Нет смысла говорить

Метались, перескакивали туда-сюда, словно пташки озорные, гудели, звенели, заливались всеми голосами самыми чудными да необычными шумные, звонкие деньки. Прыг-скок, прыг-скок - пробегает мимо время, торопится, и не остановить его, не замедлить уже и не вернуть никак. Закатывается солнышко ясное за расплывчатую ниточку горизонта и вновь поднимается со стороны трепетного рассвета, гонит ветер пушистые облака, треплет зелёные листья, прозрачные от тёплых лучей. «Вставайте, вставайте, тренируйтесь!» - словно кричит всё живое по утрам, и хорошо да радостно становится на душе. Да вот это утро тихим выдалось, спокойным таким, задумчивым - ни голосов не слышно, ни пения птиц. Лишь травы да деревья шумят в лесу, ото сна только очнувшимся, да тихий скрип, шорох нарушают, а ещё правильней сказать дополняют, умиротворение и тишь вокруг. «Что же за скрип такой? - спросите вы. - Уж не демоны ли подлые напасть осмелились, не они ли это?». Нет-нет, не они; и уж поверите, не бывать здесь дурному и грязному светлым утром этим, не готовит судьба неясная кровавой беды. Это Хашира Камня, Химеджима Гëмей, пишет письмо. Он сел писать его три часа тому назад. Мелкая рябь, узоры, какие-то завитки, какими рисовали волны морские на картинках старых, да на фресках, расплывающиеся на бумаге капли дождя - не слëз ли? - и снова рябь, мелкие, нервные полосы и сразу после них - глубокие, уверенные фигуры, занимающие чуть ли не треть листа, и снова пошёл ряд морских гребней, и какой-то силуэт, похожий на птицу, чëтко так вырисовывается в углу, и ползут чрез него лианы, цепляясь за бумагу тонкую крепкими коготками-ракушками. Он рисовал. Длинные пальцы всё крепче и крепче сжимали ручку, молочно-белый взгляд, задумчивый обычно такой и серьёзный, остекленел - знал бы Гëмей, для чего делает он всё это, с колен не встал бы, пока не отблагодарил бы Будду по чести-по совести! Да только вот в том-то и беда вся, в том-то и загвоздка: не понять сейчас ни по чëм, для чего всё это затеяно было. Просто вышло уж так, что по утру, рано совсем, когда не выпала ещё роса и не подали голосов своих даже самые ранние птицы, верный Зэкка его принёс письмо от Токито Муичиро, Хашира Тумана. Ясное письмо да простое донельзя: так и так, мол, до меня никто не дошёл пока, тренировать некого, дай хоть пойду к вам позанимаюсь, что ли, а то вы-то испытания мои запросто пройдёте, вы же семпай. Ждите в полдень, в общем. Простенькое письмо такое, детское, ничего особенного в нём и нет совсем, и ответ-то ему и не требуется особо; так, черкануть пару слов, что письмо получено, прочитано, информацию получил. Можно было бы добавить ещё, что «да, прийти, конечно же, можно», да вот не к месту это было совсем. Муичиро и не спрашивал вовсе, приходить ему или нет, а как ультиматум поставил: приду и точка. Всё, делать не надобно ничего, сиди и жди, делами своими занимайся, далеко ещё до полудня ведь. Никаких вопросов нет и быть не может, а Гëмей, вот, засел, хоть никто и не просил его о подобном! Да он и не тратил бы время драгоценное попусту, просто... Просто почему-то захотелось что-нибудь написать в ответ, а других дел, более срочных и важных, неожиданно не нашлось. И Гëмей, собственно, и сел писать, да только все строчки разбегались из головы, и слова рассыпались, стоило мыслям прикоснуться к ним, оставляя после себя непробиваемую, густую тишину. И тогда он стал рисовать кошку - он пытался сделать это с тех самых пор, как его попросил об этом Кëджуро. «- А как вы видите их, семпай? - и его громкий голос, торопливо пробегаясь по белой