Второй шанс

      Азирафаэль так и не ответил на поцелуй. Как капризный ребенок требовал пойти с ним наверх, всё твердил ему про небеса, повторял какое-то «вместе». Как будто им действительно позволили бы. Как будто Кроули мечтает вернуться туда, где за одно неверно сказанное слово устраивают плавный спуск вниз. Как будто других вариантов и быть не может. И с каждым «вместе» — Кроули буквально ощущал это — становился всё дальше. И продолжал, продолжал, будто не понимая совсем. А может, и действительно не понимая — иногда он слишком наивен, слишком верит. Жаль, что в этот раз не Кроули. Сначала «ты мне нужен», отворачивается, словно не хочет/может видеть, как демон уйдет, а потом замирает. Не может решиться. И Кроули даже не знает, было ли бы ему лучше, если бы смог. Он ведь чувствовал ладони на собственной спине, как они порхали туда-сюда, метаясь. Он ведь хотел. И всё казалось, что вот оно, вот сейчас сдастся и ответит, ну вот сейчас…       Но на поцелуй Азирафаэль так и не ответил.       Да и кого Кроули обманывает. Он знает, что было бы гораздо больнее, если бы ответил. Потому что если глупый ангел вбил себе что-то в голову, его ледяной решимостью можно и весь мировой океан заморозить. А он вбил. О, как сильно ему захотелось вернуться наверх, и чтобы как шесть тысяч лет назад. Не остановил его даже вынужденный отказ от магазинчика с книгами — где это видано!       И даже сил кричать не осталось. Острая необходимость рассказать, что давно — примерно с 1463 года — собирался, наконец нашла выход. И время не то, и место — но призрачная надежда, черт ее дери, не сдохла даже когда он понял: не поедет ангел с ним на Центавру, не откажет Метатрону.       Не выберет Кроули.       Он уже думал, что больнее просто некуда. Забавный. «Я прощаю тебя» — и снова прямо в сердце. Хотелось то ли встряхнуть ангела, накричать, обездвижить и украсть, то ли лечь на пол, свернуться калачиком и завыть. И что-то из этого он непременно сделал бы, если бы не ушел. Не видел, как Азирафаэль прижал пальцы к горящим губам, зато видел, как зашёл Метатрон. Ему бы плюнуть и уехать куда подальше, но он чего-то ждёт. Проклятая надежда, вся побитая, еле стоящая на коленях, продолжала жить, не давая сердцу развалиться на мелкие кусочки.       Он даже ожидает, что ангел и не повернется к нему. Просто стоит в потоке людей — почему для них мир не остановился? Так больно ведь… — опирается на Бентли, сверлит взглядом спину Азирафаэля. Умоляя то ли чтобы обернулся, передумал, поверил, то ли чтобы ушел уже побыстрее, закончил эту пытку. И поначалу ангел действительно идёт с прямой спиной, неспешно так, обсуждая что-то с Метатроном.       А потом вдруг медленно, несмело оборачивается. Смотрит прямо в душу — или что там у демонов, влюбленных в ангела? Уж точно не мозг. И надежда, проклятая надежда, не успев оживиться, всё-таки сдыхает. Азирафаэль улыбается, отворачиваясь, и самолично давит ее, шагая к лифту. Кроули так и не двигается.       Вот и всё.       Оцепенение спадает, наконец. Где-то за стеклом кофейни ему машет Нина. Нина, у которой в будущем есть неплохой шанс на счастье с Мегги. Нина, которая спрашивала об отношениях с ангелом. Нина, у которой всё настолько проще, что Кроули аж завидует.       Он садится и едет. В никуда. Лишь бы подальше. Лишь бы не видеть знакомые улочки, не чувствовать запах, не слышать ставших уже родными звуков, не…       Не помнить. Не надеяться. Не любить.       