Скорбь

The woods are lovely, dark and deep,

But I have promises to keep, And miles to go before I sleep, And miles to go before I sleep.

© Robert Frost.

***

      Он помнит его слова.       У Кроули, на самом деле, хорошая память — шесть тысяч лет проносятся кадрами, как любимое кино девяностых годов; он помнит, где сердце сжималось в тревоге, где лицо каменело от страха, где рот был перекошен в улыбке, а губы горели в желание. Он помнит его лицо — светлое, воистину яркое. Оно дарило успокоение, несло божественный лик, ослепляло и вселяло надежду, как самый настоящий облик сына Господня. Кроули прикрывает веки, погружаясь в мир воспоминаний: кудри, контур губ, небесно-ангельские глаза, морщинки возле рта. Привычки. Походка. Смех.       Он видел его насквозь. Вся подноготная, сокрытая невинностью и обманчивой покорностью — она отражалась в чужом взгляде вместе с мириадами рождённых звёзд, терялась в созвездиях и таилась между кольцами планет. Кроули любил и ненавидел это. Поклонялся. Проклинал.       Несколько лет слишком детский срок, мизерный, округленный до размера атома, Кроули понимает это, они не виделись и целыми столетиями, никогда не придавая этому особого значения. Земля тоже была когда-то размерами атома — одним ничего. И чем она стала?       Чем они стали? Разве они есть?       В нос ударяет почти забытый запах гари и пекла, но магазин выглядел чистым, слишком искусственно-живым и идеально неприкосновенным; мёртвым, залезшим в долгую спячку, длинною не просто в одну зиму, осень или весну. Кроули морщится в отвращение, беспомощно сжимая руки. Растения в коробке трясутся в панике, и он шикает на них, тихо и умоляюще. Пытается успокоить — у кого-то другого получалось явно лучше. Он говорит им заткнуться, и своему сердцу в том числе.       Статус-кво достиг апогея, самого исходного пути, и казалось, Кроули не мог оглядеться, ухватиться за что-либо, сидя на вершине постфактума, как на собственной куче дерьма, связанный по рукам и ногам, с лопатой где-то далеко внизу.       Его дом, его личная крепость — остальное вызывает омерзение, и что-то столь неприятное, удушающе-щемящее; такое как страх, испуг и боль, пока горечь подкатывает к горлу, вырывается наружу, жжёт глазницы и затапливает его полностью, без шанса на прежний исход. Тёмная, мрачная дыра сродне аду, которому раньше служила Вельзевул, сидя на троне и ухмыляясь, обнажая свои гнилые зубы. Возможно, этот трон для неё был не лучше метафорической горы навоза, на которой завис Кроули, и она выбралась. Зависть — грех, и он грешен, от нуля до бесконечности, плывя по течению корыстия и мрака. Как гребаное число пи.       Он смотрит на Альфу Центавра, подпирая подбородок рукой, развалившись на траве около выезда из города; чемодан рядом с ним, накрытый цветком суккулента, бутылка вина и фотография, одна единственная — потрепанная, порванная и измятая, уцелевшая только благодаря чуду.       Ветер гладит волосы, и это слишком по-человечески, слишком невозможно и слишком тяжело.       Он помнит его слова. Но в каком бы статусе Кроули не был, апогей ни за что не будет значить для него небеса.       Он клянется, что скатится с этой отбросной кучи, как пятилетний ребенок с детской горки — улыбаясь, легко и ни о чём не жалея.

***

(Лес чуден, темен и глубок.

Но должен я вернуться в срок; И до ночлега путь далек, И до ночлега путь далек)