Осквернённый ритуал

      У Макака кружится голова. Непонятно, или это отголоски от почти улегшейся боли, или же от смрада, что сейчас его окружает. Наиболее мерзкое, что разит так от него самого. Ясно сразу, тех, кому упала участь за приглядыванием за «новым божественным дарованием», мало волновала сама упаковка подарка. Руки ему ещё не вывихнули только из-за отсутствия приказа, это видно по глазам тех сторожевых псов, которых поставили в качестве надзирателей. А взгляд их горел прямо и ясно огнём презрения. У них уже синяки и разной длины царапины по всему телу из-за Макака. Зубы стиснуты от натуги, а на угрюмых лицах явное желание покончить с «подарком для Божества» одним хрустом шейных позвонков пленника. Но рано. Слишком рано. Зрелище, которое все ожидают, стоит всех свеч. Макака уже тошнит от эмблем солнца. Чешется изнутри желание с наступлением дня прожечь себе глазные яблоки небесным светилом, чтобы уже никогда его не лицезреть. И того, кто непременно ожидает именно его присутствия подле себя. С фантазиями такими, что от их предположения собирается желчь на языке. От самого Макака разит не хуже, чем от месяц не убираемой конюшни. Не так, как должны пахнуть золотые украшения или любые другие подарки. Его ожидают водные процедуры и, по словам надзирателей, неплохой обед. Ситуация на зависть всем беднякам, но той ситуации, в которой оказался Макак, не позавидует никто.

***

      Укун любит спокойные дни. Те, что начинаются с ленивого теплого утра, полного пения райских птиц и голосами возносящих молитвы священников. И, конечно, сладкий цветочный запах персиков, оставленных в качестве подношений от простолюдинов. Сегодня его ожидало подношение другого толка. И сам воздух сдвигается от надвигающихся перемен. Люди редко подносили ему на подносе чужие жизни. Только когда их жадность и желания превышали обычные мольбы о солнечных днях и богатом урожае. Укун — божество солнца, но его имя вылито на земле кровью погибших в войне. И люд знает, что их покровитель привередлив к получаемым в подарок жизням. Он ожидает встретить не маленький сюрприз, а что-то действительно экзотическое. Первые лучи солнца поднимаются из горизонта, вместе с ними Укун перевоплощается в ястреба. Раскрывает свои крылья и срывается вниз со скрытого в горах храма.

***

      Руки и ноги ломит. Никакой неожиданности не будет, если подношение вздумает сбежать, так что верёвки, сковывающие движения, ощущаются как нечто ожидаемое. Шерсть Макака вилась и пушилась, его отстирали как самый дорогой шёлк, с осторожностью и надлежащей кропотливостью. Запах соответствовал. Неизвестно, какие масла те использовали, но от некогда грязной обезьяны теперь пахло как от дивного сада с фруктами. Церемония почти началась. Даже на дне желудка не пустовало. Еду запихивали чуть ли не кулаками, и теперь кажется, что стоило стараться увертеться от ужина намного сильнее. Тошнило. От мыслей, что эту самую еду, покоящуюся в желудке, скоро смогут улицезреть воочию, вскрыв ему брюхо. Макак мало чем мог похвастаться в своей жизни. Будь у него возможность, он бы с радостью поделился своими скопившимися знаниями. Как ухищреннее обманывать в азартных играх, лучшие места для ночлега, когда над головой нет крыши, и фразочки, которыми можно отделаться от недоброжелателей. Но едва ли сейчас его нажитый опыт — помощник в этой ситуации. Можно похвастаться только остротой зубов. Пока не пришло Божество, будет время порвать верёвки, мешающие сбежать, и обезвредить смотрящих на храм в это время «надзирателей».

***

      Укун знает, что его ждут. Его появление лелеют, как падение капель дождя после долгой засухи. И Укун позволяет себе неторопливо размяться, задержаться в воздухе. У главного гостя свои привилегии и возможности. Возникает даже шальная мысль, что если он и вовсе сегодня не появится, то как много смуты он внесёт в ряды своих верующих, что почитали каждый его чих и клочок шерсти. Но не сегодня. Шалость тоже требует усердства. Вперёд Укуна ведут словно за руку по дороге из священных благовоний и тонких струек дыма, что поднимались в небо. Ритуальные костры с упоением пожирали подготовленные травы и размолотые в порошок кости. Слюна сама собирается на скрытые клыках Укуна от нетерпения. Он камнем падает вниз, к маленькой точке на земле — храм посреди джунглей из скал и вьющихся деревьев. Оно там. Оно уже готово. Голоса молитв, направленные древнему солнечному божеству, проникают в голову и смешивают мысли, вводя его в состояние транса, скидывая с него ложные перья и возвращая к истинному облику. Он даже этого не замечает, затянутый в общий поток. Голоса древности поют вместе с голосами настоящего. Ритуал начинается. Укун тоже только его часть.

