Titanic: the untold story

Море было спокойным, а утреннее солнце уже вовсю сияло, заливая Титаник теплым оранжевым светом. Туман только что рассеялся, и видимость простиралась на многие мили. Ленивые волны плескались о судно, в то время как ласковые западные ветры проносились по его открытым палубам. Была суббота, и Титаник шел полным ходом, с максимальной скоростью в 21 узел, во всех шести котельных было жарко и тяжко, поскольку раскаленные красные угли превращали жидкость в пар, вращая турбины и выдыхая черные клубы дыма, похожие на дымящиеся легкие. В библиотеке Кларк изучала Лексу, пока Лекса изучала книги, наблюдала, как она листает страницы, и Кларк размышляла о том, довольна ли Лекса этой жизнью; это была неплохая жизнь, ни в коем случае, доступ к богатому образу жизни, будучи на самом деле небогатой. Окруженная мужчинами и женщинами высочайшего класса. Сигареты, напитки и еда дополнялись океаном, восходами и закатами солнца. Лекса стояла с четырьмя новыми книгами в руках, но вместо того, чтобы спуститься вниз, Лекса села за пустой столик и жестом пригласила Кларк сделать то же самое. Кларк почувствовала себя неуютно и надеялась, что Лекса не будет заставлять ее читать вслух. Хотя никто не обращал на них никакого внимания, Кларк все равно чувствовала, что все взгляды устремлены на нее. Она не привыкла к такому типу тишины, к этой академической среде. И подобно собакам, которые чуют страх, ее опасения исходили из того факта, что это было самое большое время, которое она когда-либо проводила в библиотеке, и окружающие чувствовали, что ей здесь не место. Они заметят, что ее пальцы с трудом переворачивают страницы, глаза бегают со скоростью улитки, а разум борется за то, чтобы уловить смысл незнакомых слов. — Как у тебя с письмом? — спросила Лекса. — Хм? — Твое письмо. Ты умеешь писать? Кларк кивнула: — Я могу написать свое имя, ты это имеешь в виду? — Вот, — Лекса подтолкнула книгу в направлении Кларк. И, судя по толщине, слишком продвинутую для ее уровня чтения. Затем Лекса пожертвовала несколько страниц из своего дневника вместе с карандашом, — Начинай копировать. Это было… иначе. — Лекса, я не понимаю. Зачем мне это делать? Лекса одарила Кларк быстрой и уверенной улыбкой: — У тебя больше шансов получить работу при подаче заявления. Я бы не ожидала меньшего. Лекса настраивала ее на успех, давая Кларк инструменты, в которых она нуждалась по прибытии в Америку. Благодарная, Кларк взяла карандаш и открыла первую страницу. — О, и если ты наткнешься на слово, которого не знаешь, подчеркни его, — проинструктировала Лекса. Кивнув, Кларк вернулась к своей задаче, в то время как Лекса открыла первую из трех других книг. Судя по римским цифрам, это была серия книг, и она собиралась закончить эту серию, потому что боковым взглядом Кларк отметила скорость, с которой Лекса переворачивала страницы. Быстрее, чем кто-либо в комнате, быстрее, чем кто-либо, кого Кларк когда-либо видела. Глаза Лексы не двигались слева направо, только прямо вниз по странице. Кларк уставилась на нее прежде, чем поняла, что буквально вытаращила глаза, когда глаза Лексы поднялись и поймали ее взгляд. — У тебя есть вопрос, Кларк? — Эээ… нет, я… извини, — Кларк отвела взгляд, опустила глаза и вернулась к своему заданию. Это была поэзия, с короткими и отрывистыми строками и предложениями, создающими общую толщину книги. Это была хорошая поэзия, слова рифмовались, как: soar, boar и core. Хотя, и не всегда. Согласно инструкции, она подчеркивала незнакомые слова и продолжала, пока их не прервал официант, который нес маленькие тарелки с едой. Здесь они прервались для ланча, к которому были поданы разнообразные бутерброды и