слезы.

сатору не пил по причине. причине даже не такой глобальной, вроде "всегда быть в форме". а мелкой, хрупкой, запрятанной глубоко-глубоко. алкоголь раскрывает глаза и душу. избавляет от вины за свои чувства. годжо называет это проявлением жалости к себе. и единственный раз, когда он эту жалость проявил никогда не выйдет из его памяти. ломающее на кусочки, бьющее вдребезги воспоминание. воспоминание ночи, в которую он позволил себе почувствовать себя простым. а после звонко избил себя по щекам, пока во рту не появился металлический привкус крови, что так славно перебивал весь алкоголь до. тогда наступило затмение. самое долгое в его жизни затмение. затмение, что длиться уже 12 лет. быть подростком и потерять, стать молодым и убить. а следом забыть о себе окончательно, беспросветно. пять шотов текилы горели где-то в солнечном сплетении. вместе с бутылкой вина и парой шотов водки, которыми его любезно угостили еще в самом начале "пира". коньяк сейчас будет лишним. как и все, что он выпил до коньяка. как и он сам сейчас. лишним и неуместным в своей пустой комнате. — ну и как ты себя чувствуешь? вместо обещанных белочек к сатору пришел он. и блондин нагло соврет и богу, и другу, и себе – скажи, что не рад его видеть сейчас. но он не рад. — отвратительно. нахера ты приперся? сползает по стене, не выпуская из глаз чужую фигуру. каждым из шести, он смотрит только на своего визави. — ты меня ждал. чернеющая на кровати фигура беспристрастно жмет плечами. — ждал. челюсть со скрипом смыкается зубами. глаза предательски наполняются слезами. сатору вновь примыкает губами к горлу бутылки. — ты, кажется, перепил. это, кажется, не твое сраное дело. — наверное ты прав. — впрочем, действительно ли тебя это беспокоит. сатору усмехается и скалит зубы. в ответ не получает ничего. — ты ведь понимаешь, что меня тут нет? идет по стеклу голыми ступнями. остро и скользко. и чужие слова режут, отрывают мышцы от костей вместе с сухожилиями, вгрызаются в хрупкую клетку ребер. — ..о чем ты? если у слов есть руки, то они прямо сейчас пробились до самого сердца. горячего, трепыхающегося и дребезжащего сердца. слова сдавливают все четыре камеры, большим пальцем точечно надавливая на миокард. из легких истерическим смехом выбивает воздух. — и с кем же я тогда сейчас разговариваю по-твоему? — сам с собой, сатору. я ушел. ты забыл? ты меня проклял. — что за бред, сугуру. мог ли сатору представить, что глаза обманут его? он жмурится, бьет себя по щекам. и безумно хочет расплакаться. сатору годжо один. беспокоит стоялый воздух помещения, мирно беседуя с пустеющей кроватью. его ломает. крошит в порошок. скручивает до состояния смятого листа бумаги. и по щекам бегут слезы. первый всхлип, за ним второй и немой крик. беспомощно цепляется в скальп, и сатору никто не остановит, пока тот рвет на голове волосы. его никто не успокоит пока тот плачет, как плачут дети в детстве – взахлеб и абсолютно отчаянно. это был первый раз его осознанных слез. и первый раз, когда сатору напился. они же последние. оказалось, что шесть глаз годжо сатору могут подвести и соврать.