Пустышка

      Геральт тихо вздохнул и молча накинул свою теплую шаль на барда с красным носом.       Ведьмак думал о том, что если Лютик простудится, то им придется задержаться в этом доме на некоторое время.       Ну как дом? Холупка, с потертыми полами и разбитыми окнами. Таверен в этой дрянной, забытой Богом деревушке не было, а заказы были. Пришлось как-то выкручиваться.       Огонь в на половину разрушенном камине горел не сильно, а грел слабо — только если поднести руки к огню в плотную, чтобы обжечься.       Геральт сидел перед вялыми языками огня и как-то грустно вздыхал время от времени.       Зима для ведьмаков — это самое ненавистное время года. Да, может им и не так холодно, как обычным людям, но передвижение по дорогам, добыча еды и воды — становилось сложней.       С разбитого окна потянуло сквозняком, и бард на подстилке зашевелился.       — Почему ты еще не спишь? — сонно протирая глаза и кутаясь в шаль Ведьмака плотнее, проговорил Лютик, подходя к Геральту, который все еще смотрел на горящие поленья.       Ведьмак вместо ответа пожал плечами. Ведь, что он ему скажет?       Лютик сел на одно из сухих бревен, которые они с трудом нашли — ближе к ведьмаку, чем к огню, и уставился на лицо Геральта склонив голову.       Говорить Юлиан как-то не решался, да и не хотелось вовсе — треск поленьев в огне, свист леденящего ветра, уханье сов и шорохи под деревянными половицами, когда их грызли крысы, слишком грустное, странное дыхание ведьмака — почти полноценный разговор.       Разговор об отчаянии и грусти.       Единственный разговор, который Лютик никогда не сможет поддержать.       — Почему ты встал? — Геральт оторвал взгляд от огня, который то норовил затухнуть полностью, то с ярким всплеском вздымался и начинал глотать древесину, и перевел его на барда — красный нос, синие, усталые, но с тем осознанные глаза, тонкие пальцы, которые хватались за накидку на плечах, кутаясь от холода.       Печаль — вот она. Само ее воплощение.       Звонкий смех и какой-то забытый в девицах взгляд. Ласковые, обольщающие слова и тонкая улыбка на губах, когда девушка проводит пальчиками по плечам.             Безысходность - вот ее существо. Вот здесь. В этих улыбках и томных взглядах.       — Не знаю, — Юлиан просто пожал плечами и наконец перевел взгляд на язычки пламени — те почти затухли, держались лишь на одной вере.       Но они все еще горели.       — Почему ты не идешь спать? Завтра у тебя заказ, — продолжил Лютик и язычки пламени вновь оживились — задвигались, медленно, но верно поднимаясь, горя все ярче и грея лучше.       Геральт тоже перевел взгляд на поленья и вновь пожал плечами:       — Как-то не хочется. В этом доме не совсем безопасно.       — Ну и зря, — Лютик медленно встал с бревна повернувшись к ведьмаку и полосочкам огня спиной. — Я бы на твоем месте пошел бы спать, что я и сделаю, — он подошел к своей лежанке и не увидел, как огонек, который только-только расцвел — потух, и оставил за собой лишь ярко-красные угольки.       Горькое ощущение на языке - боль, вот она.        В этих потухших углях, в светящихся золотых глазах Геральта, которые горели, но не огнем, а печалью; и в рваном вздохе, который утонул в скрипе половиц.       — И хватит называть какое-либо место для ночлега — домом, — сказал Лютик перед тем, как уснуть.       Красная краска полностью вышла из угля, и осталась непроглядная чернь — тьма и разруха в потемках.        У ведьмаков нет дома. Они — ни к чему не прикаянные. Скитаются от деревни к деревне; от человека к человеку; от места к месту.       Они никто и живут они в нигде. Ведьмаки - странные существа. Даже не люди. Так, монстры. Без дома, без любимых, без родственников. Без ничего.       Без чувств.       Простыми словами — пустышки       Но если чувств у них нет, так почему у Геральта так болит что-то внутри, когда Лютик вот так просто идет спать?       Почему у Геральта так ломится что-то в груди, когда бард говорит «Обитель», «Жилище», «Ночлег», но не «Дом»?       Почему же у Лютика — простого барда, смертного человека, нигде нет дома? Нигде нет присталища, где тот бы захотел остаться.       И почему же Лютик никак не поймет, что для Геральта - все, где есть Юлиан - дом?       И почему глаза Геральта выглядят так, словно в этом существе — пустышке, совсем ничего нет — ни единого чувства и эмоции кроме всепоглощающей пустоты и тоски когда бард его так поправляет.       «Не дом, Геральт, Обитель. Дом — это когда с близким человеком, это — когда навсегда.»       Ведьмак вздыхает и берется заново разводить костер, чтобы ночью не замерзнуть, и как только пара искр долетают до поленьев он слышит голос сквозь вой сквозняка.       — Я серьезно, ложись спать, Геральт, — огонь вновь вздымает вверх и золото в глазах Геральта почти плавится.       Ведьмак поворачивается и на его языке уже искрится теплое и радостное «уже иду», как следует продолжение:       — Если ты завтра не встанешь, то я еще на одну ночь здесь не останусь.       И огонь снова тухнет. Оставляя за собой не ярко-красные угли, а выжженное до тла и отчаяния дерево, — черное, как смоль и холодное, как лед.       Так почему Герадьту так больно если он — пустышка?