Получается лишь сжимать руль до побелевших пальцев и выжимать педаль в пол, выезжая на встречную полосу. Если он сейчас развоплотится, точно не будет спешить с бумажной волокитой. Нет, конечно, он не опустится до самоубийства на дороге, слишком уж жаль машину. Да и не дело это, слишком глупо для него. Он был архангелом, сейчас он демон, не раз обставивший Ад и Рай, предотвративший апокалипсис. Правда, не в одиночку, но…       Стоп. Не думать. Не вспоминать.       Проблема заключается лишь в том, что, кажется, нет на Земле места, где он не побывал бы с Азирафаэлем. За шесть тысяч лет-то. Даже из машины не до конца выветрился его запах. Кроули демон, ему и дышать-то необязательно, но заставить себя перестать судорожно вдыхать он не может. Ему кажется, что он задыхается без него. Слишком привык за шесть тысяч лет.       К хорошему привыкают быстро? Он привык сразу. Доли секунды — не слишком ли быстро?       Он едет в никуда и крепко сжимает зубы, иначе точно закричит. Или всхлипнет. Или все сразу: зачем себе отказывать. Логики никакой — он и так себе отказывает, сжимая зубы.       Растения в коробках на заднем сидении испуганно затихли. И на всякий случай начали расти лучше. Мало ли.       Бентли боится обиженно кряхтеть от резких маневров, педали в пол и сильной — чересчур сильной — хватки на руле. Она у него тоже умная, возможно, умнее хозяина. Всё понимает. Держит себя в шинах, когда надо. Не то что…       Кроули останавливается в каком-то поле. Выскакивает из машины, будто святой водой окатили, — впрочем, дверью не хлопает, а аккуратно прикрывает. И это последняя капля. Он кричит низко, на грани с рыком. Он злится на Габриэля, освободившего пост, на глупого ангела, выбравшего не его, но больше — на себя. За падение, за тупую надежду, за чувства, за этот жалкий, полный отчаяния поцелуй. За каждую ошибку, коих накопилось приличное количество. О, как он иногда жалеет, что не простой смертный. Не было бы ни ангела, которого нужно вечно спасать, ни Небес, откуда его выдворили за пару неудобных вопросов, ни мерзкого ада с тупыми демонами. Он был бы одним из тех, для кого создавались мерцающие точки на чистом ночном небе.       Раньше он думал, что тёплые глаза напротив стоят всего мира. Теперь никаких глаз напротив нет.       Глупый ангел так обрадовался возможности вернуть Кроули на Небеса, что совсем забыл о том, как тот оттуда падал. Не вспомнил и о Габриэле, выставленным за один отказ сотрудничать, за единственную критику ангельской политики.       Что ему стоило согласиться с Азирафаэлем? Что ему очередная боль? Разве не стоили бы моменты счастья, пусть быстро кончившиеся бы, всей его жалкой жизни? Зачем ему понадобилось рвать так резко, если можно было в очередной раз пойти на поводу? Ради него он не то что по святой земле гулял, он демоном пришел аж на Небеса. Что стоило ему прийти туда снова ангелом? Ему ведь так нравилось создавать звёзды…       И понимает — никогда и ни за что. Не из-за собственных принципов — гори они в огне, он продал бы их все за Азирафаэля. Нет, дело в том, что он непременно пал бы снова. И на этот раз — он в этом практически уверен (по крайней мере был уверен) — всё-таки утянул бы ангела с собой.       Кроули задыхается, давится собственным криком. Кашляет, совсем как человек, которому необходим воздух, судорожно вдыхает. Крик больше не рвётся наружу, разрывая изнутри. Теперь ему хочется впасть в истерику, чтобы щёки болели от надорванного смеха, а вся вода из организма вышла вместе со слезами. Вместо этого он запрокидывает голову и просто смотрит. Ему почти физически больно смотреть на чёртовы звёзды — ведь именно там они познакомились. Именно там всё началось. И, о, кажется, он знает, куда ему идти дальше.

