all the good boys go to hell.

***

      Холодные пальцы пробегаются по ряду застёгнутых пуговиц, поочерёдно освобождая каждую из собственной петли. Крылья белой рубашки понемногу обнажают неестественно мраморную кожу на чужом животе, а Рики упивается её видом и скользит остриём языка по собственной нижней губе. Ледяную ладонь укладывает на прикрытую грудную клетку и выискивает сердце — оно, слетевшее с катушек, аномально быстро разбивается о рёбра и терпко ощущается под пальцами. Нишимура усмехается и приподнимает обмякшее тело за лопатки.       — Сону-я, ты боишься меня? Не нужно. — Подушечками пальцев обводит припухлые щёки и перебирается к уголкам глаз, сверкнувшим первыми стеклянными бусинами. — Покажи мне свои крылышки, я очень хочу их увидеть.       Сону лишь мотает головой, скидывая чужие пальцы с лица, — только вот он безвыборочно себя топит в чужих словах, в чужом голосе, бьющимся о виски приятной болью и невыносимой безысходностью. Он плавится под чужими прикосновениями и цепляется пальцами за белые простыни, стараясь не потерять рассудок окончательно.       — Сону-я, — нарочно тянет последнюю гласную и склоняется ближе, опаляя жаркой духотой подбородок и сладко прикусывая столь желанную кожу. По вкусу — сахарно, как и все ангелочки; очень сладко. Только вот страх подпитывает чужой привкус ароматами терпкого цитруса и невыносимой мяты, который всегда пахнет Сону при встрече с Рики.       — Не покажу. — Силы в нём теряются сразу же, как только в чужих глазах лоснится алое пламя, вызванное особым азартом и таким резким отказом. Рики не любит, когда ему говорят «нет», а особенно не любит улавливать это слово с любимых уст.       — А я заставлю. — Еле ощутимые клыки впиваются в шею, а мягкие губы уничтожают прежнюю мраморность кожи, оставляя лиловые пятна, пока ещё не успевшие появится. Но всё те же губы, изранившие Сону не один раз, осторожно целуют пульсирующую венку на шее и влажно прикасаются к кадыку, надавливая. Киму кажется, будто такое простое действие заставляет его задыхаться и продолжает топить его в чужой постели и в чужих ласках.       Раздвинув крылья рубашки, Рики любуется чистой кожей и обрисовывает пальцами рёбра, оторвавшись от шеи. Грудную клетку и живот трогать не спешит, не старается их запачкать столь бессмысленными пятнами, в которых нет ни капли его настоящих чувств. Он выражает их иначе, как полагается прочим демонам.       — Сону-я, я тебе нравлюсь, и ты даже не сможешь сказать, что я лгу. Ты позволяешь мне тебя касаться, а сердце у тебя вовсе не от страха бьётся так быстро. Я тебе очень нравлюсь, — губы вновь касаются светлой шеи и оставляют пару влажных следов, пропахших жжённым деревом и корицей.       Рики замечает за собой одну странность, которую больше не пытается скрывать: Сону делает его мягче от и до, исправляя до покладистого щеночка. Только вот демона априори нельзя изменить полностью, а подчинить — тем более. Можно мгновенно взять вверх над его разумом — и то, если совсем повезёт.       — Покажи крылышки, а, — щебечет Нишимура и осторожно прикусывает вычурные ключицы, надавливая языком на созданные худобой ямочки подле них. Пальцами зарывается в волосы, несожжённые никакой краской и до сих пор хранящие в себе натуральный оттенок, и слегка оттягивает, заставляя чужую голову опрокинуться на подушки окончательно.       — Ни за что.       — Они не появятся сами, Сону-я, позволь мне на них посмотреть.       У Сону в голове что-то плавится, будто бы находясь под особо высокими давлением и температурой, но он готов признаться самому себе, что ему слишком горячо от чужих прикосновений, а нишимуровы губы и вовсе оставляют незаметные наяву, но различимые в мыслях ожоги.       Вместо привычных мыслей в черепной коробке появляются некие думы о ближайшем будущем и что-то такое, что обнажает все его желания и правду, которую Ким отчаянно пытается скрывать ото всех — даже от себя — по сей час.       Совсем немного отпрянув от мраморного тела, Нишимура оглядывает его вновь и совсем не ожидает, что ангелочек посмеет подняться с кровати и так быстро оказаться на чужих бёдрах. Это выбивает из колеи, но выстраивает в голове новый план действий.       