гальке, стуча и звеня, оставался в ушах звоном, бойким и шумным. - Я ничего не вижу, понимаешь, дитя моё? Я слепой, - принимался втолковывать ему Гëмей, с его неизменными, доводящими до слëз сладких мягкостью и спокойствием. - Нет, ну это понятно! - громогласно заявлял Кëджуро, пугая этой фразой сидящих на ароматных ветках глицинии птиц и, кажется, меняя незримо что-то вокруг себя, делая мир ещё более чудесным да живым. - Но как-то же вы понимаете, что перед вами - кошка! Как? - Ох... - мужчина на мгновенье замялся, не зная даже, как объяснить это тому, кто может видеть. - Я слышу, как она дышит, как бьётся её сердце. Она жива, дитя моё, а значит, она издаёт звуки. - А если подует ветер? - не унимался юноша; понятно было по частому пульсу, как же ему интересно. - У неё же шерстинки! Их вы слышите? - и он неясными движениями рук постарался показать что-то, только ему и понятное. - Я... Не понимаю, о чëм ты говоришь, - неизменно путался Гëмей, теряясь от обилия вопросов. Непонятно же совершенно, что это чудо жизни донести до тебя хочет! Вот и вышло однажды так, что в один из диалогов незамысловатых этих он предложил: - Хочешь, я нарисую для тебя эту кошку? - Хочу! - тут же закричал Кëджуро, и его сердце заколотилось ещё быстрее и восторженнее. - Конечно же хочу, семпай!» На том они и порешили тогда, пускай Гëмей ещё долго понять не мог пробежавшей слишком уж быстро беседы дружеской. Какой же мечник этот любопытный всë-таки, какой неугомонный и энергичный - это же дарование Небес самое настоящее, а не человек! Светлое, невинное дитя... Как только он чистоту свою сохранить сумел? Теперь, наверное, из-за этого только случая Гëмей каждый раз вспоминал чужой громкий, радостный голос - каждый раз, когда слышал, что где-то рядом кошка. Этих очаровательных пушистых созданий, к удивлению, не так-то и просто оказалось нарисовать. И вроде всё так, как и дóлжно, получалось, а что-то, как ни крути ты, было неправильно, неверно, несмотря ни на что. Пускай Кëджуро, конечно же, был счастлив, будто чудо распрекрасное какое увидел: «- Какая она у Вас пушистая, семпай!» - и кинулся обниматься. И с тех пор Гëмей, если отчего-то занятия совершенно никакого найти себе не мог, рисовал кошек. Получались они у него чудными, непохожими - «как шарики с пушистостью», если верить словам Мицури-тян. Она-то и вовсе нечаянно его «творения» углядела - забылось уже, как это вышло да когда. Странно как-то - нет уж Кëджуро давно на свете, не услыхать нам его дыхание в мире живых, а просьба вот эта его запомнилась, и много-много чего ещё оставил после себя Человек этот великий. Так думал Гëмей, рисуя очередного котёнка, думал и понимал, что ни разу это не котёнок - так, шарик, небольшой и пушистый. Впрочем, мужчина, несмотря на все доброту и мягкость характера своего, всегда был излишне строг к себе. Не получается рисунок - и точка, и нечего бумагу да чернила попусту переводить. Ну вот так для него выглядят эти кошки, чувствует он их так, видит, если угодно, а по-человечески не получается нарисовать, и вот что хочешь, то и делай! Без толку это всё сейчас. С натуры попробовать, что ли? Да ладно, это уж и вовсе нелепица - где в такое время отыскать кошку, которая ещё и сидеть смирно будет? Наверно, это следует отложить пока до поры-до времени. Может, что-то другое в день этот чудесный получше выйдет? И на этой вот мысли мечнику и пришла в голову идея необыкновенная: а что, если попробовать нарисовать чувства? Чувства... Ну, вот что он к Муичиро, допустим, чувствует. И понеслась. Гëмей рисовал как мог, от души, и отчётливо