***

      Разумеется, он скрыл себя от глаз ангелов. А демоны не способны видеть так далеко, сквозь время и пространство. Их взгляд ограничен человечеством, всегда был. Разве что демон — бывший архангел. О, тогда это совершенно другое дело.       Разумеется, он сделал его на Земле, чтобы никто не смог отследить его перемещений. Если бывший архангел не хочет, чтобы его нашли, — его не найдут. По крайней мере, так просто.       На всякий случай спрятал от ненужных взоров и Бентли с растениями, высказавшими желание отправиться вместе с ним. За несколько часов они выросли так, как до этого росли неделю. Его губы тронула лёгкая улыбка, на самом деле больше похожая на мученическую гримасу.       На перемещение на Богом забытую — буквально — планету около красного гиганта даже не пришлось тратить чудо. Он всё ещё умеет дергать за тонкие струны мироздания, всё ещё помнит короткие пути.       Люди даже не знают пока эту звезду, она выходит за так называемую видимую вселенную. И к лучшему. А то прилетят колонизировать планету, пригодную для жизни. Не для них создавалось, вот и не надо. Ещё будучи архангелом, не зная ни про какие замыслы насчёт Земли, создал их: гигантский огненный шар и совсем крохотная по сравнению со светилом планета. Очень любил их, любил наблюдать за развитием. Все хотел показать Азирафаэлю, но…       Не успел. Сначала пал с Небес, потом пал ещё раз. Всё думал: интересно, это вообще возможно? Куда уж ниже падать-то? Отчаянно строил из себя вселенское зло, но вёл себя совершенно иначе. И виной тому явно не бывший чин — Люциферу он ни капли не мешал и впрямь быть вселенским злом. Вовсе нет. Всегда всё крутится вокруг ангела, который не отвернулся от него после падения.       Почему же отвернулся сейчас?       Пожалуй, больше Кроули любит только Альфу Центавра. Её он создавал специально для Азирафаэля, слишком уж был восхищён-вдохновлен им. Показать тоже не успел, зато успел рассказать. Именно туда он постоянно предлагал свалить. Но сейчас… Одному быть там явно выше его сил. Да и ни к чему. Он же не хочет, чтобы его нашли, верно? Значит, нужно быть подальше, там, где никто кроме него и не был. Нужно остыть, затоптать, затолкать никому не нужные чувства обратно в ящик где-то на краю сознания. Что делать дальше он придумает потом — когда это «дальше» наступит. Потому что на этот раз он сотней лет явно не отделается.       Ничто не умиротворяет лучше, чем созерцание. Так что Кроули просто садится на землю, опираясь спиной на Бентли, и смыкает руки за согнутыми коленями.       Всё замирает.

***

      Рассветы здесь просто прекрасны. Кроули встретил в своей жизни достаточно рассветов, чтобы оценить эти по достоинству. Как и раньше, он смотрит неотрывно, с жадным вниманием, будто впервые. Отличие лишь в том, что с таким же неотрывным жадным вниманием он по ночам следит за звёздами, сложившимися на новом небе в новые созвездия. Отличие лишь в том, что, хоть он и считает здешние рассветы до безумия потрясающими, закаты он теперь любит больше.       Кроваво-красные, с оттенками алого и даже винного. Словно рана, которую никто не заметил в ходе битвы, которая разрастается, пока на неё совсем не обращают внимания, занятые совершенно другим. А когда смотрят на неё наконец, уже поздно, это последнее, что видят перед тем, как упасть в темноту.       Ночи здесь гораздо темнее безлунной ночи на Земле. Небо не синее, не фиолетовое — бархатно-черное. Кажется, протяни руку — и вот оно, мягким шелестом отзывается на прикосновение пальцев. Но Кроули знает: сколько ни тянись — не достать. Он пробовал.       