свеженарезанные фрукты, горячий чай и ледяной лимонад. Солнечный свет просачивался сквозь окна, отражался от их стаканов с водой и заставлял глаза Лексы выглядеть зеленее, чем когда-либо. Когда Кларк везло, она улавливала проблеск, отражающуюся искорку, которая согревала ее душу. — У тебя красивые глаза, Кларк. — Прошу прощения? — Твои глаза. Они чудесны. Кларк поджала губы и покраснела: — Я… спасибо, Лекса. Лекса подняла взгляд в знак признательности, и, хотя Кларк хотела сказать больше и повторить то же самое, обнаружила, что потеряла дар речи. Польщенная и задобренная. Она не могла поддерживать светскую беседу, и слишком скоро тарелки, столовые приборы и стаканы были унесены, а в комнате снова воцарилась атмосфера учебы. Кларк продолжила свои каракули, в то время как Лекса переворачивала страницу за страницей, пока в какой-то момент — Кларк не уверена, когда именно — она не перестала писать слова и не начала рисовать. Больше, чем просто рисование каракулей, зарисовок и теней. Линии на листе Кларк стали похожи на черты лица Лексы. Разрез ее глаз, высокие скулы, линия подбородка. Изгиб ее ушей и ниспадающие волосы. Лекса откинулась на спинку стула, полностью погрузившись в чтение, поэтому она не поднимала глаз долгое-долгое время. Ни когда официант остановился, чтобы налить им послеобеденную чашку чая, который уже успел остыть, ни когда кто-то толкнул ее стул, ни даже когда прозвучал корабельный гудок, заставивший Кларк вздрогнуть. Лекса оставалась в полной неподвижности, увлеченная историей, которая теперь очень интересовала Кларк. Лекса почти закончила, читая быстрее, чем когда начала, как будто торопилась дочитать до конца. Когда Кларк начала заполнять фон своего рисунка, добавляя глубины, затеняя колонну книг позади Лексы, она решила, что будет скучать по этому. Сильно. Несмотря на продолжительность, их роман, несомненно, оставит глубокую рану в душе Кларк. Она хотела таких дней — таких лет — потому что компания Лексы была самой легкой из всех, в которых она когда-либо была. Ее присутствие вызывало в груди Кларк неповторимое удовлетворение, неописуемую целостность, по которой Кларк уже тосковала; Титанику оставалось четыре дня до прибытия в Нью-Йорк, прибытие было запланировано на утро среды, 17 апреля. Кларк считала часы, дорожила минутами, наслаждалась секундами. И прямо сейчас она пожалела, что у нее нет цветных материалов, чтобы передать зеленый цвет, преломляющийся в глазах Лексы. Они сверкали золотыми искорками, такими драгоценными, такими настоящими, что Кларк могла бы разлить их по бутылкам. Она сделала все, что могла, с помощью угольного карандаша, растушевывая кончиками пальцев грубые линии и превращая их в мягкие края. Затем тщательно растушевывала и придавала новую форму. — Кларк. — А?! Лекса протянула руку и повернула рисунок Кларк к себе. — Извините, это не… я… — Кларк остановилась на полуслове. У нее не было ни оправдания, ни объяснения. — Это не то, что я имела в виду под письмом, — сказала Лекса, хотя и ухмыльнулась, как только узнала в рисунке себя. Кларк знала, что у нее уже есть прощение Лексы, но не могла избавиться от смущения, которое обычно сопровождало рисование своей подруги, как если бы они были школьниками. Фигурки из палочек держатся за руки и окружены сердечками, радугой и цветами. — У тебя настоящий талант, Кларк… — пробормотала Лекса, изучая рисунок, и была явно впечатлена. Хотя, если она и была польщена, то хорошо скрывала это от Кларк. — Я… эм, спасибо. Лекса перевернула страницу обратно к первоначальному заданию Кларк, вернулась к словам, которые Кларк подчеркнула, и достала словарь с полки. И вместе с ней Лекса повторила каждое слово и, к удивлению Кларк, расспросила