      Представление обещает быть громким. Красочным. В оттенки заката так точно, и об этом собирается позаботиться сам Макак. Наблюдающий народ — полчище диких зверей, скалящих свои зубы от жажды крови, что должна скоро пролиться. Толпа наподобие шныряющих теней со сверкающими голодными зенками в тени. Мерзкие. Вид сошедшего божества заставляет сглотнуть и растерять ту уверенность, что удалось и так чудом собрать по крупицам. А тому и весело, сошёл со ступеней подобно даме, укутанной в меха, и надменное выражение лица соответствует. Верёвки на руках болтаются. Макак уже успел их порвать каждое из толстых волокон, осталось лишь дождаться нужного момента. Макак не уверен, хватит ли ему сил для какого-либо удара, который хотя бы частично сможет равняться силе Божества. Но камень лежит в ладони крепко. Удар по виску — это обещанный реванш для побега.

Жрецы расступаются перед Божеством как муравьи. С тем же рвением клонят свои головы к земле, ведут руками со звенящими браслетами по воздуху, указывая в сторону алтаря — царское золотое блюдо, ложе для самых ярких и важных подношений. Усыпано пышными цветами, яркими камнями и горящими свечами — чудный декор. Тени дрожат, люд склоняет голову, а ветер поднимает в воздух рой лепестков, сменяя свое направление. Сладкий, дурманящий аромат благовоний сменяется на другой. Терпкий и густий, цепляющийся за кончик языка и забивающий ноздри. Укун проводит кончиком языка по ряду верхних клыков, сглатывая незаметно слюну. Его подарок, его подношение в самом центре, подготовленное в лучшем виде. Но не человек, не заморский зверь и даже не гора золота или пленные из других земель. Другое. Близкое, но одновременно такое далекое. Как искривленное отражение в переломанном на части в ярости зеркале. Демонические нотки Божество Солнца никогда ни с чем не спутает — это как капля крови для акулы. Но и это только яркая, обсыпанная сахаром вершина. Большее, как айсберг, скрыто под поверхностью темной воды, тяжело различить, увидеть с первого раза. Длинная шелковистая шерсть цвета вороньего крыла. Характерный разрез глаз, поблёскивающих пурпурным. Извивающийся змеёй темный хвост. Укун зачарован. Он хочет увидеть больше и ближе. Решительно двигается вперед, расталкивая в стороны прихожан и служащих. Макак испытает в это мгновение — когда его смеряют изучающим и пристальным взглядом — самую настоящую жалость. К себе. К своему незавидному положению. Как же легко было бы вызвать копьё. Продолговатое, острее любого небесного меча. Ведь его тени, из которых он мог соткать оружие, были его частью, продолжением самого Макака. Но бьющейся внутри магии почти нет. Приходится довольствоваться малым. Крохами земного мира, пока сама магия, а точнее её отголоски, молчит. Не хочется и задумываться, с какой именно эмоцией его разглядывают. Божеств не понять. Макак выучил это за все свои долгие годы блуждания по земле. У тех, кто мог довольствоваться всеми доступными благами, разум всегда блуждал вдалеке от настоящих реалий. Как же мало для самого Макака значили позолоченные вещи, и как же мерзко, что он в роли драгоценности находится перед Божеством. Тот приблизился к Макаку, как люди склоняются к мелкой живности, не чувствуя ни угрозы ни страха. Настолько близко, что от могущественного существа нутро демона переполняется несвойственным благоговением и робостью. Взгляд алых глаз пробирал, терзал будто изнутри, сминал внутренности и сердце. Макак не заметил, как задержал дыхание, а тело сковало. Когда рука Божества стала тянуться к своему подношению, демон интуитивно отпрянул, почувствовав, как свободно опоясывали его руки и ноги верёвки, не державшие добычу от слова совсем. Тело отмерло, и, глубоко вдохнув, он перехватив камень поудобнее. Дождавшись момента, Макак бьёт со всей своей силы по чужому виску. Слышатся шокированные вздохи и ахи люда, что сейчас самым оглушающим шумом заполняют шестивеерные уши, и в этот момент общего изумления Макак рывком направляется в глушь леса.

