Part of me

Ненавидь меня ни за что Либо люби, либо сожги всё Либо leave me alone — Это худший день в моей жизни, — прошептал Рудольфус, специально снизив тон, чтобы никто из присутствующих не заподозрил ничего лишнего. Звучало, видимо, неправдоподобно: Рабастан закатил глаза, Ивэн еле подавил смешок. И Лестрейндж, поправлявший галстук у зеркала, не сдержался: из палочки вырвался столп красных искр. — Ты хороший актёр, Руди, но нас не проведёшь. — Да, мы тебе очень сочувствуем, — кивнул младший брат. Он и сам себе очень сочувствовал. Шутка ли, быть обручённым с девицей из рода Блэк — самой отпетой, бесшабашной и сумасшедшей; искать способы разорвать помолвку; избегать её и игнорировать… и незаметно для себя влюбиться. В то время как сама Беллатриса своих чувств со времён школы не поменяла и угрожала в первую брачную ночь удавиться или удавить его самого. На его месте мог оказаться кто угодно, тысячи мужчин — а оказался он, Руди Лестрейндж. Явно недостойный её, холодный интроверт, теряющий голову кровожадный убийца. Полюбить его в ответ было бы трудно. Он изо всех сил старался сохранять лицо, но что тут можно было сохранять, когда он женился на такой девушке? Яркой, сильной, страстной. Конечно, никто не должен узнать о его слабостях, включая её саму — особенно её саму — но если Басти и Ивэн раскроют его, он останется в дураках. Белла это просто высмеет. — Делать-то что будешь? — Не знаю, — сжал губы Рудольфус, поправляя длинные рыжие пряди перед выходом к алтарю. — Прорвёмся.

***

— Это худший день в моей жизни, — прошептал Рудольфус. По правде говоря, эта фраза билась в голове так долго, что он перестал различать сон и явь. И он не планировал произносить её вслух. Вышло само. В ответ раздался лишь истеричный смех. — Не думала, что скажу это, Лестрейндж, но я рада слышать твой голос. Если бы Рудольфус всё ещё умел любить, то почувствовал бы безграничное счастье. Сейчас информация потреблялась лишь в виде глухих фактов: Белла жива, Белла не спит, Белла может говорить, Белла отвечает ему, Белла… рада ему. Какое странное чувство — рада. Это ирония, усмешка? Или она потеряла рассудок? Разве она не разучилась чувствовать? Разве ей не выжгли дыру в груди авроры, а затем сырые холодные камеры? Порой казалось, что Белла и впрямь сошла с ума, а не прикидывалась для Министерства. Законсервировала разум, надеясь выйти на свободу. — Ну, ты там помер? Отвечай! — Я тоже рад слышать тебя, Беллз. — Помнишь рейд на паб в Бирмингеме? Яксли свистнул бочку бренди, а ты отодрал двух маггл… — Хватит. Слушать это было невыносимо. Жена доставала из памяти самые дикие вещи, очевидно напоминая ему о скотской натуре — то пытки, то убийства, то измены. Сиди, Руди, в Азкабане и слушай, какой ты был отвратный супруг. Недоступность и равнодушие Беллы тогда настолько сводили его с ума, что он совершал совсем отвратные поступки, о чём тут же жалел. А Белле было всё равно. Хотел ли он вернуться в этот день, чтобы оказаться на свободе, но ни разу не услышать, что жена рада его голосу? Нет. — Я хочу выпить бренди, Рудольфус. Вот что я хочу. — Выпьешь, Беллз. Я обещаю. — Явно не в Азкабане, — расмеялась она в ответ, и он был готов поклянуться, что в кромешной темноте разглядел блеск её чёрных глаз. Если бы можно было увидеть их ещё раз… — Не в Азкабане. Потому что я вытащу нас отсюда. — Не верю. — Поверь. — Делать-то что будешь? — Не знаю. Прорвёмся.

***

— Это худший день в моей жизни, — прошептал Рудольфус. Боль в сломанных рёбрах спирала дыхание, да и смотреть на мир одним глазом он никак не мог привыкнуть. Опять его жизнь ломали пополам клятые авроры. — Это не кончится никогда, — ответила Белла, дремавшая в кресле под вязаным одеялом. Ещё час назад она орала в истерике, что он старый мудак, который решил оставить её вдовой, нарушив свадебную клятву умереть в горе и в радости в один день. Сама она ложиться в могилу пока не планировала. — Что? — Твой пессимизм. — Я думал, тебе нравится, — прохрипел Рудольфус, тяжело дыша. — О Мерлин… Я принесу воды. Вскочив с грацией кошки, она проследовала к комоду и щедро плеснула в чашку из графина эдвардианской эпохи. — Такая забота дороже любых слов, — отшутился он. — Ты всё ещё надеешься дождаться от меня признаний в любви, Лестрейндж? — Я думал, Азкабан выжег из нас все чувства и разучил любить. — Я тоже думала… — протянула Белла и приставила палочку к его виску. — Но иногда лучше не думать. — А делать. — Делать-то что будешь? — Не знаю. Прорвёмся. Баю-бай, оба трупы Но не отпускай мои руки Пройдет миллион лет Мы будем вместе опять И опять