Ты в безопасности

      Крепко вцепившись в руки друг друга, они бегут по узкой тропинке вдоль ручья, то и дело обгоняя друг друга. Один весело смеётся, а другой со страху лишь хватку усиливает и чуть ли в ногах своих не путается, покрываясь мурашками, стоит только обернуться на секунду назад и взглянуть на небо, что заволокли иссиня-чёрные тучи.       — Арс! — Кричит Шастун, загнанно дышит, спотыкается о камушек, но удерживает равновесие, делая шаги больше, хотя, казалось бы, куда? — Я сейчас от адреналина откинусь!       — Погоди, чуть-чуть осталось! — Попов тоже отвечает громко, оборачивается и ловит взглядом молнию, после которой через секунду следует гром. — Нет, смена маршрута. Мы к баб Нине.       Антону уже всё равно в этот момент, куда они, зачем и почему. Главное — спрятаться быстрее, укрыться от самого страшного явления, что с самого детства его пугает. Помнится, как-то бабушка объясняла, что ничего страшного нет: ветер и ветер, молнии и молнии, гром и гром. Даже выводила как-то маленького Антошку во двор деревенского дома, чтобы тот посмотрел, удостоверился, что бояться тут совсем нечего. Но тогда Шастун чуть ли не в обморок упал от нескольких вспышек подряд, которые словно окружили их участок и танцевали вокруг своё змеиное танго.       Конечно, парень понимал, что он в безопасности, когда находится дома, когда укрылся где-нибудь в бане или сарае. В безопасности здесь и сейчас, потому что Арсений крепко держит его руку и тянет за собой. На лице ведь ни капли страха, поэтому Шастун и верит, пытаясь не оглядываться, чтобы не видеть устрашающую картину, что с каждым сильным порывом ветра становится всё мрачнее.       Тропинка заканчивается, они сбегают по железному мосту через ручей и стучат в калитку первого попавшегося дома, что стоит на самом углу улицы. Этот участок всегда приносит только приятные воспоминания. С самого детства Антон там с одноклассником гулял, все уши Попову прожжужал про прекрасных людей, живущих там, а Арсений только потом, спустя много лет, узнал, кто же такая эта баб Нина и что это за Марк, про которого Шастун постоянно рассказывает.       — Ещё немного — и нас можно будет х-х-хо-о! — Антон вздрагивает от сверкнувшей молнии и хочет уши руками закрыть во время раската, но понимает, что если ладонь Попова отпустит — погибнет на месте от страха. — Арс, мы в ловушке! Нам домой надо! Тут никто не откроет, у бабы Нины со слухом плохо! Нам домой надо!       Шастун дёргает Попова за руку, кричит с закрытыми глазами, носом шмыгает, чувствуя, как дождь начинает не просто накрапывать, а словно выливаться из включенного на полную мощность крана.       — Мы точно промокнем до нитки, нам до дома бежать минут десять, но мы не успеем. Баб Нина!       — Иду! — Слышится не старческий голос, а детский. Видимо, внук первым услышал возгласы и стук и поспешил открыть.       Глаза расширились от удивления, рот приоткрылся в вопросе, но мальчик решил, что лучше всё это оставить на потом, когда все будут в тепле, сухости и безопасности.       — Найдёшь для нас местечко? — спрашивает Арсений и после кивка устремляется за пацаном, за руку Антона тянет и вскоре чуть ли не в три погибели складывается, проходя через крохотную для его роста дверь в такой же крохотный домик. Ну, конечно, для них с Антоном крохотный. Мальчик туда проходит без проблем за гостями, закрывает дверь и удивлённым взглядом смотрит на двух идиотов, что дух перевести не могут, устроившись на чёрном кожаном диванчике.       — Дядя Арс, дядя Антон, а вы откуда такие? — спрашивает наконец мальчик. — Почему вы не дома сидите в такую погоду?       — Ох, Марик, ты бы знал, чего у этого дяди Арса в голове и жо… — Антон осекается и только сейчас замечает, что всё ещё крепкой хваткой держит Арсения за руку.       — Шило в заднице? — Весело спрашивает Марк.       