понимал, что, увидь его рисунок любой, кто зрением обладает, без труда понял бы все мысли его и рассказать бы смог. Нежность тут есть, забота - плавно кружева эти чудны́е изгибаются, вьются, ничего лишнего нет, а всё ж таки порой соскальзывает тонкая линия непрерывная, бьётся на бумаге нервным, частым пульсом, и Бог знает, отчего так. И стоит только в смысл этого вдуматься, как смятение, охватившее рисунок, спадает незаметно да неслышно, расплываясь в узорах, подобных кругам на воде, журчанию ручья по весне. Тревога, беспокойство и после него - уверенность в силе этого маленького, неопытного ещё совсем существа - вот, что можно было прочесть на рисунке этом, слепому, невидящему человеку непонятном. Свободное место - отчего-то осталось оно в самом центре, а не с краю - постепенно подходило к концу, отдавая себя чернильным всплескам эмоций, неуловимым, будто крики птиц далеко где-то, в небесах. Замкнулся узор, завершившись очередной волной; ветерок из окна открытого подсушивал жидкие чернила, и те потихоньку-полегоньку впитывались, увековечивая себя на долгие годы. Гëмей осторожно, легко совсем, повëл пальцами по шероховатой бумаге, и его брови волей-неволей чуть приподнялись от удивления: он, оказывается, ни разу не прервал линию. - Наму Амида Буцу, - едва ли шорох незримый от слов этих пробежался по комнате, ему вторил ещё один звук; громкий и свежий, он застучал по стенам, дробно и мелко, теряясь в гулкости тишины. Кто-то стучит в дверь - каждому ясно станет, а некоторые ещё и догадаться смогут, кто это в гости пожаловал. Гëмей, не теряя времени, поднялся - чего попусту человека ожиданием ненужным томить. Свой дом он хорошо помнит - как-никак, восьмой год он живёт здесь, а это немало. Путь до входной двери короткий, незаметный почти, а всë-таки и он тоже важен, как и всё вокруг. Щëлкнули неизменно сëдзи, взъерошил короткие, густые волосы тëплый ветерок. Муичиро, застывший на месте, словно изваяние каменное, поднял на коллегу равнодушный доселе, пустой взгляд; конечно, Гëмей таких вещей, как выражение глаз, уловить не мог, но, несомненно, услышал чужую вспыхнувшую радость, разобрал её по стуку встрепенувшегося детского сердечка. - Здравствуйте, семпай! - и, не дожидаясь ответного приветствия, он низко поклонился, даже не скрывая своего - неужели? - восторга от встречи. - Здравствуй, дитя моё, - ласково проговорил Гëмей, тоже кланяясь в ответ; рад он был слышать ребёнка этого прелестного, рад был осознавать, что жив он. - Как ты себя чувствуешь? - Хорошо, - уверенно ответил Муичиро, и совершенно неожиданно улыбнулся улыбкой детской, открытой да приветливой. - Давайте начинать тренировку? - Если тебе так не терпится, то давай, - и всё Гëмей про себя надивиться не мог: откуда только эмоции у ребёнка этого взялись? Никогда ведь он мыслей своих глубинных не показывал; да что там «не показывал» - он и не чувствовал-то ничего. Уж понятно по всегда ровному, бесстрастному стуку чужого сердца, по дыханию, что не сбивалось, не учащалось никогда, что глубоко безразлично было всё этому странному ребёнку, этой несчастной, запутавшейся душе. А сейчас и не узнать его: словно ожил, словно проснулся - улыбается, волнуется, даже смеётся, и всё искренне так говорит, что сразу ясно становится - не он скрывает ничего и не думает даже. Гëмей часто думал об этом и всё никак нарадоваться не мог: какое счастье нежданное случилось, Господи! Спасибо тебе, Будда! Спасибо! И вот опять всплывают старые строки: не размышляй непонятно о чём, пока с тобой разговаривают, а беседу веди! А Гëмей, вот, опять позабыл про это