Они или мы

***

Партнер Эрвину достается никудышный. То есть талантливый и все дела, но смурной и неразговорчивый до жути, будто умер кто недавно. Эрвин обходными путями узнает на всякий случай — нет, никто не умер. Этот Леви всегда такой, уверяет режиссер, но в своем деле лучший, на эту роль — лучший. Ну конечно, думает про себя Эрвин, под стать своему герою, и вживаться не придется. На первой читке он сидит по правую руку от Эрвина. Весь такой крохотный и злобный комок раздражения. Все реплики свои произносит четко, цокает с сочащейся наглостью и, не поднимая головы, угрожает так, что веришь ему — в общем, все, как завещано в сценарии. Эрвин теперь видит, что идеальнее никого и правда не найти. Вот только после читки Леви сбегает, попрощавшись лишь с режиссером, и даже не глядит в его сторону. Было бы плевать, если бы им не предстояло провести ближайшие месяцы вместе — коллеги по воле случая, напарники по сюжету. В тексте написано, что этот Леви Эрвину должен доверять, как себе. Пока что Эрвина с его двумя метрами роста он удачно игнорирует.

***

— Куришь? Первое, что адресовывается непосредственно Эрвину где-то на пятой репетиции. И это неожиданно. Очень хочется сделать что-то демонстративное, оглядеться по сторонам, вытаращить глаза и растянут гласные: ты это мне-е, так ты меня види-ишь? Эрвин, конечно, разумный взрослый, поэтому вместо этого бряцает поучительно: — Курение убивает. Леви хмыкает, почти удостаивает улыбкой, но усилием воли удерживает уголки губ на месте. Эрвин задумывается. Достаточно ли его жизнь свернула не туда, чтобы поставить себе целью рассмешить этого нелюдимого дурака? — Так куришь? Пожалуй, пока еще недостаточно. — Курю. — Идем. По дорогу к черному ходу Эрвин мысленно загибает пальцы: раз, два три, четыре. Четыре слова — и все ему одному. Какая небывалая щедрость. — Угостишь. Пятое, ого. И почему-то вопросительного в его просьбе до неприличия мало, но раз уж они здесь и Эрвину не жалко, он протягивает пачку своему горе-партнеру. Прикуривает ему, себе, затягивается и, прислонившись к стене, уже даже не ждет ничего. — Спасибо, — прилетает внезапное. И хоть заводи сундучок для таких вот редких сокровищ.

***

— Мы же соседи, — так Леви начинает следующий разговор. То, что Эрвин несколько раз по дороге от и до метро окликал его, благополучно забывается. Леви в наушниках никогда его не замечал, или же делал вид, так что Эрвин перестал даже пытаться. — Если опустить детали, то да, — соглашается Эрвин. Между их домами еще семь штук других, но кого это интересует. — Давай порепетируем сегодня еще. Нормальному человеку бы на это предложение сделать страшный взгляд да перекрестить поехавшего трудоголика, но Эрвин соглашается. Потому что каждый вечер после репетиций приходит домой, вытаскивает из старого отцовского стола тетрадь и расписывает биографию своего персонажа с самого его рождения. — Конечно, давай. — У тебя. Эрвину кажется, что есть в лице Леви что-то такое, из-за чего никак не выходит отказать ему.

***

Леви роли отдается так, что эмоции пронзают тело насквозь. Он хмурится из-под спадающей на глаза челки и негромко выдает монолог. Сидит перед Эрвином на коленях и смотрит прямо в глаза, кладет свою руку на его бедро, припечатывая последним словом. У Эрвина мурашки бегут каждый раз. Домой они теперь добираются вместе, и по дороге Эрвин признает вслух: — Ты гениальный актер, Леви. Без пафоса и лжи, лишь с искренним восхищением. Но Леви фыркает, стряхивает снежинки с вороных волос и глубже зарывается носом в шарф. — Не пизди. Зима ему невероятно идет.

***

— Покурим? Это уже превращается в ритуал. Перед обедом, и в дождь, и в снег. Сегодня ветер особенно неприятный, забирается почти под кожу, и Эрвин в очередной раз прикидывает, что пора бы, наверное, бросать. — В той сцене, — начинает вдруг Леви, выпуская дым в воздух, — я бы добавил кое-что. В той сцене на коленях, да. Когда доверие между ними — их персонажами — переходит на высший уровень. — Расскажешь? — Может быть. На домашних репетициях они много говорят. Удивительно много, сказал бы Эрвин, учитывая нежелание Леви раскрывать рот за пределами театра. Обсуждают персонажей, их предысторию. Неожиданно вплетают истории из собственного прошлого, медленно и аккуратно узнают друг друга. На домашней репетиции в тот вечер Леви все-таки рассказывает о своей идее. — Тут нужен поцелуй. Эрвин кивает, соглашаясь. Эмоционально момент идеальный. В его тетрадке в этой самой сцене у него то же — поцелуй нужен для закрепления эффекта, для усиления накала в их последнем разговоре. А еще, кажется, Эрвину очень хочется поцеловать Леви, но об этом он умалчивает. Они репетируют до поздней ночи. Добавить поцелуй почему-то так и не решаются.

***

Перед премьерой Эрвин подбадривает других актеров, чтобы не обращать внимания на собственное волнение. Леви сидит в уголке, откинувшись на стул и сложив ногу на ногу. Он один и хмур, как всегда, но улыбается еле заметно, стоит им столкнуться взглядами. И Эрвину наконец делается спокойно. Думается даже: они должны добавить этот поцелуй! Но Эрвин, конечно, разумный взрослый и на поводу у мальчишеских порывов не идет. Отыгрывает свою часть, как полагается, снова с замирающим сердцем слушает монолог Леви и не может оторвать глаз. Сделать это не осмеливается. После долгих аплодисментов, после вечеринки, после утомительных поздравлений оказаться дома особенно приятно. Леви по привычке заваливается к нему. Зовет сначала к себе, но до него идти еще семь домов. Сил нет у обоих. Эрвин стелет ему на диване. Это первый раз, когда Леви остается. Перед сном Эрвин заходит к нему в гостиную, тот кивает и, уставившись, без всякого стеснения говорит: — Знаешь, чего я сейчас хочу? Поцеловать тебя. Но не уверен, это я или он. У Эрвина вспыхивает в груди. Такое у актеров и правда случается: слишком вжился в роль и неправильно прочитал собственные чувства. Возможно, у Эрвина та же самая проблема, но он подходит к Леви и, уложив ладонь на щеку, мягко улыбается. Леви целует его первым — жарко, голодно, яростно, совсем не так, как должен был бы в той сцене. — Давай выясним, мы это или они, — предлагает Эрвин, лаская его лицо. В глазах Леви он видит то же самое желание.