, Джексон, — хмурится в непонимании Ким. — Он сидит прямо за этой стеной, — мужчина держит в руках жалкие пару бумажек, все же отрытые из общей кучи, и протягивает их инспектору. Джексон быстро пробегает глазами по тексту, подмечая для себя лишь «Шерлфилд», «форум в интернете», «трагичные книги» и «отсутствие семьи», а затем просто откидывает бумаги обратно на стол. — Это смех! — изнемождено выдает Хон, зарываясь в собственные ладони лицом. — У нас нет никаких доказательств. Я вам больше скажу, у нас нет даже полной информации о нем. Как звали его родителей? С кем он рос? Чем занимался до тех пор, пока не стал писателем или кем он там стал… — Это еще одна причина его подозревать, — добавляет масла в огонь Ким. Ничего особенного, это его, черт бы его побрал, заядлая привычка. — Он либо что-то скрывает, либо подчищает, чтобы мы о нем не сразу узнали абсолютно все. — Либо это смещение фокуса… — вкладывает свою мысль Чонин. — Смещение фокуса? — взгляд из-под очков падает на мальчишку, в ожидании пояснения. — Желание сместить наше внимание на поиск данных о нем, тем самым оттянуть момент, когда мы поймем, кто он есть на самом деле, а он за это время просто подчистит за собой, если где-то все же наследил, — не отрываясь от мужчины за стеклом ведет рассуждение, которое, к слову, Хон находит вполне разумным и впервые, начиная с самого утра, не верит своему чутью. — Нужно проверить все, — в голове гудят все процессы в поисках действительно подходящей теории. Хон встает, достает папку, закидывает в нее идиотские пару распечаток, совершенно точно бесполезные. — Если этот гений и правда рассчитывает оттянуть время, то всем своим видом нужно показать, что мы о нем нашли уже абсолютно все, даже в каком возрасте он впервые заговорил и какое слово умудрился сказать, — решает мужчина, добавляя в папку чужое дело и подписывает протокол. — Лишь бы он заговорил, — в спину уходящему детективу роняет Сынмин и попадает со своим комментарием в яблочко. Самое гнилое яблочко. Хон выдыхает прежде чем войти в допросную к мужчине, которого подозревают в убийстве по меньшей мере четырнадцати человек. Внутри полумрак, свет от лампы не позволяет идеально освещать помещение, а гадко-серые стены только добавляют унылости. Парень, мирно сидевший на стуле уже достаточно долго, утомленно поднимает голову на вошедшего и выпрямляется в спине, точно радуясь наконец с кем-то поговорить. Хон молча проходит к столу, за которым сидел Ли Минхо и садится напротив, всем своим видом показывая стойкость и непоколебимость. Мужчина за ним наблюдает с диким интересом, точно каждую линию, морщину, ресничку разглядывает и начинает слабо улыбаться одним уголком губ. К счастью, Джексон этого не видит, раскладывает папку с бумагами и протокол на столе, и лишь когда все наконец разложит поднимает голову на задержанного. — Долго меня здесь будут держать? — заметив на себе взгляд, сразу бьет в лоб вопросом подозреваемый. Его лицо красит растянувшаяся во все концы улыбка. Вопрос пусть и формулировкой походил на раздраженный выпад, но по поведению мужчины не сказать, что он утомлен или раздосадован нахождением здесь. Его словно ничего не тревожит, он в своей тарелке и некомфортно себя чувствовать здесь должен именно Джексон Хон. — До тех пор, пока вы не сознаетесь… — начинает устало инспектор, оглядывая фигуру перед собой. Мужчина выглядел молодо. Азиат с невероятно белой кожей, шоколадно-рыжими волосами, огромными, не характерными для азиатской внешности глазами и едва различимыми веснушками на носу. Очень недурен собой. Это и плохо. Все самые прекрасные на земле — падшие ангелы. — Для начала познакомимся, — не перестает разглядывать удивительной внешности азиата. Хон готов поклясться, что он ко всему еще и кореец по крови. — Мне не в чем сознаваться, — Ли Минхо не перестает улыбаться, глазами цепляясь за чужие, медовые напротив. — Разве что… — отвлекается на угол потолка демонстративно что-то вспоминая, — помню, когда я был в возрасте пяти лет, моей семье ужасно не хватало денег. Мы едва сводили концы с концами. Я был ребенком, а в местный ларек привезли желейные конфеты, которые мне при любых мольбах никогда в жизни не купили бы. Знаете, было так досадно, но я готов был к тому, чтобы просто смириться. Меня никогда не баловали, мне было бы не сложно просто обходить этот