и уже добрые полминуты не замечает, как Муичиро дëргает его за полу хаппи. Каким-то слишком уж растерянным он стал в последнее время, что за напасть... - Прости, дитя моё, я отвлёкся, - тихо проговорил Гëмей, гладя своего юного коллегу по мягким, словно шёлк, длинным волосам. - Пойдём. Для начала надо размяться: пускай все упражнения уже и надоесть успели, а без них не обойтись никак. Впрочем, вряд ли нашёлся бы в эпоху Тайсё тот Хашира, который назвал бы тренировки скучными. Какое тут «скучно» - вон, как много всего сделать можно, такое разнообразие открывается! Важно только действительно работать, а не отвлекаться на разные пустяки. Ну, так, по крайней мере, всегда думал Гëмей - он ничего и не слышал, когда тренировался, и внимания ни на что на свете не обращал, пускай он и старался от всей души хотя бы изредка задумываться о том, сколько времени драгоценного прошло, ничего ли необычного не происходит. А то будет, как первые два месяца - он едва ли помнил события дней тех далёких и не уставал благодарить Будду за то, что он даровал ему жизнь в то сложное время. Тренироваться надо со всей отдачей, да, но нельзя же про всё остальное забывать! Так и травмироваться можно, а вот потерь-то им теперь точно хватает - нельзя корпус Истребителей подводить. Но и отвлекаться не следует, а где вот эта тонкая грань между «необходимо» и «опасно» непонятно, и Бог знает, как определить её. Как странно... Уже второй раз за сутки эти размышления мужчины прервал спокойный детский голос, ничуть и не уставший даже: - А Ояката-сама любит тофу? - невинно поинтересовался Муичиро, сосредоточенно делая очередное упражнение: без разминки на этой тренировке и мышцы порвать можно, не грех тут и поусердствовать. - Тофу? - Гëмей даже растерялся поначалу от такого неожиданного вопроса. Давно он привык к чудачествам коллеги своего и осуждать его и не думал - болен человек, какое уж тут осуждение - но такого, наверное, и не было до сего дня. Какой тофу? При чём тут это вообще? - Ну да, тофу, - отозвался Муичиро и даже плечами пожал: что тут, мол, непонятного? - Он ему нравится? - Хм... - Гëмей от удивления и не нашёл даже, что ответить. А ему, простите, откуда знать, что Ояката-сама любит, а что нет? Они на эту тему ни разу с ним не беседовали, не приходилось как-то им подобное обсуждать. - Думаю, ему нравится вся еда, дитя моё. Но, скажи, что стало причиной твоего любопытства? - Просто так спросил, - и он бросил деревянную катану наземь, плашмя, и вздохнул прерывисто и тяжело, как дышит только человек, что уже успел поработать за начало нового дня. - Я закончил разминку, семпай. - Хорошо, дитя моё, ты молодец, - ласково проговорил Гëмей, в душе всё ещё обдумывая, к чему бы это вкусовые предпочтения Главы заинтересовали его маленького коллегу. - Уверен в том, что готов к тренировке? - Да, - невинно ответил Муичиро и улыбнулся - это выглядело так непривычно, что поверить в его радость получалось с трудом. - Я же Хашира. Тут, впрочем, сложно было поспорить: каждый из них должен быть опорой для организации, нельзя быть слабым, нельзя допускать ошибок. Но как же непросто смириться с этим, Господи, как же тяжело принять хрупкость мира, что так сложно, невыносимо сложно защищать! Гëмей прерывисто вздохнул, чувствуя, что горькие слëзы вновь готовятся обжечь глаза и уже совсем скоро покатятся по щекам. Ему не хотелось думать о плохом - к чему же это нужно? - но мысли упрямо возвращались всё к одному: пускай Будда пощадит это дитя и позволит ему достойно завершить тренировку. Ведь он ещё так молод, о Небо! Наму Амида Буцу!

