Здрасьте, сержант

Было что-то приятное и тягуче-сладкое в том, чтобы злить ментов, ох, простите сержант Хенкин — полицейских, что это я. Так вот, если ты «почти восемнадцатилетний» школьник, уже самое время начинать охоту на мента своей мечты, ну и я, как уважающий себя представитель этого класса, в говнище обдолбанный, с нетерпением стою возле какого-то там городского музея, а в руках баллончик с краской. Друганы, с которыми мы недавно раскурили косячок, разбежались в страхе быть пойманными, а я только этого и жду. Стена расписана призывами к анархии, где-то на фоне красуется пацифистский значок, но это не мои работы. Моя — в самом центре, навиду у всех и, если быть честным, она достаточно вульгарная и вызывающая, сразу понятно, что сделана для привлечения внимания. К слову, на стене было начиркано: «Менты сосут хуй и проплачены правительством» — мне даже стыдно за это, чёрт возьми. Под какие там статьи я попадаю? Кажись, серьёзные, аж страшно стало, всё затрепетало внутри. Не успел я затрястись от осознания, что может грозить в тюрьме, всерьёз задуматься, стоит ли заклеивать зад и покупать жидкое мыло заранее, как прямо перед носом припарковалась служебная машина и противно загудела мигалками. Я заглянул в приоткрытое окно, прямо в глаза водителю, и пьяно заулыбался. — Здрасьте, сержант — я наклонился поближе, чтобы Борис Константинович смог почуять запашок, который я источал за километры. — А я тут прогуливаюсь просто, не желаете присоединиться? — ехидно спрашиваю, знаю, что Хенкс недолюбливает это, и впопыхах откидываю баллончик. — Делать мне нечего, кроме как со шпаной валандаться. — ох, ну и не на шутку же я его разозлил. Всего двадцать пять ему, а такой суровый — Опять ты беспорядки учиняешь, а, Кислов? Скоро на учёт тебя поставлю, будешь знать, как оскорблять служащих. Вот и всё, Боря из машины вылез, прощайте, мои светлые деньки юности, не поминайте лихом! А на самом деле, вот щас приедем в участок, нихрена он дела не заведёт, проходили. Тем временем я пытаюсь состроить настолько невинное личико, чуть ли не падаю в колени молодому сержанту, но он всё равно грубо перехватывает мои запястья и больно скручивает их за спиной. — В машину, Ванюш, — всё внутри скручивается от такого обращения — Оформляться поедем. *** Вот я уже сижу в зачуханом обезьяннике, насвистываю какую-то незамысловатую мелодию, голова до сих пор ватная от косячка, мысли крутятся в диком танце, а фигура симпатичного сержанта, что-то увлеченно пишущего в отчётах, расплывается в разные стороны. Я начинаю рассматривать его красивые черты, лицо такое нежное, ещё даже юношеское, что хочется прямо взять и поцеловать этот его нос, провести пальцами по светлым бровям, прикусить всё время скачущий кадык… Ловлю себя на мысли, что снова как-то пьяно, по-торчковски лыблюсь. Почёсываю нос, и вдруг заговариваю: — А симпатично тут, уютно даже. Я здесь ни разу не был — странная кнш тема для разговора с Борькой, но это хоть как-то его отвлекает от писанины. — Нас перевели в другое здание — буркает и снова утыкается в свои отчёты — Что-то вы сегодня какой-то грустный, Борис Константинович. Хотите поговорить об этом? Вас бросила девушка? Сержант снова поглядывает на меня, теперь разъярённо, как-то озлобленно. Неужели попал в точку, нихера себе. — Заткнись, Кислов, и мамашу свою жди. Будешь трепаться — отдам тебя в руки Георгию Станиславовичу, уж он тебе твои торчковские мозги вправит. — а я его уже и не слушаю, и специально снова проезжаюсь по больному — Ну как же это, Борис Константинович, вы сидите, пишете тут в одиночку, переживаете трагедию и некому вас даже выслушать — чёрт, такой актёрище пропадает, ей-богу. Я подлезаю прямо к решётке, хватаюсь за неё руками и мину строю такую жалостливую, что ей бы позавидовали актёры даже самого престижного московского театра. Тут сержант Хенкин так свирипеет, что встаёт со своего места и подходит вплотную, хватает за грудки и тянет на себя, прямо через решетку, что аж больно сделалось. Но в то же время всё тело запылало, глаза распахнулись и даже задышал я резче. — Ещё раз ты, мелкий засранец, полезешь в мою личную жизнь, я… — он запнулся, а у меня аж щёки заалели. Вот чего-чего, а таких подвохов от нашего скромного Хенкина никто не ожидал. Мой пьяный мозг сразу стал додумывать сюжеты, которые могли бы скрываться за этим многозначительным «я», от них стало ещё жарче, а ноздри сержанта раз за разом начали раздуваться, как будто у него вот-вот должен начаться припадок. — Я тебя в колонию отправлю, слышишь? Ты уже достаточно натворил, чтобы уйти надолго, торчок ты сраный — последние слова он чуть ли не выплюнул, отпуская меня, и я наконец-то смог нормально вздохнуть. — А пока что жди, Кислов, свою маму и не вякай попусту О боже, кажется у меня встал. *** Вот я стою в душе и отмокаю после сегодняшнего. Вдруг вспоминается Хенкин с его этим свирепым, готовым поглотить заживо взглядом. Тёплая истома вновь растекается внизу живота, я прикрываю глаза, а в голове предстаёт образ сержанта в форме, до чёртиков злого, который в шаге от того, чтобы наброситься на тебя и разорвать. Я представляю себя абсолютно нагим за решёткой, а напротив меня всё тот же Борис Константинович. Рука сама тянется к члену, делаю первое движение на пробу и сразу прикусываю губу — стон так и прорывается, но не хочу быть громким. Борис Константинович открывает клетку и ступает на порог, злыми огоньками глядя мне прямо в лицо. Чувствую себя жертвой свирепого льва и это ахуенно, чёрт возьми. Он грубо хватает меня, притягивает к себе, ощупывает, царапает нежную кожу и впивается поцелуем в губы, словно жаждал этого всю свою сраную ментовскую жизнь. Он хватает мягкие соски, крутит их в руках и уже поцелуями доходит до груди. Берёт этот же сосок в рот, прикусывает так, что хочется грязно стонать, с характерным шлепком выпускает его изо рта и дует, чтобы затвердел, а руками шарится по всему телу, медленно спускается, и едва он доходит до члена, как вдруг резко толкает меня на тюремную кровать так, что я громко шлёпаюсь о твёрдый, как кирпич, матрас. Чёрт, как же мне нравится такой Хенкин. Хочется его всего. Он наваливается на меня сверху и что-то томно шепчет о том, какой я грязный извращенец и торчок, а рукой активно надрачивает, с упоением наблюдая, как я тщетно хватаю ртом воздух и закатываю глаза от накатившего на меня кайфа в десять раз круче, чем даже самый сильный трип от травки. И тут он входит, не заботясь ни о презиках, ни о смазке, сразу начинает вколачивать меня в этот сраный тюремный матрас, не думая обо мне совершенно. Какой кайф, твою мать. Кончаю себе в руку и еле перевожу дыхание. Ох уж этот Борис Константинович.