ларек, — черные глаза вновь переползли на Хона, прожирая в нем всю душу. — Но когда мои сверстники ежедневно хвастались передо мной сладостью я не выдержал. Мне было так грустно и досадно, что я расплакался. Слезы не помогли мне справиться с обидой, которую я испытал на своих родителей, потому не смог придумать что-то более гуманное и разумное помимо того, чтобы просто украсть одну жалкую конфету. Поэтому я пошел и украл одну, пока продавец выдавал кому-то сдачу… — улыбка постепенно начала слазить с лица, а глаза все также сверлили, и Джексону от этого взора становились беспричинно тяжело. — Признаться, я за свой проступок уже ответил перед родителями по всей их строгости, но я до сих пор сожалею. И если это то, что вы ожидали от меня услышать, то я готов понести ответственность за такой страшный проступок. За мой самый черный грех, — вновь дергает уголком губ в улыбке. Детектив Хон на это чистосердечное признание реагировал с удивлением, жестко подвиснув. Чужой взгляд заставил волосы на спине встать дыбом, а мозг перестать быстро воспринимать информацию. — Господин Ли Минхо, вы не в том положении, чтобы шутить… — хмурится Хон, проснувшись от недолгого оцепенения. Пожалуй, это была единственная фраза, которую утомленный второй ночью без сна мозг умудрился выдать в текущем порядке вещей. Это чертов Ли Минхо, определенно чувствует свое превосходство над ним, да и не только над ним, но и над всем полицейским участком вместе взятым. — Надо же… мое имя вы знаете, а я ваше — нет. Печально это все… Некрасиво как-то, — дует наигранно губы. — Поймите, я прекрасно знаю, что вы не можете держать меня здесь более двух часов. У вас осталось от силы пятнадцать минут на интересующие вопросы, — лицо приобретает серьезность, холодность. — Вы слишком самоуверенны… — складывает руки в замок Хон, принимаясь с вызовом глядеть на парня. — Это может плохо сказаться на вас однажды, — заглядывает в огромадные глаза напротив, точно на дно чашки, после выпитого кофе. То ли гадать пытается, то ли из-за чистого любопытства рассматривает. И в глубине сознания как будто что-то начинает шевелиться, щекотать углы памяти, но все это настолько спрятано и утаено, что в голове так ничего и не возникает. Ни образ, ни картинка, ни дата, ни даже отколовшийся кусочек пазла. — Самоуверен? — хмыкает. — Вы заблуждаетесь… В этой комнате нет ни одного самоуверенного человека. Только блефующие без конца слабаки, — голос хриплый, от части даже гипнотизирующий. В мгновенье, когда Джексон на чужие слова прыскает смехом, задержанный, долго не раздумывая, тянет папку на себя, пробегает глазами по верхней строчке на обложке. А затем хитро-хитро улыбается. Детектив на это действие реагирует с внезапным приступом раздражения, ведь это особый уровень нахальства со стороны подозреваемого. Хон без какого-либо сомнения, вырывает из чужих точно фарфоровых рук свое собственное и подскакивает с места, чуть ли не переворачивая стул. — Что вы себе позволяете?! — сдержав желание буквально закричать, выдает Джексон, захлопнув папку. — Дже Хон, значит? — вскидывает бровь Минхо. — Что? — не понимает мужчина, все еще сильно злясь на такую распущенность задержанного. Какого черта он вообще задает какие-то вопросы. Это он должен задовать ему кучу вопросов. Именно в эту секунду в голове начинает зарождаться мысль о том, что вся эта сцена специально спровоцированная ради спора, благодаря которому Ли Минхо потянет время. — Не может быть… Хан Джисон, мальчик с рыжей головой и старым одеялом в черно-коричневый цветок стал совсем другим! — выдает и улыбается. Ядовито. Страшно. Пугающе. Кажется у Джексона теряется на секунду все дыхание. Он по-настоящему перестает дышать, легкие не вбирают в себя кислород, сердце не насыщается необходимыми ему соединениями, а мозг не получает сигнал. И теперь из памяти действительно что-то начинает возрождаться. И это «что-то» совершенно не милое, не прекрасное, не радостное. Его форма пугает, а объем забытого начинает давить на виски. — Откуда вы…? — пугается не на шутку Хон. И все это, лишь от одного тихого упоминания о своем прошлом, о куске из того отрезка жизни, который он так благополучно стер из своей жизни, стер с помощью наждачки, оставив на черепе огромный шрам. — Маленький, запуганный котенок надел маску грозного волка и ринулся вылавливать