Созерцание действительно помогло: он больше не хочет кричать и биться по-детски в истерике. Вместо этого он теперь ощущает маленькую чёрную дыру внутри, которая по ошибке не поглотила его самого. Запихнуть чувства в ящик на краю сознания пока что тоже не вышло: они отчаянно цеплялись неожиданно выросшими коготками, раздирая изнутри. В один момент демону надоело бороться с собой же, и он отпустил. Сдался. Теперь флегматично отмечал, как они царапаются где-то внутри, пытаясь навеять тревогу: как он там? Справляется? Не ходит ли голый по улицам Лондона, как ходил когда-то Габриэль в поисках укрытия?       Ему в целом плевать, кто там где скребётся. Кроули слишком отстранён от себя самого, сейчас он скорее в роли стороннего наблюдателя, нежели хозяина собственного тела и чувств. Слишком устал всё контролировать, бороться, выкарабкиваться. Хочется ненадолго отпустить и любоваться очередным закатом, пока чёрная дыра внутри позволяет. Пока красный гигант на небе не спалил его вместе с планетой.       Пока он в очередной раз не сдался, не отказался от себя в пользу одного ангела.       Растения на заднем сидении совсем разрослись — значит прошло много времени? Пришлось (не без небольшого чуда) организовать им клумбу неподалеку. Пришлось встать впервые за долгое время — повезло, что у демонов не затекают конечности — и пересадить. Он мог бы сделать это с помощью чуда, даже не оборачиваясь, но вдруг захотелось сделать это по-настоящему, самостоятельно. Островок рыхлой влажной земли посреди высохшей растрескавшейся глины — или что он там за поверхность создал — выглядел забавно, но почему-то отнюдь не жалко. Напротив, был чем-то вдохновляющим. Кроули щёлкнул пальцами, и над благодарными растениями повисла тучка, время от времени поливающая их. На этой планете не шли дожди, не было ни завораживающих гроз, ни величественных ледников, ни грозных горных шумных рек, ни умиротворяющих озёр. Не было воды. К лучшему — он всегда ощущал, что горит. Горел, будучи ангелом, горел, пока падал, горел в аду, горел от чувств, и вот сгорел, наконец. Теперь лишь дотлевает то, что раньше полыхало.       Когда-то ему было нестерпимо жарко, когда-то пожар внутри не давал оставаться в кромешной тьме. Когда-то он буквально плавился (последний раз — когда Азирафаэль пригласил его на танец). Теперь же место отдано попеременно ночной прохладе и дневному пеклу. Его все устраивает.       Злость тоже прошла. Он больше не винит себя во всех бедах, никого не винит. Он разбил-разодрал себе все руки во время приступа ярости когда-то в начале. После долго восстанавливал разломанную горку, вылепливая первоначальную форму, сбивчиво извиняясь. И планета простила. Простила, как Азирафаэль, зная, что сам он себя не простит никогда. И на этот раз гнев не вскипел, напротив, ярость отступила, отпустила, прекратила сжимать горло. Возможно, в тот раз не сработало потому, что тогда он никакого прощения не просил.       Вернее, просил чего угодно, но не прощения. Услышать, понять, поверить, полюбить, никуда не отпустить. Ангел услышал/почувствовал это по-своему — и, как оказалось, правильно.       Избавляться от зависимости всегда тяжело. Нужна недюжинная сила воли. Особенно если зависимость появилась около шести тысяч лет назад. Особенно если она восхищённо рассматривает созданные тобой туманности, очень любит французские блинчики с невероятно сладким сиропом, широко раскрывает глаза и прикрывает рот, когда радуется. Особенно если зависимость называет тебя «дорогой мой» и смотрит своими невозможными тёплыми глазами.       Когда человек одержим демоном, вызывают экзорциста. Но что делать, когда демон одержим ангелом?