***

Гëмей никогда не вмешивался в тренировки чужие, да и не думал даже о таком. Никогда он не понимал тех, кто во время занятия серьёзного смеётся, да и смысла в этом никакого ровным счётом не разумел: ну зачем делать два дела одновременно, какой прок от этого выйдет? Неужто так скучают люди друг по другу, что и часа прожить не могут, чтоб хоть словечко-другое не сказать? О Будда, неужели бывает такая мука, такая неразлучная любовь? Если так, то помилуй пострадавших от этой любви... Но сам он так любить не умел, да и некого ему было любить, так что тренировка эта, как и все, проходила спокойно: Муичиро работал изо всех сил своих, пытаясь задание, на него возложенное, выполнить поскорее, а Гëмей, не желая мешать ему, спокойно тренировался неподалёку, лишь вслушиваясь иногда в переплетение звуков вокруг: всё там с ним в порядке, ничего не произошло дурного? Недавно выздоровел ведь ребёнок этот несчастный, мало ли что приключиться с ним может! А ему сейчас травмироваться никак нельзя. - Гëмей-сан! - задумавшись, Хашира и не заметил, как коллега его тихонько подошёл к нему, дëрнул за край хаппи и засопел, комкая мягкую ткань в горячих ладошках. «Что-то часто ты отвлекаешься в последнее время» - эта мысль, пробежавшая так незаметно, была, наверно, напрасной: как же тут не задуматься, когда в мире невесть что происходит? Гëмей тут же одëрнул себя - пóлно уже, хватит размышлять - и поспешно присел на корточки, чтобы хоть немного удобней беседу сделать. Какой же этот ребёнок маленький, о Будда! Несчастная, запутавшаяся душа... - Что такое, дитя моё? - он постарался как можно сильнее смягчить свой голос, неподходящий для общения с детьми, чтобы не испугать ненароком своего собеседника юного. Но Муичиро и не думал даже пугаться: он, спокойно и доверчиво глядя прямо в чужие белые, неизменно сочувственные глаза спросил: - Можно мне пойти под водопад, Гëмей-сан? - и эти слова прозвучали гораздо более осмысленно, чем те, что раньше услышать удавалось. Может, успокаивают эти тренировки несчастную его душу, возвращают потерянное когда-то давным-давно? Ведь в в испытаниях этих, усталости непомерной и боли в мышцах - вся жизнь, жизнь Истребителя Демонов. Но всё же... Гëмей вздыхает печально, чутко вслушиваясь в тихое дыхание Муичиро. - Дитя моё, я думаю, что ты ещё слишком слаб для такого, - увещевающе проговорил он, надеясь на то, что поймёт его этот ребёнок, и правильно поймёт. - Пускай ты восстанавливаешься быстро, этим не стоит злоупотреблять. Давай ты приступишь к этому хотя бы завтра? - Хорошо, - на удивление легко согласился Муичиро, кивнув и даже улыбнувшись чему-то своему сокровенному; удивительно красиво улыбнувшись, ясно так, спокойно, будто и вправду всё понял. - Тогда я продолжу занятие. - Спасибо тебе, дитя, - слова эти искренние прозвучали шёпотом, пускай и сказаны были, вроде как, громко. Муичиро кивнул, поклонился и тут же умчался куда-то вдаль, не путаясь лишь чудом каким-то в густой траве; спокойно было слышать звуки эти, слишком уж будто живые даже для нашего мира. Гëмей выпрямился, тихо вздохнул, понимая, что неважным скоро станет то, насколько кто болен. Неважным... Какое ужасное слово! Как может быть что-то не важно? Но реальность не оставляла сомнений: жизнь прежней уже не будет, и многое, слишком многое, уходит сейчас на второй план. Как же это ужасно, Господи! Как трагично! Бедные, бедные люди, чем же они заслужили такое!? Кап-кап, кап-кап - тихо застучали по земле капли, и на этот раз уж точно слëз, а никах не дождя. Хрустальные осколки их смочили душистую траву, бросая мелкий, дробный звук в нагретый воздух. Как же жаль этот несчастный мир, Боже! Наму Амида Буцу...