      Будучи божеством, Укун как никто другой падок на грехи и слабости, соткан из неровно сплетенных нитей, пока его почитатели старательно делают из него золотую фигуру без изъянов. Самоуверенность — один из таких недостатков, что не раз темной змеей застилал глаза божеству солнца. Так что полученный удар в одно мгновение и расцветшая боль в виске — его собственная вина и просчёт. Но Укун нисколько не разочарован. Даже если движение камня направлено четко и мастерски с намерением проломить череп и попасть по важным нервам, обломок отскакивает в сторону. Укун не повержен, его зрение столь же острое, как у орла, а рефлексы точны как у тигра. Но он все равно позволяет себе задержаться. Сыграть смущение, позволяя его чудному подарку разыграть свою крошечную сценку во время полноценного спектакля и броситься в лес. Пока вокруг диким пожаром поднимается человеческая смута, Укун, не отрывая взгляд и не моргая, смотрит вслед исчезающей в лесу темной фигуре. Улыбка вместе с острыми клыками разрезает его губы. — Сын солнца, нам очень жаль, позвольте нам догнать его и принести вам его голову… — Слова служителя — не больше жужжания насекомого, от которого Укун сразу же отмахивается. Все происходящее вокруг его едва ли сейчас волнует. — Я доволен вашим подношением, — произносит Божество. В следующую секунду, сбросив с плеч меха и лишнюю мишуру, он бросается следом. По пятам демонического запаха, столь схожим, но и далеким от его собственного. Его искривленное отражение.

***

      Сердце где-то грохочет в груди, не позволяя прислушаться. Сомнения и страх окутывают ум самыми ненужными и неприятными объятиями. Но он бежит. Бежит так, что ноги едва касаются земли. Так, будто его догоняет полчище голодных волков. А такая судьба ему и грозит: быть растерзанным и захлебнуться собственной кровью, если Макак хоть на миг позволит себе остановиться и перевести дух. Беги или умри. Эта фраза истошным криком звучит в сознании. Мимо глаз пролетают стволы увесистых деревьев, выглядящие в этот момент безумного бега не более, чем смазанной картиной. Леса и их дивные чудеса — то, что согревало сердце, сшитое из мрака. Самых разных оттенков цветы и звёзды, что лучше всего видны подальше от деревень и посёлков. Сейчас эти дивные угодья ему виднеются будущей могилой, отчего сердце бьётся в разы быстрее. Дыхание успело уже сто раз сбиться. Сердце выпрыгивает из груди. Глаза затуманивают собирающиеся от бьющего ветра в лицо слёзы. Но остановиться себе Макак не позволяет. Не замедляя бег, не позволяя себе даже мысль на такую роскошь. Обидные слёзы возникают, когда острый слух улавливает сквозь собственный шум бега приближение другого существа. С усилием закусив губу, Макак старается не разреветься попавшим в капкан зверем, когда его с лёгкостью, будто без старания, ловят чужие когтистые руки. Мозг судорожно ищет другой путь отступление, выход, который мог упустить из виду. Но под руками только трава и тонкие ветви. Едва ли оружие. Остаются только собственные руки, острия когтей и зубов, и тот страх, что движет Макаком в безудержных движениях. Маленький, очень быстрый и шустрый. Он петляет между деревьев с ловкостью пантеры, но запинается и кружится с умом обезумевшей от страха лани. Болезненность и старые, плохо зажившие раны проскальзывают в неровном ритме и слишком сбивчивом дыхании. Укун позволяет себе поиграться. Это ведь как-никак его подношение, подарок для Божества, с которым он может распоряжаться как захочет. И сейчас ему хочется чуточку веселья. Так что он нагоняет, подкрадывается вплотную и цепко ловит для того, чтобы едва-едва схватить. Отпустить на несколько секунд и вновь нагнать, щёлкнув челюстями около самого загривка. Чужой страх и паника — лучшее вознаграждение. Но всегда намного интереснее пробовать, а не только смотреть, поэтому в конце концов Укун хватает. Ловит в цепкие когтистые лапы и подминает под себя. Их скорость — дикая и бесконтрольная, и оба валятся на землю и катятся клубком шерсти и визга. Там же прорезаются зубы и чужой нрав. Маленький темный подарок Божества обнажает клыки и цепляется ему в запястье. Рвет золотую шерсть когтями и сжимает сильными ладонями. Но все это игра котенка с клубком пряжи. Укун всегда рад принять вызов и размять мышцы. Опыт скрыт под его шерстью в виде шрамов и зазубрин, полученных задолго до его возвышения. Тело требует разминки. Укун с готовностью набрасывается в ответ. Животный поединок на животных правилах, когда даже божество смертно.