Антон кивает, улыбается, но через секунду затыкает уши руками, носом в плечо Попова утыкается, жмурясь до белых пятен перед глазами. Раскат грома такой, что маленький домик слегка трясётся. Или это так дрожит Шастун, что вокруг всё дребезжит?       — Я решил погулять. Но не рассчитал погоду. Хотел остаться подольше под ивой у реки, но Антон дёру дал. Ну и я потом понял, что сейчас тако-о-о-ое начнётся… Вот мы и тут.       Марк понимающе кивает и смущённо отводит взгляд, переводя его в окно, где то и дело сверкают молнии, золотистыми змеями расползаясь по небу. Одна от другой отходит, выползает, в разные стороны они расходятся. Кажется, что сейчас одна врежется в дерево, оставив после себя пепелище.       — Я щас от страха кони двину, — шепчет Шастун еле слышно.       — Спокойно. Ты чувствуешь себя в безопасности рядом со мной? Да? Вот. Я тебя в обиду никакой грозе не дам. Никаким молниям, никакому грому. Тихо, мой хороший, тихо. Я с тобой, рядом. Помнишь, когда мы в лифте застряли, ты тоже боялся? — Арсений приобнимает Антона за плечи, прижимает к себе, чтобы ближе, теснее, на Марка кидает быстрый взгляд. — Так вот. Всё же хорошо закончилось, да? И сейчас всё хорошо кончится. Вот увидишь! После грозы всегда есть радуга. И она будет. Ты только потерпи, чуть-чуть совсем. Скоро всё закончится.       Антон жмётся к Арсению, чуть ли не все конечности на него забрасывает, носом уже тычется в изгиб шеи, дрожит как осиновый лист, продолжая хмуриться и закрывать уши ладонями — лишь бы не видеть и не слышать этой ужасной грозы, что заставялет внутри всё сжиматься. Сердце колотится быстрее, противные мурашки бегают по телу, в голове паника, мысли о том, что может случиться в такое ужасное природное явление. Тревожность повышается, стоит только картинкам всплыть в голове, поэтому Антон слегка отстраняется, взглядом обводит лицо Арсения. Проходится по манящим розовым губам, что каждое утро оставляют лёгкий поцелуй. Затем перебегает на нос, на который любит легко нажимать указательным пальцем и говорить: «Динь-дон, можно Арсения вытащить на пару минут из реальности?». А потом, выше, глаза. Красивые, голубые. Успокаивающие. Покажите же Шастуну человека, который сказал, что зелёный цвет успокаивает. Парень готов рассмеяться ему в лицо и показать, что на самом деле является олицетворением умиротворения.       — Какой твой любимый цвет? — спрашивает Попов тихо и предрекает попытку Шастуна повернуться на очередной громкий звук. — Не отвлекайся. Любимый цвет, Антош.       — Голубой, — шепчет он слегка дрожащим голосом.       — Почему?       — Твои глаза потому что. Я такой цвет видел, когда ехал на машине по полям. Тогда колосья жёлтой пшеницы тянулись вверх, к солнцу и невероятно голубому небу, на котором ни одного облачка не было. И теперь у меня небо ассоциируется только с твоими глазами. Такими же спокойными, красивыми, — Антон нервно облизывает губы, после поджимает обе.       — Мои глаза тебя успокаивают? — переспрашивает Арсений, Шастуна берёт за руки и удивляется, как же Марк всё ещё смотрит в окно, когда тут, прямо около него, разворачивается такая романтичная картина, с которой только срисовывай и на выставки вешай.       Антон кивает, не в силах больше говорить. Он молча смотрит в голубые успокаивающие глаза, которые его манят, размазывают. Взгляд перестаёт фокусироваться, а пальцы лишь крепче на чужих сжимаются.       Уже и грозы не существует. Нет молний и грохочущего грома. И целого мира нет. Только один человек с голубыми глазами, что ласково улыбается, одну руку убирает, чтобы провести её по волосам Антона, спутанные кудри попытаться разгладить и пряди за ухо заправить.       Не существует ничего, кроме этого момента, который Антон хочет навсегда запечатлеть в своей памяти, распечатать на принтере и поклеить в квартире вместо обоев.