ее о них. Именно тогда Кларк поняла, что Лексе это нравилось: учить, инструктировать, делиться знаниями. Гордость и удовлетворение наполнили глаза Лексы, когда Кларк смогла произнести определения, даже слово в слово. И вот тогда Лекса отважилась отказаться от задания и начала выбирать слова наугад, чтобы Кларк запомнила их. Это было похоже на игру — посмотреть, сколько Кларк сможет запомнить и продекламировать. Кларк знала, что у нее хорошая память, это было ее прикрытием из-за отсутствия навыков чтения. Она просила кого-нибудь прочитать что-нибудь один раз и просто запоминала его ответ. Но Лекса справилась с этим, заставила Кларк не только запоминать, но и использовать это слово в предложениях, пока Кларк не начала запинаться, путаться в синонимах и смешивать похожие по звучанию слова. — Эм… «иметь много чего-то». Лекса покачала головой: — Это «обильный», — и повторила, — Слово «капризный». — О, черт возьми, — глаза Кларк бегали слева направо, пока она искала значение этого слова. Они перебрали так много слов, начинающихся на букву С: conflagration, callous, compendious, credulous — также было и incredulous, — Я… ээ, я не знаю, — Кларк всплеснула руками, вздыхая, а затем поникла. — Ты… капитулируешь? — Да! Я сдаюсь! — ответила Кларк, улыбаясь, потому что вспомнила это определение. Лекса рассмеялась. Это было чудесно, и Кларк настаивала на большем: — Я сдаюсь, — повторила она, наклонилась вперед на своем стуле и продекламировала синонимы, — Я уступаю, — встретилась взглядом с Лексой, — Я отступаю, — облизнула губы, — Я подчиняюсь. Утро пришло и ушло. Полдень наступил и прошел. И вот теперь солнце садилось на западе, розовое небо и фиолетовые океаны, а зеленые глаза стали черными. Кларк задела ту струну, которую хотела; они больше не смеются, и в их животах возникло тянущее чувство желания. Лекса молча встала, расставила книги по полкам и вышла из библиотеки. Кларк могла только последовать ее примеру, предположив, что они возвращаются в каюту Лексы или в кладовую, где были прошлой ночью — оба места расположены значительно ниже палубы — но Лекса не спустилась дальше средней палубы, а продолжала идти вдоль правого борта и направлялась на корму. Куда они направляются? Ответом на вопрос Кларк вскоре стал отчетливый аромат пара, мыла и шампуня. Слева от Кларка располагался бассейн Титаника, а чуть дальше — турецкая баня. Кларк смутно припоминала, что слышала о бане Титаника, эксклюзиве первого класса, оборудованном комнатами с различной температурой и влажностью. При входе Лексу встретили с признанием. — Мисс Вудс, чем я могу вам помочь? — Одну комнату, пожалуйста. Секретарша кивнула: — Конечно, — и, не задавая вопросов, предоставила Лексе ключ от одной из приватных комнат. — Кларк, — Лекса протянула Кларк руку, чтобы та взяла ее, и кивнула одновременно настойчиво и уверенно. Кларк медленно потянулась, чтобы переплести пальцы, и Лекса повела их через общую зону. Стены были украшены сине-зеленой плиткой, колоннами из резного тика и бронзовыми светильниками. Фонтан, сделанный из мрамора. Они свернули в коридор, вдоль которого тянулись двери, ведущие в приватные комнаты, и Лекса быстро отперла одну. Она затащила Кларк внутрь, у которой едва ли был шанс осмотреться, прежде чем Лекса закрыла дверь и прижала Кларк к ней для поцелуя. Поцелуй стал настойчивым, голодным, язык Лексы игрался с языком Кларк. Одежда упала, и их платья собрались у их ног. Лекса переплела их руки, подняла руки Кларк над головой и поцеловала ее вниз по линии подбородка, обратно вверх, затем пососала мягкий участок кожи сразу за ухом. — Ммм… — Кларк промурлыкала. Она закрыла глаза, наслаждаясь ощущением кожи Лексы на