бездомных животных, когда-то ряды которых занимал и он сам. Своей личной избитой персоной, жалобно просящей его пожалеть, — выдает с долей наигранности, а затем натягивает за концы на лицо хмурость. У Джексона начинают дрожать колени. — Кто ты такой? — лицо искривлено болью, рана в сердце раскрылась, заливая все органы кровью. Голос у Хона дрожит. — Кто ты, блять, такой?! — от ужаса злится, хотя на деле готов разрыдаться прямо здесь, свалившись на пол в диком припадке и конвульсиях. — Ли Минхо, детектив. Порой я бываю очень впечатлительным сказочником. Я писатель, вы знаете? Это обстановка, кидающая меня в стресс, заставляет кровь в голове бурлить. Даже возбуждает. Интимная обстановка, — выдает на полном серьезе, а затем срывается на тихий смех. Смех, который эхом расходится по ушной раковине, разрывая все нейронные связи в мозгу и заливая все кровью. Кажется, Хон больше вообще уже ничего не слышит. — Откуда ты знаешь, что мое имя — Хан Джисон? — сухими губами спрашивает Джексон, ощущая, как близок к нему настоящий припадок. — Погодите… — хихикает Ли, суживая глаза. — Вас и правда зовут Хан Джисон? — с долей изумления вновь заваливается на спинку стула. — Вот это удача, — издает очередной смешок. — Откуда ты знаешь, сученышь?! — бьет кулаком по столу Хон, в край выходя из себя. — Это имя было на могиле одного паренька, мимо которой я проходил сегодня утром на кладбище… Он умер из-за кровоизлияния в мозг в пятнадцать. По нему никто не скорбел. Он сдох подобно собаке, семнадцать лет назад. Один. В густой траве. Умирал из-за синяков, расколоченных в тряпку органов. Его глаза заливала горячая вязкая кровь из разбитой брови и лба. Запах металла стоял точно густым смогом. И никто! — резко приближается к столу корпусом. — Никто не пришел его спасать! — с каждым словом повышалась интонация голоса, в конце Минхо уже перешел на крик. Самый настоящий. Злой, наполненной долго-долгой, тянувшейся густой нитью сквозь года обидой, напоминающей чан с кислотой, который разом вылили на голову Джексону. — Кто ты такой, ублюдок! — Хон срывается окончательно, вытаскивает пистолет из кобуры, мгновенно срывает с предохранителя и приставляет парню прямиком в грудь, надавливая всем своим весом на него. Рука держит того за воротник черной льняной рубашки. Высасывает всю душу своими черным глазами, в которых нет ничего, кроме опьяняющего сердце и пугающего разум сумасшествия. Минхо нет дела, что с ним сотворят. Он знает, что ничего страшнее прошлого с ним не произойдет. Парень не пугается ни холодному дулу пистолета, с нажимом оказавшемуся возле его сердца. Ли просто смеется, не переставая прожигать в глазах детектива огромные ямы страха и ужаса. А главное непонимания. Минхо любил это чувство. Чувство собственного превосходства. Ли любил быть первым. Тем, кто всегда знает чуть больше остальных. — Что ты знаешь, чудовище… — шипит через зубы, надавливая тому уже на горло своей свободной рукой. — Кто ты такой! — скулит от переизбытка чувств в глотке. И в ответ получает лишь едкое пламя в чужих глазах. В допросную с шумом вбегают парни. На их телодвижения Джексон не реагирует от слова совсем. Ему плевать, что вокруг него происходит, его интересует лишь этот четов психопат, который знает о прошлом слишком много. Сынмин с трудом пытается оттянуть Хона, так отчаянно вцепившегося в задержанного своими трясущимися от частых нервяков руками. — Дже Хон! — вопит Ким. — Оставь его в покое! — пытается оттянуть коллегу он. Чанбин так вовремя подлетевший с другой стороны, уверенно отцепляет от чужой шеи кисть Джексона. Но тот еще увереннее целится пистолетом, желая продырявить тело неотёсанного утырка, упоминающего слишком многое. Слишком давно забытое и лично засекреченное от посторонних лиц. — Откуда ты вылез! — трясется от накатившей на него истерики Хон, махая оружием, и стараясь всеми силами вырваться из схвативших его рук Сынмина, ненависть к которому возросла сегодня еще больше. Еще больше сомнений породила их встреча. — Дже Хон! — влезает перед пистолетом Со. — Хватит! — прикрывает собой фигуру Минхо, хищно ухмыляющегося в данный момент. Ли Минхо определенно нравится весь разыгравшийся концерт, он с любопытством наблюдает. Глаза лезут в душу к Джексону, вырывают сердце, скручивают желудок и разрушают защитную оболочку в мозгу. Хон умирает. Снова.