И раздробив небесную сферу, мы никогда не вернёмся домой

Поэмы искалеченного динозавра 2010-2011

Посвящается кому-то, у кого бледная кожа, кто живёт в далёкой неизведанной галактике и кто известен как "та самая G с улицы красных фонарей" Давай проживать наши жизни до тех пор, пока нас не стошнит прямо в машине времени. Давай будем вечно раздражать всех остальных, будем смеяться над этим и оплакивать их неспокойные души. Давай больше никого не будем видеть, кроме друг друга, ведь мы так похожи. Давай будем ссориться прямо в центре Мира, скандалить и вести счёт обид палочками, а потом просто исчезнем. И я готов простить тебе всё. О-о, G, ты говоришь, что тебя не любит Господь Бог. В той пустоши, где мы по твоей вине заблудились, его не существует. Ты говоришь, что кто-то уже сел на наши стулья в Раю. С каких пор там вообще поставили мебель? Мы никогда не сможем быть более крутыми, чем тогда. И даже если в Судный День откроется огромная чёрная дыра, поглощающая грешников, она не коснётся нас. Я уверен. Просто верь мне. Ты можешь перестать волноваться, иначе тебя стошнит раньше, чем рубеж в "5 лет назад" будет преодолён. Мы перемещаемся в пространстве и времени, чтобы, возможно, всё изменить. Только пообещай, что не будешь врать. Иначе я точно сожгу твой дом, надеясь, что прямо в тот момент ты спишь в нём. О-о, "G с улицы красных фонарей", твоё враньё стало вечностью и уже никакие путешествия во времени это не изменят. Я тоже совру, сказав, что не знал об этом. У нас нет того шанса, в который моя вера была безгранична. И всё равно, я лучше потеряюсь между мирами, нежели больше никогда тебя не увижу. И я лучше по ошибке застряну навсегда в отстойных 20-ти, нежели переживу нас. И уж лучше я подожду тебя пару-тройку тысячелетий, нежели позволю уйти. Это затянуло меня, как картонная кроличья нора. И я снова зацепился о твой крючок. P.S. А потом всё равно что-то пойдет не так. И раздробив небесную сферу, мы никогда не вернёмся домой. Машина времени выплюнет нас в неизвестность, где нет ничего: ни Земли, ни Солнечной системы, ни даже кислорода. (Я просто хотел почувствовать всё снова. Я просто хотел вернуть всё назад.)