своей. Голая, румяная и переполненная. Затем Лекса просунула бедро между ее ног и надавила. Это вызвало долгий стон у Кларк, и Лекса делала это снова и снова, пока Кларк не прислонилась головой к двери, закатив глаза. Ее чувства обострились: запах цветочных масел в носу, тепло пара на коже и тихие удовлетворенные стоны Лексы доносились до ее ушей. Она целовала Кларк везде. Спустилась по ее шее, по ключице, лизнула ложбинку между грудями, прежде чем взять сосок в рот. — Ссссс… — Кларк зашипела, когда волна возбуждения пронзила ее до глубины души. Никогда еще ее так не ублажали — ухаживали и обслуживали. Всегда было наоборот. И внезапно Кларк почувствовала себя не в своей тарелке. Она осмелилась приоткрыть один глаз, чтобы осмотреть обстановку: отдельно стоящая ванна, малиновый шезлонг, приставной столик, небольшой выбор алкоголя. Комната была освещена свечами, явно подготовленная для интимных встреч, и все это предназначалось для богатых, состоятельных платящих клиентов, которые могли позволить себе роскошь такого масштаба. Кларк была чужой, точно так же, как и в библиотеке, и укол сомнения вызвал чувство паники. — Лекса… — Мм, — Лекса пробормотала подтверждение, но не сделала попытки оторваться от груди Кларк, продолжая целовать и посасывать. — Лекса, — сказала Кларк более серьезным тоном. Это привлекло внимание Лексы, и она остановилась, подняла глаза и обхватила ладонями лицо Кларк, — В чем дело, Кларк? — поцелуй. — Я… я не заслуживаю этого… Лекса нахмурила брови. Растерянная: — Ты заслуживаешь весь мир, Кларк. Никогда не думай, что ты хуже других, — сказала Лекса. Это было так, как если бы вселенная компенсировала все несчастья Кларк: пожар, унесший жизни ее родителей, переполненный сиротский приют, незащищенные ночи на холодных мощеных улочках — и все это окупалось зелеными ирисами. Они проникали в Кларк с любовью и обожанием, — Теперь, — тихо прошептала Лекса, — позволь мне позаботиться о тебе, — и опустилась на колени. Лекса поцеловала внутреннюю сторону ее бедра, прежде чем закинуть ногу на плечо, и постепенно пробралась между ними, оставляя дорожку из влажных поцелуев, пока не достигла промежности Кларк. Она не прерывала зрительного контакта, смотрела на Кларк, когда прижалась ртом к ее клитору и посасывала его. — Ммф, — Кларк откинула голову назад, не в силах выдержать пристальный взгляд Лексы из-за этого ощущения, и запустила обе руки глубоко в волосы Лексы. И впервые по-настоящему приняла то, что ей предложили. Она качнулась навстречу хорошенькому личику Лексы, у нее дрожали ноги, и она изо всех сил пыталась удержать равновесие, пока Лекса не подтолкнула ее к шезлонгу, укладывая Кларк на спину и широко раздвинула ее ноги. Пот выступил у них на коже, но Лекса не останавливалась. Никогда не замедлялась. Занималась любовью с Кларк своим ртом, пока она не кончила. Раз. Два. На третьем она вошла пальцами поглубже. Когда Лекса, наконец, отодвинулась, чтобы глотнуть воздуха, она осыпала тело Кларк теплыми поцелуями, пока не добралась до ее губ. Они целовались долго и томно, как будто ничего больше не существовало. Словно они были одни в Атлантике. Комнату окутал пар, когда ванна наполнилась горячей водой, поступающей по трубам из недр корабля, и Лекса повела Кларк туда, где они вместе сели лицом в одном направлении. Лекса откинула волосы Кларк в сторону и поцеловала ее в основание шеи, прежде чем вымыть голову Кларк шампунем, запустив пальцы глубоко в волосы Кларк и помассировав. — Ммм… — Кларк прижалась к кончикам пальцев Лексы. Никогда еще к ней не относились как к члену королевской семьи, принцессе из далекой страны. Ублаженная, вымытая и ухоженная только для того, чтобы снова получить