Просто в этот раз слабым везёт — Сону лишь на мгновенье берёт власть в свои руки и, напоследок смирившись со своими ужасными мыслями, обводит острое лицо ладонями. Этот незначительный жест помогает обдумать собственное решение вновь и углубиться в последствия, которые практически перестают волновать.       Пока Нишимура просто смотрит в ответ, не предпринимая очередную атаку прикосновениями, Сону осторожно наклоняет голову к собственному плечу и мягко прижимается к чужим губам своими, оставляя на розоватой коже ожог. Вновь.       Сону помнит лишь единственный их поцелуй, который можно сравнить лишь с ребяческим чмоком, не значащим ничего, кроме благодарности. Да и всё это было сделано в качестве прощания после вечерней прогулки — всё ещё не устаревшая классика.       Этот же поцелуй, вероятно, окрыляет, не так ли?       И ведь в буквальном смысле: Киму приходится отпустить руки с чужого лица, чтобы помочь рубашке, которую тянут мягкие крылья, расправляющиеся на спине, соскользнуть с плеч. Они появляются неспешно, будто разделяя некий страх своего хозяина, и красуются за спиной блестящими перьями, покрытыми жемчужной дымкой.       — Вот умница, — завидев то, что ему было так жизненно необходимо, Нишимура осторожно целует в уголок губ, но отрываться окончательно не спешит, пренебрегая собственным неудобным положением.       Из заднего кармана брюк выскальзывает отцовский кинжал, так любезно вручённый на совершеннолетие несколькими годами ранее, — паучьи пальцы подбирают его с особой осторожностью, боясь создавать лишние телодвижения и беспокоить Ким Сону, уверенно хватающегося за чужие плечи, объятые шёлком рубашки.       Серебряное лезвие, сверкнувшее в еле ощутимой темноте, Сону замечает легко, но не понимает, что это за предмет, — серебро ангелам не делает больно, потому волнение практически сходит на нет.       Нишимура мягко прикусывает чужую губу, заранее стараясь приглушить адски-терпкую боль, а после прикладывает кинжал к лопаткам, стараясь делать всё интуитивно, — так, как подсказывают руки и сгоревший в чувствах разум. Мраморные плечи дёргаются от прохлады, но их обладатель продолжает целовать горячие губы, оставляя на себе новую порцию слепых ожогов и доводя свои эмоции до истлевшего предела.       Корень первого крыла найден острым предметом, а Нишимура выдыхает в чужие губы, готовясь к приливу волны удовольствия от содеянного. На кинжал надавливают пальцы, хватаясь крепче и обрамляя его теплом, явно не помогающим справиться с волнением. Крылья у Сону невероятно бархатистые, пусть и рельеф перьев ярко чувствуется, они ухоженные и белые-белые, что аж тошно, — на языке практически замечается этот уродливый привкус.       Нишимуре не жаль — ни капли. В его действиях и мимолётных поглаживаниях нет толики успокоения или поддержки, ведь он знает: так будет лучше. Сколько бы Сону ни отрекался от собственной участи, она настигает его понемногу и расправится с ним прямо сейчас.       Лезвие входит в корень крыла и пронзает спину невыносимой болью, а разум — скорой потерей сроднившейся части тела. Сону приоткрывает губы и смыкает липкие веки с влажным веером ресниц, позволяя стеклянному отблеску покинуть уголки глаз. Слёзы у него почти хрустальные — Рики клянётся, что слышит звон при каждом их падении на собственную рубашку, и ненароком наблюдает за мокрыми полосами.       Ему чертовски нравится.       С успокоением он целует кимовы губы, надавливая на лезвие сильнее и практически лишая Сону своего крыла, больше похожего на ненужную тяжесть в его теле, которую всегда приходится прятать. Он позволяет себя кусать в качестве некой мести, терзать пальцами собственные плечи до возможных синяков, и надавливать бёдрами на свои, чтобы унять никчёмную боль.       Некогда мягкое и бархатистое крыло с жемчужным отливом перестаёт быть таковым — черствеет, гниёт и осыпается этими перьями прямо на постель, теряет форму и остаётся на нишимуровых пальцах мерзкой кашей, которую юноша откидывает за пределы кровати. Но от багрянца, сосредоточившегося на чужой спине, он не отказывается, улыбаясь и радуясь горячей температуре, так приятно сжигающей пальцы.       