У Макака было много практики в битвах. Те, кто встречали его на своём пути, всегда отзывались о нём одинаково. Хмурый ликом и подобный ветру путник. Не было места, где Макак желал приземлиться. А в разных местах, городах и лесах никогда не сыщется существа одинакового по нраву. Встречались так же слабые и сильные демоны, и каждого можно было прочитать как книгу, найдя ту прореху и слабое место, по которому можно ожесточённо ударить. Но сейчас Макак проигрывает. Ясность ума давно покинула его, а в битве, где ему досталась самая жалкая и никчемная роль, он как никогда ей соответствует. Добыча. Будет ли его голова красоваться на стене этим же вечером? Как быстро его распотрошат? Эти вопросы должны кануть в небытие, ведь ни на один из них не должно быть ответа. Он не умрёт. Не сейчас. Не здесь и не таким образом. Ему не должна быть уготовлена судьба умирать смертью псины. Звучит громкое клацанье, и пасть смыкается на чужой шее. В уже помутневшем уме звучит молящее «Лишь бы попал», пока рот заполняется божественной кровью, не то действительно от вспоротой шеи, не то от вскрытого плеча. В глазах уже давно неразбериха из-за слёз. Макак надеется, что ему хватит сил для последнего рывка, ведь сдаться сейчас кажется самым легким и гуманным для себя путем в сложившейся ситуации.

Нет истинного веселья в игре, если она не сопровождается большими ставками и яркими эмоциями. Укун наслаждается этой битвой. Он старый бог, переживший уже множество сражений, свернувший шеи не только божествам, что прячутся на земле, но и успевший показать зубы тем, кто скрывается далеко на небесах. Но все это заслуги прошлого, утерянного в годах и былой славе. Укун наслаждается почестями и поклонениями, молитвами и просьбами, но уют и роскошь расслабили его ум и тело. Наскучили, став серой, тягучей рутиной, сплетавшей паутину внутри его разума. А сейчас, когда и собственная, и чужая кровь течёт по коже и капает с шерсти, когда слюна мажет губы, а тело бьет в экстазе и адреналине, Укун впитывает. Живёт. Даже загнанный в угол кролик в приступе отчаяния может наброситься на тигра. Чужие клыки целятся точно в трахею бога солнца и рвут её на части. Укун задыхается от хлынувшей в горло собственной крови и непрекращающегося смеха. Боль пьянит ещё больше. Ах, если бы этого было достаточно, что бы убить его. Но божества ценят чужое упорство и силу, это достойно уважения и признания. Поэтому Укун расслабляет собственный захват, разжимая челюсти, но не торопится отстраниться. Ждёт, наслаждаясь весом и чужими зубами в собственной глотке, пока тело под ним дрожит в ужасе и панике, обливаясь божественной кровью. — Хах, это было было… Ха-ха… Хорошо, — выходит из горла бульканьем. — Хороший подарок…

Макак не скрывал своё демоническое, такое редкое в своей святости, происхождение. Трудно скрывать, когда сама внешность кричит об этом. И самое первобытное, стоящее в истоках времён, было убийством себе подобных. Ведь где, как не в своём сородиче можно найти недостающую тебе силу. В крови хранилось многое. Нужная влага в трудные времена, в сильную засуху или самую холодную стужу. И источник чужой магии. Божественная кровь ощущалась слаще чем мёд, утоляла жажду лучше родниковой воды, приносила силы и позволяла вкусить столь чарующую, невообразимую чужую магию. На кончике языка, кажется, в бреду, Макаку кровь Божества отдавала персиком. Слыша нервный смех, чуть ли не дикий и такой восторженный, будто это не сам Сунь Укун напротив сидит со вскрытым горлом, Макаку хочется сплюнуть. Забыть этот сладкий вкус на языке. Не быть связанным тем существом, что мнит себя чем-то больше, чем наглым полубогом. Навидался уже. Чужая кровь принесла силы. Макак чувствует, как отголоски собственной магии плескаются на кончиках пальцев, и он готовится создать из этого малого столь нужное копьё. Вспоротое горло — ладно, но проткнутое сердце пережить ещё никто не смог.