А дорога бежит и спотыкается на резких поворотах. Фрэнк перепрыгивает через верхушку ржавого забора-сетки, практически рвёт помятую футболку и оглядывается. Старый автопарк, набитый доверху грудами металлического цветного мусора, уже полвека прячет в своём южном крыле стоянку с ничейными автомобилями. Помнится, здесь был и грузовик умершего почтальона, и легковик престарелого мистера Дарнли, что уехал со своей женой в соседний штат. И даже давно вышедший из строя катафалк, плавящийся сейчас под солнцем с урчащим желудком, без двигателя. Его уже давно стащили. Пробежав между скрипучими и трещащими высотками, Фрэнк сворачивает за очередной поворот. Этот лабиринт растекается под лучами, накаляется и пузырится во всём стоящем ультрафиолетовом штиле. Когда-то кванты света съедят его окончательно, выплёвывая только измазанные мазутой детали. Красноватый, подгнивший от времени внедорожник проживает свою, наверное, восьмую из девяти данных жизней. В следующем воплощении он уже будет разъезжать по улицам с зомби апокалипсисом и заражёнными мутагенами томатами, багровым небом и дождём из космической радиации. А пока что Фрэнк садится внутрь пыльного салона с потёртой обшивкой, раскалённой приборной панелью, выгоревшей подвеской ёлки с принтом американского флага и ждёт, пряча проволоку, которой расковырял замки. Надежда плавится последней. Хотя вместе с ней плавиться и одежда, вязко прилипая к закипающим органам. Глаза прикрываются под тяжестью разогретого в машине воздуха, а на ресницы будто бы опадает солнечный ветер. И тело разливается по сидению. – Потом отоспишься! А пока охранник не заметил пропажи ключей, нужно убираться отсюда, – Джерард садиться внутрь и ощущает себя под рентгеновским излучением. В красных волосах запуталась ложь для сторожа, трёхдневный зной и пыль прошлой жизни. Фрэнк протягивает ему свой телефон, где несколько десятков пропущенных: – Положи его вместе со своим под колеса. Джерард смотрит на экран блокировки: – Тебе жена звонила двенадцать раз, ты в курсе? – А тебе разве нет? – ироничная улыбка раскалывает своей неуверенностью Солнце. И Джерард мажет губами по щеке Фрэнка, выскальзывая из машины. Где-то за тонкими перепонками из металлолома, слышится полиэтиленовый крик охранника. Его глаза, уши и зубы уже давно поглощены желудком. Скоро это достигнет мозга. – Эй, ты! Я вызову полицию, если не вернёшь ключи! Телефоны заняли своё место на гильотине и один из них издаёт предсмертное подвывание смс-кой от родителей. – Я знаю, что ты пошёл сюда! Небо лишь немного затягивается красноватой поволокой, а ветер разгоняется всё сильнее. И где-то вдали он пинает вперёд тяжёлые грозовые тучи. – Стой! Я вызываю полицию. Это частная собственность! Мотор заводиться, запутывая в себя свою собственную пыльную кашу. Частоты радиостанции вещают о погоде и времени, а после разражаются музыкой. "Sex on Fire" пробивает стекло и даже металлическую обшивку, заглушая крики распухшего тысячелетней нелепостью и едой быстрого питания сторожа. И под это тухнут звёзды. – Господи, когда-то я мечтал под неё целоваться, – Джерард выкручивает колёсико громкости до трещащего предела. – А что-то изменилось? Машина срывается с места, телефоны погибают под колесами, а облака песка и щебня образовывают новую атмосферу над этой автосвалкой. – Честно? Ничего, – и Джерард смеётся, вскидывая руки назад. Изношенная кожанка пластом падает на задние сиденья. Они убегают. Так, как когда-то мечтали, усеивая свои безобразные опухоли глупости звёздами желаний. От этого они становились в сотни раз не так безобразны. Так, как предполагали в разговорах часами ещё давным-давно. Обычно люди настолько давно не помнят. Они убегают так, как описывали, лёжа под сжатым пластом неба и горящими взглядами миллионов людей. И прах насекомых в желудке, из-за чьих крыльев самое жуткое несварение, беззаботно улыбается, перевариваясь дальше. За окном проносится марсианский пепел. Они не знают, куда бегут, но точно знают от чего. От обезображенных дуростью икон и Божьей Правды, которая почему-то вытекает из ртов желчью и уродует язвами души. От лжи и обязательств, которые даже не отбрасывают тени, которые по всюду и душат всё, включая воздух. От матери, что вещает за всех имеющихся святых, проповедуя Правильную Любовь. И от слов которой уже облазит краска на потрескавшейся штукатурке Праведной Жизни. От спутанных слов и рук, мыльно радужных и вечных слёз, сломанных гитар и ребер, дурно пахнущего гербария в бутоньерке. О лобовое стекло бесконечно бьются зелёнокрылые стрекозы, держащие путь на самые дешёвые заправки. Что бы лужи бензина выбросили их обратно на Сатурн. И где-то там облазит фальшивая позолота в межгалактическом соборе Пресвятой Прородительницы. – Знаешь, Фрэнк... Единственное что сможет нас разлучить, это если меня или тебя сожрут птеродактили, – это звучит глупо и как-то невпопад. – Птеродактили? – Да. Огромные вестники неизбежного конца. – Ты уверен что они существуют? – Не знаю, но иногда их можно спутать с людьми, – голос глушится о кожу и приборную панель, когда Джерард говорит, не отрываясь глазами от Фрэнка. Возможно, сетчатка уже начала процесс своего разложения под белоснежным солнцем, но это совершенно не ощущается. Радиоволны роняют неизвестные композиции, грозовой конец света всё ближе, а губы чешутся и хочется целоваться. Их ждёт вшивый придорожный мотель, с одной жёсткой кроватью, рассыпающейся старостью женщиной на ресепшене и холодным, протекающим душем. И это лучше тысячи тёплых мест и диванов, обогревателей и новых смесителей. Возможно, их головы объявят в международный розыск, который будет пахнуть затхлостью и женскими духами. Небо захлёбывается раскатами грома, а солнце только сейчас скрывается из виду. – Мне кажется, мы станем узниками этой машины. Сверни на обочину, пока ещё не заехали в город, – Джерард говорит, а потом снова что-то тихо напевает, совершенно забыв о радио. – Зачем? Мотор глохнет, а Фрэнк оглядывается. И в его глазах горят сверхновые. Над улицей нависает буря, ломая насекомым позвоночники. В высоте пролетают вертолёты - ищейки, с красными радарами вместо глаз. Неспокойствие оседает на Мир серовато-светящейся пыльцой. А Джерард смотрит на въезд в город, на облака и переломанных жуков. Смотрит на Фрэнка и невесомо целует обветренные звёзды на его губах. И Джерарда сносит космическим излучением в пустыню неподалёку. – Как далеко мы уедем? – Не знаю, – Фрэнк отвечает честно и больше думает. – Хочу делать это в каждом штате. А после, их поцелуи начинают жутко трещать и невыносимо звенеть, и Фрэнк открывает глаза. Крошечные пылинки утопают в рассветном солнце, под сирену будильника. Утро выплёвывает ледяную воду, очищая от цветастых испарений сновидений и мерцающих звёздами опухолей мечтаний. Те самые птеродактили реальности уже точат свои ножи. Они кружат над телом спящей рядом супруги, указывая на неё, и ядовито улыбаются, открывая миру свои жёлтые зубы неизбежности. Фрэнк тяжело вздыхает и крошечные пылинки в панике разбегаются. Безжалостные птеродактили начинают по кусочку отгрызать лёгкие, а сердце выкручивают и вешают на сушилку для белья. И голову будто набили ватой, где всё ещё тихо звучит Его голос. Но ничего уже не изменить. Растения начинают неистово поглощать кислород и дышать становится практически нечем. Или так просто кажется. В любом случае, всё однажды кончается. Мир начинает расплываться и смазываться. Мыльные пузыри из звёзд падают на телевышки. И единственное что остаётся: Его вечный голос во снах и ревущие крики птеродактилей из реальности.

А кроличья нора становится слишком тесной и не проходимой. Машина времени заливается изнутри малиново-едкой жижей и перестаёт работать. Её мутит дымом и искрами перегорелых проводок. Время и пространство капризно брыкается, судорожно пытаясь отодрать из своих туннелей инородные тела. Ясно-голубое небо крошится, будто бы кто-то ударил молотком о сухари. И ничего уже нельзя вернуть назад. Всё давно упущено.