Слёз становится больше, а удовольствие от них возрастает в геометрической прогрессии — Нишимура просто безмерно счастлив от собственных действий и не может это скрывать, пусть Сону бьёт его по спине и даже пытается оттолкнуть. Несмотря на это, Ким сам пытается успокоиться и целует-целует-целует до тех пор, пока губы не начинают терять пухлый контур, размазываясь от многочисленных прикосновений и тонкого слоя слюны.       От второго крыла Рики избавляет ещё мучительнее, не желая давать той ласки, которой даже не спешил избегать в самом начале, — он лелеет Сону и относится к нему бережно, но натура демона въелась в черепную коробку с самого младенчества, потому не даёт покоя, уберегая Рики от ангельских повадок. Пусть поцелуи у него аккуратные, пальцы окровавливают всё, что есть в округе, и так позорно пачкаются алыми полосами, не желая отмываться.       Нишимура ни за что не поспешит отмаливать грехи и отмывать свой позор, которым питается всю жизнь. Это рутина и привычка, от которых, увы, даже Сону не поможет избавиться.       Когда бесформенное нечто второй раз опадает прямо в руки и разваливается на перьевые составляющие, Рики со спокойной душой отпускает его и оттряхивает ладони, будто бы только-только помог избавить от чего-то действительно ненужного. Он чувствует, что поступает правильно.       Мраморные плечи, давно обнажённые снятой рубашкой, неистово дрожат при осторожных поглаживаниях на спине, а Сону просто-напросто сносит крышу от банального осознания своей непринадлежности к ангелам и от той боли, которая пока не приносит ему должного удовольствия. Но он знает: это от и до удовлетворяет возлюбленного, которого называть так тяжело, — не из-за своего поступка, а потому что язык просто не поворачивается такое сказать. Что-то в духе общественного устоя о том, что ангелы и демоны — противоположности, у которых свидания могут быть только во время военных действий (увы, встречаться иначе просто не положено).       Солёные и липкие губы отрываются от нишимуровых, а аккуратные зубы их прикусывают, пытаясь остановить прежний яркий поток стеклянных очертаний, пробежавших по щекам. Сону не спешит размыкать подрагивающие веки, позволяя глядеть лишь на слипшиеся ресницы, — и Рики подбирает эту возможность, словно брошенного на улице котёнка, а после осторожно целует прямо в закрытый глаз и переходит к переносице.       — Сону-я, посмотри на меня, — просит осторожно и терпеливо ждёт, ибо сам понимает, насколько шокирующим является это событие. Он с трепетом в безжалостном сердце оглаживает дрожащие плечи, усаживает ослабшее тело на простыни и даже не волнуется за то, что они обильно покрываются чужим, ангельским, багрянцем. — Я знаю, что ты не любишь показывать заплаканные глаза, но позволь мне их увидеть.       — Разве я тебе не многое позволяю? — налитые паутинами вздувшихся капилляров глаза показываются довольно резко и грозно, но во взгляде читается прежняя любовь, от которой Сону больше не в силах убежать. Он двигаться даже не пытается, позволяя Нишимуре держать самого себя за талию и снова поглаживать до сожжённой кожи.       Вопрос Сону остаётся висеть бесхозной тряпкой в воздухе, ведь ответа на него не следует — Рики лишь кратко усмехается и приподнимает всего один уголок губы, довольствуясь таким состоянием Кима: красные глаза, красные щёки и нос, красные от прикосновений плечи и талия, красная от излюбленной крови спина.       Нишимура без ума от красного цвета, особенно в тех случаях, когда таковой преобладает на любимом теле ангела, покрытого сплошным мрамором.       — Я люблю тебя. — Сону, не в силах ответить, слабо кивает головой и как-то безжизненно валится спиной на простыни, позволяя им запомнить его кровавые отпечатки тех двух полос, в которых когда-то красовались жемчужные крылья. Красивыми они были, однако.       Нишимура действует быстро — он ведь готовился и знал, к чему приведёт подобная реакция тела на потерю крыльев. В ящике находит несколько рулонов плотного бинта, выкупленного в специальном магазине для летающих, приподнимает слабое тело и просит держаться за плечи, чтобы не упасть снова, — Сону его слушается и хватается за шею, потому что боится, что пальцы с шёлка просто-напросто соскользнут.       