удовольствие, потому что Лекса притянула Кларк к своей груди и провела правой рукой под водой, а левой обхватила грудь Кларк. И когда Лекса снова принялась ласкать ее, постепенно описывая круги вокруг клитора, с ее губ начали слетать сладкие слова: - Ты такая красивая, Кларк. Ты такая умная, Кларк. Ты такая особенная, Кларк. Затем — стихи. Мы урожая ждем от лучших лоз Лекса ускорилась. Чтоб красота жила, не увядая Нажала сильнее. Пусть вянут лепестки созревших роз Еще быстрее. Хранит их память роза молодая И вошла внутрь. — Лекса! Глаза Кларк закрылись, она вытянула шею навстречу Лексе и ухватилась за края ванны. Вода плескалась и разбрызгивалась по полу, когда тело Кларк изогнулось в освобождении, дрожа в объятиях Лексы, пока она не замерла на пике. Парализованная экстазом. Лекса осторожно опустила ее неподвижными пальцами и нежными поцелуями. Провела губами по линии подбородка Кларк, вокруг ее уха и уткнулась носом в ее шею. Наклонившись, Кларк обхватила подбородок Лексы и приблизила их губы друг к другу. Она почувствовала головокружение, не уверенная, было ли это из-за тепла воды, интенсивности ее оргазма, их сочетания или просто из-за Лексы. Три слова грозили сорваться с губ Кларк, потому что у нее не было ничего другого, что могло бы сравниться с тем, что только что сделала Лекса — с тем, что это заставило ее почувствовать. — Лекса, я… — Шшшш… — Лекса замолчала понимающе, — Мы не должны говорить об этом, — сказала Лекса. Ее тон был мягким, но настойчивым. Кларк прикусила нижнюю губу, опечаленная, хотя и понимала почему. Она снова поцеловала Лексу, провела языком по мягкой нижней губе Лексы, прежде чем слегка пососать ее. Затем Кларк повернулась лицом к Лексе, и настала ее очередь прикасаться. Она позволила своим рукам блуждать: по гладким плечам Лексы, вниз по ее рукам, по спине. Кожа Лексы горячая, влажная и мыльная. Если Кларк не могла этого сказать, она, по крайней мере, покажет Лексе, что она чувствует, и просунула руку между ними. Кончики пальцев играли с ее клитором, вырисовывая круги, снова и снова, пока пальцы Кларк не вошли внутрь. Лекса откинула голову назад и издала приятный вздох; обнажилась прелестная шея, покрасневшая от жара и пара, и Кларк лизнула ее. Облизывания превратились в сосания, а сосания превратились в укусы. Еще больше воды пролилось на пол, когда Лекса перекинула ногу через фарфоровый край, наклоняясь, чтобы Кларк могла проникнуть глубже. — Кларк… — ее имя слетело с губ Лексы одновременно с нежностью и отчаянием, и Кларк задвигалась быстрее и сильнее. Рука Лексы сжимала ее затылок, и дуновения воздуха касались ее уха с каждым стоном. Лекса была близко. Ее тело напряглось и было готово сорваться, когда Кларк добавила палец, глубоко надавила и прижала ладонь к клитору Лексы, чтобы помассировать его. Лекса начала дрожать и, наконец, кончила в ударной волне, которая потрясла их обеих. — Кларк! — крик вырвался из горла Лексы, и Кларк заставила ее замолчать. Проглотив последующие стоны и всхлипывания, которые последовали за этим, поцеловала Лексу, успокаивая. Их лбы соприкоснулись. Снаружи ясной ночью сияли звезды; холодный фронт надвигался с запада, разгоняя облака и влагу, прокладывая путь убывающей луне, голому серпу в небе. На борту гости чокались бокалами в закусочной, дети пинали самодельный футбольный мяч на открытой палубе, а в инженерном отсеке 150 кочегаров топили чрево этого чудовища, сгребая более 600 тонн угля в бушующую красную яму. Все было идеально; Титаник соответствовал величию своего названия. И Кларк с Лексой сидели там, лицом к лицу, грудь к груди, сердце к сердцу, погруженные друг в друга, Кларк запечатлела этот момент, чтобы сохранить его навсегда.