***

«Ещё пятьдесят подходов... Ещё пятьдесят подходов» - Муичиро повторял это, как мантру, чтобы не позабыть. Привычка, навязанная болезнью: всё проговаривать про себя, зазубривать, записывать, твердить постоянно и всё равно забывать даже самое главное уже спустя пару шагов. Умучиться же можно: сказали тебе, к примеру, новость какую важную, ты идëшь, чтобы записать её, и вроде бы всё в порядке, а потом - раз! - и уже не вспомнить нипочём, ни куда ты шёл, ни чего хотел. Кошмар! Да повеситься же можно от житья-бытья такого, да не вспомнишь ты о муках своих уже через сутки, вот в чём дело! Так и существуешь, а какими силами - Бог знает. «Ещё пятьдесят подходов... Ещё пятьдесят подходов...» - а где-то позади этой мысли бьются воспоминания, живые, настоящие. Алевший на Собрании закат. Поместье Бабочки, покой. Осмотры, хлопоты. Путь из деревни Кузнецов. Стойте, погодите, а разве можно помнить что-то дальше этого? Не многовато ли? «Можно, можно» - ласково шепчет что-то внутри, и Муичиро выдыхает, успокаивается, прикрывает глаза, вновь погружаясь в события прошлого. Действительно, а почему бы не помнить? Да на здоровье! Что же дальше-то было? Рассвет. Плачущая Мицури. Все плакали, а он сам не плакал, но был счастлив, был так счастлив... Смерть демонической Луны. Эта ужасная водяная ловушка - спасибо тебе, Будда, за то, что Муичиро тогда ничего не понимал! Вспоминает он ужас этот сейчас и так страшно становится, Господи, так страшно! Да он захлебнулся бы там, задохнулся бы ужасом своим, не выжил бы. Что дальше было? Точнее, нет, что было до этого? До этого... Хм... Этот вопрос уже посложнее. "Ещё пятьдесят подходов..." - а что-то всё-таки не так в вечере этом, душистом, тихом и звонком, как струна сямисэна, гулком таком, безлюдном. Силится Муичиро понять, что - и не понимает, не понимает никак! Вот само это мышление, умение обдумать всё спокойно, тихо, не дёргаясь, сердцем всё понять - никак ему не даётся, сколько ты ни проси. Да и откуда ж умению этому взяться, если человек жизнь всю свою, сколько помнит себя, только и жил, что благодаря отточенным рефлексам и инстинктам, так жил, словно мир - бесконечное поле боя; тут уж тяжко оправиться будет, на свет старый новым взглядом посмотреть. Но сейчас что-то неумолимо подсказывает - что-то не так Муичиро сейчас делает. Не так... - Дитя моё, ты в порядке? - этот вечно мягкий голос вырывает Токито из мыслей его глубинных; он вздрагивает, оборачивается и тут же вздох удивления, по-детски неприкрытый ничем, слетает с его губ: что ж темно-то так, Господи? Будто краски в воздух налили, да не поскупились совсем. Со стуком тихим упала на влажную землю тренировочная катана - до того удивился обладатель её, что пальцы тонкие ослабели, не выдержали тяжкой ноши. Муичиро недоумевающе оглянулся на коллегу своего, замер: положим, вечер наступил, ладно, но что с того? Для чего надо было его звать? - Вроде да, - Гëмей тяжело так вздохнул в ответ на фразу эту простую, что аж не по себе стало. - А почему Вы спросили? - Мы с тобой забыли про перерыв, - пояснил мужчина, и Муичиро мысленно себя по лбу стукнул: ну ничего себе, заработались! И как так умудриться можно было... - К тому же, ты сильно устал. Для чего ты повторил этот удар так много раз, дитя? Он важен для твоего дыхания? - Да немного, мне нужно сделать всего пятьдесят подходов... - неуверенно начал Хашира и тут застыл, как вкопанный: вот что не так было, Господи! Ну что ты делать будешь - сколько всего надо запомнил, а сосчитать забыл! И стоит же, твердит, и подвоха в упор не