Разум у Кима настолько повреждённый туманностью и неясностью происходящего, что даже не пытается отложить в памяти ту нелепую заботу и помощь, которую ему оказывают, оставляя тканевые полосы на спине и груди. Нишимура бинтует плотно, не позволяя крови вытекать в таком обильном количестве, что и прежде, а после завязывает на спине бант, вероятно, имитируя бывшие крылья, погибающие за пределами кровати.       С заботой покончено — Нишимура позволяет чужому телу вновь упасть на окровавленные простыни, а сам нависает сверху, очень желая утолить жажду, вызванную напряжением ниже пояса. Ему всё ещё доставляет удовольствие тот вид, который открывается пред ним: божественное существо, утерявшее прежнюю силу, алая ткань под ним и его трясущиеся руки, так отчаянно перебирающиеся на угольные, всё ещё застёгнутые крылья нишимуровой рубашки.       Тёплые пальцы пробегаются по ряду застёгнутых пуговиц, поочерёдно освобождая каждую из собственной петли. Крылья чёрной рубашки понемногу обнажают чертовски подтянутое тело с чуть загоревшей кожей грудной клетки, а Сону охотно упивается этим видом и скользит остриём языка по собственной нижней губе.       Ему тяжело соображать на увешенную болью голову, но он точно различает среди этой боли ту толику возбуждения, которая таилась в животе с самого начала и пряталась где-то в пустом желудке, сейчас наполненном кислой обидой, которая вот-вот пройдёт и убежит из тела через слёзы, вызванные наслаждением.       — Всё ещё способен на пошлости, Сону-я? Готов окончательно потерять ангельскую натуру?       — Мне терять больше нечего. — Пальцы мгновенно ощупывают плотную ткань брюк, а после находят заветный серебристый замок, плавно скользящий по молнии и оказывающий внизу безбожно быстро. Сону чуть стягивает чужую вещь с худых бёдер и даже сквозь чёрное бельё замечает причину своего неудобного положения, в котором находился ранее (сидя на нишимуровых бёдрах). — Потерял всю свою совесть у тебя в квартире.       Рики лишь усмехается и убирает чужие руки от своего паха, пока не позволяя настолько сильно владеть собственным телом; ему проще будет вести и давать Сону необходимые им двоим направления, потому собственные пальцы он глухо прячет на мраморных тазовых косточках, а после стягивает с вялых бёдер штаны, пропитавшиеся позади кровью и закреплённые лишь благодаря тугой резинке. Забавные отпечатки от её складок красуются на животе, а Нишимура спешит поцеловать каждую ребристую полосочку, оставляя неспешные влажные следы и умудряясь прятать подушечки пальцев в каждой неглубокой ямочке.       Сону замирает на месте, наслаждаясь нежностью, которую Рики всё же успевает перенять и которую сейчас использует в огромном количестве, действительно отличающимся своими размерами.       Любви в его действиях ирреально много — сколько бы он ни пытался наслаждаться болью, он сдаётся перед этим ангелом и охотно питает все тёплые чувства к нему, даже не скрывая. Больше не скрывая. Нишимура клянётся, что на сегодня отрезанных напрочь крыльев ему будет достаточно для того, чтобы потешить своё нутро.       Сону другой — ему нужно обилие заботы и чувства, которые распирают обожжённые рёбра и толкаются всё сильнее, ломая все кости в грудной клетке.       Бельё тоже сползает с бёдер при помощи Рики, обнажая столь желанное тело и все его грешные желания, о которых категорически нельзя было мечтать, только вот Ким почему-то позволял себе многое, потому правда думал и ненароком представлял.       Сейчас же колени дёргаются от сотворённых наяву желаний, а Сону, явно не готовый к такому, с трудом поджимает колени к себе и руками цепляется за мокрые простыни, наплевав на сохранность своих рук в чистоте. В следующее мгновенье эти колени опускаются обратно, а по голеням проходится пара дорожек поцелуев, оставляющий за собой лишь осадок в виде приторного привкуса на языке.       Сону чувствует себя чертовски хорошо.       Нишимура раздвигает чужие ноги и осторожно проходится пальцами по чувствительным участкам, выявленным совершенно случайно — мимолётными прикосновениями во время просмотра какого-то фильма, — а после целует в губы, мягко размыкая их собственным языком и облизывая их уголки, отдающие привкусом молочного печенья. Очень нежно.       