***

      Постепенно становится жарче. Кроули чувствует спиной нагретый металл, и это почти неприятно. Закаты приносят облегчение — наконец это пекло заканчивается. Рассветы — напротив, предвещают скорое его начало. Он видит, знает, что это конец жизненного пути этой звезды. У неё слишком тяжёлое ядро, такие долго не живут. Ему отчаянно жаль. Жаль звезду, которая вскоре расширится, а потом и вовсе взорвется. Жаль планету, которую поглотит светило. Жаль, что не увидит со стороны, как красиво она заканчивает свой путь. Жаль, что Азирафаэль так и не увидит это место таким, каким Кроули хотел показать.       Чёрная дыра в груди, по-видимому, была изо льда. Иначе как объяснить, что здешнее Солнце сумело её растопить? Он больше не чувствует пугающей пустоты, поджидающей в темноте. Кроули больше не пытается гасить в себе любовь, он наконец-то готов её проживать. Ужасающее равнодушие отступило, на смену ему пришло спокойствие, своего рода смирение. Будь он смертным, про него сказали бы, что он постиг дзен, уверовал в Бога и так далее. Но он не уверен, что смертные живут столько, сколько времени ему на это все понадобилось. Он так и не знает, сколько времени он тут сидит. Месяц? Десять лет? Тысячу? Человечество ещё живо и по-прежнему любуется на звёзды и туманности или это всё — лишь забытая никому не нужная декорация?       Кроули, кажется, нашел лекарство от одержимости ангелом — любовь. Это больше не ослепляющее чувство, мешающее видеть. Теперь это что-то светлое, ласковое. Да, демон снова горит, но этот огонь не обжигает. Он снова кричит на растения, когда они по его мнению растут недостаточно хорошо. Он больше не задыхается, не чувствуя ангельского запаха. Он даже готов, нет, он хочет снова его увидеть. Спросить, как дела, убедиться, что всё в порядке, помочь, если требуется. А потом остаться на Земле с людьми, если, конечно, это всё не кануло в небытие. Кроули хочется узнать, сошлись ли в итоге Мэгги и Нина. Хочется выпить какао, сидя в кресле. Ностальгически хочется, чтобы хоть ненадолго стало как раньше: пусть и не очень частые, но от того более радостные встречи, тихие разговоры. Демон понимает, что они оба уже слишком другие, чтобы было как раньше, но ему это вообще не мешает скучать по ним.       Бентли с цветами перенес подальше от умирающей звезды, чтобы не задело. Обещал проведывать и не бросать. На Землю твёрдо решил не возвращаться, пока не повидается с Азирафаэлем. Снял с себя защиту, чтобы его было видно. Ни к чему больше в прятки играть. Всё равно скоро заявится к нему.       Поверхность планеты стала совсем горячей, чувствовалось даже через обувь. Красный шар на небе стал заметно больше. Даже воздух стал горячее, дышать было неприятно. Кроули понимает, что уже пора оставить этих двоих доживать, если не хочет «дожить» вместе с ними, но всё оттягивает. Не может никак проститься и заодно простить. Остро сожалеет, что ангел так и не увидел.       Когда через три рассвета демон чувствует запах корицы за спиной, он только трясет головой. Неоткуда ему взяться здесь, этому запаху. Не отрываясь, стоит со сцепленными за прямой спиной руками, следит за поднимающимся кругом. Сегодня, сейчас — последний раз. Он уйдет, как только встанет звезда. Пора.       — Красиво, — раздаётся шёпот за спиной.       Кроули оборачивается в прыжке неверяще. Перед ним определенно стоит Азирафаэль. Возмужавший (странно, наверное, так думать про ангела возрастом несколько тысяч лет), посерьёзневший. От него так и веет какой-то непоколебимой уверенностью, к знакомому нежному запаху корицы примешались какие-то стальные нотки. Костюм только остался без изменений.       — Это ты хотел мне показать, да?       Даже голос изменился. Вот вроде такой же мягкий, плавный — Кроули почему-то всегда ассоциировал его с солёной карамелью. Но, опять же, стало меньше лёгкости, беззаботности. Демон испугался, что глаза перестали быть тёплыми, перестали улыбаться, метнулся к ним взглядом.       И шумно выдыхает. Ангел смотрит на него, как смотрел всегда. С вселенской нежностью, с лёгким прищуром из-за улыбки. Он, хоть и изменился, остался таким же светлым.       