видит! Хорош, нечего сказать! - Ой! Я не считал, оказывается. - Бедное дитя... - тихо прошептал Гëмей, и тут же заплакал, искреннее жалея маленькое, неразумное существо, совсем юное пока для битвы этой тяжёлой. - Ты, верно, голоден. Останешься на ужин? Мне не хотелось бы, чтобы ты ушëл, не восстановив свои силы, к тому же, сейчас так поздно... - Я с радостью, - и детская эта беззастенчивая радость смешалась с чувством защищённости, покоя: как же здоровски будет провести хоть пару часов как-то, отлично от тренировок, вне дома! А то ведь и не пробовал Токито ни разу ничего подобного, а уж если и останавливался в каком-то отеле, то без толку: тренировался, как безумный, ничего не понимал тогда! А сейчас не потренируешься никак: руки потихоньку наливались свинцовой тяжестью, побаливали уже мышцы. Вот так занятие - каждый день так работать будешь, гляди, помереть недолго! А семпай ещё больше тренируется, наверное... Теперь понятно, как он такой сильный! - Тогда пойдём, - и от этого голоса становится неизменно спокойной; уж лучше собеседника на вечер грядущий и не найти нипочём! Муичиро подбегает, с детской наивностью хватая чужую жёсткую ладонь своей мягкой ладошкой; Гëмей, кажется, смутился этого простого жеста, но не оттолкнул его, лишь прошептав какую-то молитву.

***

Тихо, спокойно, гулко в доме; светит керосиновая лампа - свет от неё мягкий, рыжий, тёплый. Стрекочут сверчки по ту сторону окна, тихо гудит что-то, как всегда гудит по ночам в горах, порой шелестит ветер. И это - все звуки, что возможно услышать сейчас, совсем все - неужто так безмолвно всё вокруг может быть, Господи! Муичиро сидит, подтянув острые коленки к себе, обоими руками держа кружку с зелёным чаем; она слегка обжигает тонкие пальцы, но это, на удивление, даже приятно, и боль эта приятная, и не болезненная-то толком, не мучительная. Гëмей-сан возится с чайником, всё не сядет никак; а какие бесшумные у него шаги, Боже, это же с ума сойти можно! И сам он весь так плавно двигается, так уверенно себя ведёт, что не верится никак в то, что он слепой, и его образ внешний с этой плавностью никак соединить не удаётся. Чудо, не иначе! Муичиро жмурится, улыбается своим мыслям простеньким - столько боли в жизни ребёнка несчастного было, что теперь ему для счастья этого и вовсе немного надобно: вот, позаботься немного, приласкай, а он уже и рад, котёнок такой. В комнате царит молчание, но оно не неловкое, а, напротив, какое-то правильное, да уютное - кажется, хоть заговори, хоть нет - оно всё равно останется здесь до утра, до самого рассвета. Но говорить всë-таки хочется, интересно ведь побеседовать: кто знает, когда ещё вот так спокойно о жизни обычной поговорить придётся? С Тренировками этими, миссиями... Может, и свидиться-то не скоро удастся, не то что хоть минутку вместе посидеть! Медлить от мыслей таких скорых не хочется, но и торопиться почему-то тоже - и можно даже догадаться, почему. Каждому человеку надеяться хочется на лучшее, верить в то, что всё гладко пройдёт сегодня, завтра... всегда. Но вся жизнь - впопыхах, кое-как, и всё бегом, бегом... Дай покоя хоть на минуту, судьба, не мучь понапрасну! И, видно, сжалилась эта капризная девица над нашим Муичиро: давай, мол, беседуй, чего ты там хотел? А он бы и рад сказать, да заб... А нет. Помнит. Теперь помнит. - Тут всегда темнеет так рано, семпай? - а стемнело действительно непривычно быстро, до неприличия уж как-то. Гëмей пожимает плечами, садится наконец напротив своего крошечного собеседника; какой же он красивый, как идёт ему этот рыжий свет от