Окровавленные пальцы Сону находят себе место на чужих щеках и поглаживают острые скулы, вызывая лёгкую дрожь в нишимуровых руках, — по его шее плывут лёгкие волны мурашек от особой ангельской нежности и очаровательности, а Рики еле справляется с тем, чтобы не прикусить чужую губу, мол, «хватит».       Демону хочется понежиться в родных прикосновениях, так редко перепадающих ему.       Сону неприлично громко вскрикивает, когда длинные пальцы, мимолётно облизанные языком, погружаются в тёплое нутро, явно избегая того напряжения, скопившегося совсем близко к прикосновениям, а после покрывается румяными пятнами, осознавая одну простую вещь: его поймали.       — Ты хорошо растянут, Сону-я. Давно мне стоило избавиться от твоих крыльев за такое, — с ядовитой усмешкой, вызывающей у Кима лишь желание возразить, но размашистые толчки мешают говорить и отбирают эту способность на некоторые мгновенья.       Нишимуровы пальцы скользят свободно и не встречают препятствий в виде девственной узости, а после тонут лишь сильнее, позволяя Рики отыскать пульсирующий внутри комок нервов, — обилие смазки позволяет облегчить восприятие толчков, а длина пальцев — насладиться ими сполна.       Весь пах горит от переизбытка приятных ощущений, а губы — от пылких поцелуев, растирающих контур припухших губ, практически перестающих иметь тот по-детски молочный привкус, — металлические нотки отлично ощутимы кончиком языка, чему Нишимура невероятно рад. И эта радость отражается не только в действиях, но и во взгляде, покрытом кофейной гущей.       Обнажённые шея и плечи осыпаются поцелуями так, словно осыпаются японским дорогим бисером, выделанном с особой точностью в пропорциях, — на каждый поцелуй уходит одинаковое количество любви и каких-то других приятных чувств, пеплом оседающих в ямках, вызванных худобой тела Сону.       Изнутри Ким просто сгорает, не сдерживая собственный позыв кричать и раздирать глотку до той поры, пока щекочущие её стоны не сорвутся с губ и не ударятся о стены просторной комнаты, антураж которой давно утерян из виду. Сону больше никуда не смотрит, сосредотачиваясь лишь на возлюбленном и на глазах, закатывающихся лишь по причине адского удовольствия, текущего по венам, — его путь всегда один: до живота и ниже.       Чужие пальцы как-то правильно ощущаются внутри (свои, обычно, ощущались иначе и совсем не так приятно), но когда их критически не хватает, Сону недовольно вскрикивает и приподнимается на локтях, пока на это хватает силы, отобранной так внезапно. Нишимура не спешит его огорчать, потому помогает самому себе обнажить собственное тело, укладывая вещи в сторону, а после льнёт ближе, позволяя двум телам долгожданно соприкоснуться.       Обнажённые участки и правда горят, а Сону клянётся, что на его теле больше не остаётся живого места, так и не зацелованного, не потроганного и не укушенного, — каждый участок его тела принадлежит Рики, решающему, что с каждым делать. Сону почему-то спешит позволить ему всё.       Ноги предательски выдают то сладостное желание, кое концентрируется лишь в животе и нигде больше; грудная клетка, всё ещё спрятанная за тканевым бинтом, поднимается аномально быстро и разрывается от желания убрать препятствие для дыхания; Ким же охотно просит большего, но делает это крайне молчаливо, не пытаясь разрушать тишину, — горло чуть саднит лишь от тех влажных движений, отдающих в памяти хлюпающими звуками.       Ангельская плоть бьётся о мраморный живот, покрытый лишь мягкими поцелуями, ведь Рики не спешил оставлять бесчувственные пятна на нём; истекает природной смазкой и пачкает два тела сразу, вынуждая Сону просить больше ласки и потираться еле функционирующими бёдрами о чужие. Нишимура намёк понимает, потому осторожно усиливает трение и лично отдаёт себя в эти ощущения, некогда преследовавшие его наедине с собой и своей рукой. Но сейчас всё в разы лучше — хоть убейте, но он будет твердить об этом вновь, если вдруг речь зайдёт об ангельско-демонской близости.       Подцепив собственный член, так и не объятый латексом, пальцами, Рики мягко толкается внутрь растянутого нутра и вновь не ощущает того сопротивления, о котором когда-то грезил, — ему бы хотелось полакомиться сладкой девственностью, которую ангелы сохраняют как можно дольше, и он будет это делать, но без тех ожиданий об узости и слезах, возбуждающих ещё больше.       