У Кроули куча мыслей в голове. Они мечутся, врезаются друг в друга, и ни одну поймать не удается. Он хочет выдать что-то жутко саркастичное, обнять и сесть и расплакаться от облегчения одновременно. Как же он, чёрт возьми, скучал. Ему бы пойти своей расслабленной походкой, как будто всё это не так уж много для него значит, но он боится, что ноги не выдержат. И так понятно, что всё это значит дочерта.       И, видимо, стоит так потерянно (или Азирафаэль настолько изменился), что ангел делает шаг навстречу сам. Потом ещё, ещё, пока не подходит вплотную. Смотрит внимательно, давая возможность отойти, отказаться, сбежать, а потом обнимает. Прижимает к себе застывшего демона так крепко, будто хочет сломать ему все кости и сделать плоским.       Кроули расслабляется, практически валится на ангела, выдавливает из себя лишь «о, ангел…» и вдыхает полной грудью такой новый-старый запах. Азирафаэль стоит крепко, за двоих, даже не покачнувшись. Прижимается к загоревшей здесь ещё больше шее, и его прорывает.       Он говорит тихо, сбивчиво, быстро, будто боится, что кто-то из них передумает. Рассказывает, что долго не протянул, почти сразу сорвался к нему, искал все эти годы (сколько — демон так и не спрашивает), просто летая от одной планеты к другой. Говорит, что искал бы ещё, если бы понадобилось, до самого конца. Что чудом почувствовал отголосок его чуда на той планете, где оставил Бентли. Смеётся, что Кроули вырастил себе зелёных защитников, ни в какую не желавших рассказывать о хозяине, что аж пришлось дать им клятву на крови, мол никогда-никогда не отпустит, не уйдет. Что теперь Кроули придется остаться с ним и выбора у него нет.       Тут же отстраняется, ещё более сбивчиво заверяет, что выбор, конечно, есть, и демон волен уйти, если хочет. Не даёт и слова вставить, тараторит что-то дальше, заглядывая в глаза. Кроули уже не различает, всё слилось в один неразрывный поток солёной карамели, обвокаливающей его. Он тупо моргает пару раз, трёт глаза, чтобы вернуться к диалогу-монологу.       И не понимает, почему ангел вдруг замолчал. Перевел взгляд туда, куда он уставился — на шрамы, оставшиеся после того случая, когда он выплескивал злость на себя на бедную планету. Видит вопросительный взгляд и дернувшиеся пальцы Азирафаэля, и качает головой.       — Не надо, ангел. Они напоминают мне о прощении.       Азирафаэль распахивает глаза, всматривается, будто он только что сказал что-то очень важное, и медленно кивает. Кроули видит катящуюся по щеке слезу, снова слегка качает головой, вытирая влагу большим пальцем.       — Не обжёгся? — вдруг спрашивает с беспокойством. Он демон, привыкший к адскому огню, а перед ним — ангел с белыми-белыми крыльями. И он прилетел — сюда, к нему прилетел! — на планету, которая вот-вот сгорит, растворившись в собственном светиле.       — Я не Икар, — тепло улыбается Азирафаэль.       — А это не Солнце, — парирует Кроули. — Не расправляй крылья сейчас, пожалуйста. Эта звезда слишком жаркая.       Он переносит их к цветам и машине. Пытается делать грозное лицо, чтобы не расслаблялись, но в итоге улыбается — если бы растения умели падать в обморок, они бы это обязательно сейчас сделали — им. Они молча стоят, держась за руки, вглядываясь в небо. И дожидаются: внезапно вспыхивает сверхновая. Кроули уже видел это несколько раз, но ему кажется, что красивее этой — никогда.       Всё рано или поздно заканчивается — как-то так сказал ему Азирафаэль.       Кроули поворачивается, открывает рот, чтобы задать интересующие вопросы, но молчит. Они вдруг кажутся совсем неважными, неуместными, когда ангел стоит рядом и смотрит с прежним восхищением на то, что создал бывший архангел. Так что демон просто любуется, никак не может наглядеться. Вдруг вспоминается его отчаянное «Ты идиот, ангел. Мы могли бы быть вместе», и тут же забывается. Они вместе. Сейчас важно только это. Тогда ангел отвернулся, сейчас же — поворачивается. Снова улыбается своей невозможной светлой улыбкой.       — Знаешь, я подумал, что на Альфе Центавра только вдвоем может быть не так уж и плохо.       И на этот поцелуй Азирафаэль отвечает.