лампы! - Я не замечаю темноты, дитя, - голос его чуднóй прозвучал, несмотря на мягкость, кажется, чуть печально - или это просто дуновение ветерка, сквозняка какого? Муичиро недоумевающе похлопал глазами, задумался на секунду, и только потом понял: Господи, да он же слепой! Ну вот как можно такое из памяти упустить? - А, я забыл, что вы слепой, простите, - неловко проговорил Муичиро, жмурясь и в очередной раз глядя в чужие белые глаза. - А как же вы тогда ориентируетесь? По звукам, да? - Ты прав, дитя моё, - ласково говорит Гëмей, и кажется, улыбка невидимая вот-вот готова коснуться его жёстких губ. Вот, ещё секунда, секундочка, и он улыбнётся догадливости собеседника своего, ещё чуть-чуть... Но нет, не случается чуда, и вновь Гëмей кажется печальным и задумчивым, растроганным, возможно, немного, смещённым. Не улыбается. Плачет. Муичиро про себя говорит «ай, не получилось!» и решает обязательно заставить семпая улыбнуться, чего бы оно ему не стоило. Главное не забыть теперь. - А расскажите, каково это? - просит он, даже вперёд подаваясь от любопытства и крепче сжимая чашку в руках. Глубоко где-то, внутри, что-то тëплое-тëплое сворачивается и замирает, приятно-спокойное, умиротворяющее непривычно и абсолютно. Муичиро, малыш ещё совсем, не понимал пока, что это просто просто-напросто тепло обыкновенное, счастье от того, что позаботились о тебе, не бросили. Он же один совсем, кроха эта, а подсобит кто по доброте душевной, и не вспомнишь же, ну что за беда!.. А тут... Целый день семпай с ним возится, покормил вон, чай дал, разговаривает с ним на равных, и так непривычно это, так чу́дно, что хочется ущипнуть себя, проснуться. Но это не сон, это явь, пронзительно реальная, и снова Муичиро жмурится, благодаря за это Бога. Как же хорошо, как тепло... Он обнимает чашку покрепче, жмётся к ней бледной щекой и пить не торопится, сжимается весь и голову кладёт себе на колено; как, оказывается, хорошо может быть на тренировках! А он и не думал даже... - Хорошо, дитя моё, - медленно кивает Гëмей и тут же спрашивает, позабыв будто про прошлую фразу свою: - Дитя моё, что с тобой? Ты замёрз? Муичиро лениво качает головой - как уж тут можно замёрзнуть, когда, напротив, так хорошо и спокойно на душе, когда близко, совсем рядышком тот, кому не всё равно на тебя, кому ты нужен и дорог. А дорог ли? Ну, это уже смешно: Гëмей-сан всех-всех на свете любит, каждый ему очень важен, он любого увидит своим сердцем и полюбит в ту же секунду. А уж Муичиро, небось, и подавно любит, он ж знакомы давно. - Хорошо... Мне совсем не трудно жить без зрения, дитя моё, - Муичиро слушает, чувствуя, как на него наступает, наваливается всей сладостной тяжестью своей усталость, сильная усталость после честного трудового дня, долгого такого, что странно оборачиваться назад. Веки тяжёлые-тяжëлые, слова семпая звучат всё тише и тише, не доходят до его слуха, растворяются в ярком свете лампы, в горячем зелёном чае, в непроглядной темноте за окном. Сознание как-то неожиданно ускользает, закрываются бирюзовые глазëнки, подëрнутые уже негой сна; последним, что чувствовал и помнил Муичиро был тихий шёпот «Боже, бедное дитя. Ты совсем устал, бедняжка...» и то, как его кто-то поднял с дзабутона, на руки взял, да прижал к себе так крепко и заботливо, как только родной человек прижать может. Муичиро тоже потянулся к нему, уткнуться носом в одежды чужие и тут же засопел, такой маленький и оттого, наверно, такой уставший. Ещё он чувствовал какую-то влагу на плече сквозь дрëму - и гадай теперь, откуда ж там взяться воде...