Внутри Сону очень тепло и становится невыносимо жарко, когда податливые стенки давят и вынуждают двигаться — даже позволяют задать определённый темп, наверняка подходящий для обоих юношей, сейчас находящихся на грани своего наслаждения. Ким опрокидывает голову назад, цепляется зубами за губы, терзая их сильнее прежнего, а после широко открывает рот — Рики толкается сильнее и наобум, позволяя плоти касаться нервов, собранных в единое целое внутри ангельского тела; двигается рвано и заполняет нутро равномерно, растягивает стенки вновь и вновь.       Сону теряется, когда движения в дьявольской манере грубят и заставляют коленки подрагивать в попытке оказаться рядом, но между бёдер Нишимура, — так просто и так скоро у них не получится воссоединиться, как бы сильно Ким ни хотел этого.       Оба черпают подгоревший воздух, давно наполненный концентрированным блаженством, и пытаются отыскать в нём каплю стеклянной трезвости, которая выветривается из разума, затуманенного похотью. Оба чувствуют одно и то же: напряжение и возбуждение, созданные ранее, никуда не уходят — лишь нарастают и копятся в животах, понемногу выплёскиваясь наружу томными вздохами и стонами. Это долгожданное удовольствие убивает их обоих, но вместе с тем и позволяет двум телам двигаться дальше, выстраивая определённый темп, зацикленный на резкости и пошлости.       Шлепки влажных тел интенсивно бьются о стены комнаты, а Сону запоминает их как очередное воспоминание о хорошо проведённом времени с Рики, который так же оставляет одно местечко в черепной коробке для первой и точно не последней близости между ними.       Та любовь, мимолётно сквозящая в каждом нелепом и совершённом нарочно движении, прячется в кровавой постели, запятнанной алыми амёбами, и остаётся лишь здесь, боясь покидать её пределы. Всё, что сделано здесь, останется здесь на веки вечные, и лишь Сону и Рики смогут вспоминать о содеянном, — стены комнаты тоже запомнят этот момент, но не позволят самим себе делиться им.       Толчки вместе с тем ужасно впиваются во всё изнутри, а Сону перестаёт различать сочность цветов перед ним, сосредотачиваясь на красках ощущений, а ещё кошмарно теряется меж простыней, не понимая, до какого состояния он доводит самого себя. Нишимура лишь продолжает наслаждаться тем, что делает, и оставляет на чужих бёдрах заметные ямочки, покрытые красной акварелью, от пальцев, помогая сойти с ума окончательно.       Белёсые полосы спермы еле-еле различимо покрывают мраморный живот, следы от резинки штанов на котором больше не видны, а с губ слетает последний стон, который выбрался из глотки с огромным трудом, — Сону почти теряет свой голос, но остаётся при трезвом разуме, когда возбуждение сходит с тела. Ещё пара толчков, колышущих почти бездыханное тело, и Нишимура валится рядом, позволяя их плечам соприкасаться.       Лёгкие горят от того темпа, который посмел задать Рики, потому юноши приводят дыхание в норму, стараясь вдыхать лишь остывший воздух, парящий в комнате. Сону не так долго восстанавливается, привыкая к ощущениям быстро бьющегося сердца и саднящих лёгких, потому смеет приподняться на локтях, — чувствует, как бинты липнут к коже, ведь, вероятно, кровь успела чутка запечься от той духоты, стоявшей ранее.       Рики не посмеет остановить Кима, если тот очень захочет убежать или просто уйти, собрав все свои вещи и оставив лишь мёртвые крылья, обессиленно лежащие на полу, за пределами кровати, но его удивлению нет предела: Сону проводит ладонью по чужому животу и, словно раздумывая над действиями, осторожно встаёт на колени. Усаживается на нишимуровы бёдра так нагло и резво, будто присваивая их себе, но Рики лично отдаёт своё тело павшему ангелу и даже не возражает: знает, что сам присвоит кимово тело себе и не оставит лакомого кусочка другим, кто посмеет прикоснуться.       У Сону чертовски много мыслей на тот счёт, что бы такого сделать и как вернуть себе попытку доминировать в самом начале: он, всё-таки решившись, осторожно укладывает руки на чужую голову и шепчет еле различимое среди тишины:       — Рики-я, покажи мне свои рожки, я очень хочу их увидеть.