***

      Его маленький черный подарок не просто давится его кровью в страхе, он целенаправленно пьёт ее. Какой хитрый наглый малый, Укун даже не может вспомнить, что бы кто-то так открыто и целенаправленно тянулся за его силой, играясь на волоске от смерти и испытывая терпение Божества Солнца. Ведь ему будет так лего переломить чужие позвонки, сняв голову с плеч. Но это будет так просто и скучно. Но и пренебрегать возможными исходами нельзя, веселье может легко перерасти в проблему. Чужое демоническое начало — не пустой звук. Эти славились своей высокой адаптивностью и живучестью. Так что Укун, схватив черную обезьяну за загривок, резко отрывает от своей шеи. Прижимает к земле одной рукой, пока другой стирает кровь с шеи. Из-за порванной глотки слова булькают и вытекают с рычанием. — Наглости тебе не занимать. На что ты надеешься?

От чужой грубости Макаку едва ли тепло или холодно. Тело давно дрожит в ознобе, и паника, как дурман от вина, не желала покидать разум. Голос рычит, так звучит зверь, у которого терпение на волоске. Макак сам скалится, сверкая зубами и пастью, забрызганной кровью божества. — На твою кончину, уродец, — звучит осипло, едва слышно. Если Макак не умрёт от разрыва позвонков и от чужой мощи, то от боли едва ли убежит далеко, став жертвой кого-то другого. Шумно сглотнув чужую кровь, что смешалась со слюной, Макак создаёт копьё. Острый конец со всего размаху целится прямо в сердце Божества. Боги всегда сменяли друг друга. У всего, где было начало, есть и свой конец. И отрезок жизни Сунь Укуна, Божества Солнца и Войны, Макак постарается сделать как можно короче.

Наблюдая за Макаком, Укун словно следит за щенком, что скалит зубы на матёрого волка. — Все еще продолжаешь бороться и надеяться? Укун задумчиво постукивает пальцами свободной руки по кончику только что сформировавшегося копья. Уже острое и твердое, готовое убивать — но на деле лишь оболочка, под поверхностью которой непостоянная, дрожащая энергия — капли разведённого яда у истощённой змеи. — Знал бы ты, как много демонов я зарыл в землю, — голос Укуна становится твёрже, регенерация уже восстанавливает раны. — подумай хорошенько о своем следующем шаге, ведь я не столь заинтересован в смерти своего столь чудесного подарка.

Звучит нервный глоток. На губах Макака остался привкус сладкой крови. Магия заполняет изнутри, словно зажженный фитиль. Но этой силы так чертовски мало, её не хватает даже для портала, спасительного выхода из патовой ситуации. Но удастся ли протянуть эту игру в мышки-кошки достаточно долго, чтобы восстановить хотя бы треть своей былой силы? И на какие ухищрения придётся тогда пойти? — А в ч-чём… ты тогда заинтересован? — то же, что смотреть прямо на солнце. Больно, боязливо от страха ослепнуть. Но слова слетают с губ дрожащим голосом.

— Хм, в данный момент я заинтересован… — Укун задумчиво чешет шею под подбородком, где куски плоти сплетаются вместе. — В данный момент я очень заинтересован наступающим обедом! Жрицы должны были подготовить пищу, грубо оставлять её без внимания. Довольный собственным ответом, Укун вскакивает и тянется дугой, хрустя позвоночником и клацая в воздухе зубами. Вся эта кровавая игра с подношением очень разыграла аппетит, но Укун не слишком любит сырое мясо, оно неприятно застревает между зубов.

Нервно поглядывая на божество, Макак с ломящими конечностями приподнимается с земли в попытке не соскользнуть обратно. — Звучит… славно. В голове бьёт одна мысль: лишь бы на этом пиршеском столе не оказался сам Макак в роли главного блюда. Но Божество выглядело так, словно уже смаковало чужую плоть на губах. — А я… буду отведён в казармы? — звучит едва-едва слышно. Макак не успел вовремя себя заткнуть, собственная жизнь всё ещё ощущается в тисках чужой воли. Всё, что нужно Макаку, так это время. На отдых. На восстановление сил. А вот собственным пропитанием он позаботится сам. За столь наглую выходку находящийся здесь народ вряд ли будет с добрым намереньем на него поглядывать. Оставят голодать если не на неделю, то на последующие дни так точно.

— Нет. Ты идёшь со мной, — буднично отвечает Укун, оценивая взглядом поднявшуюся следом обезьяну. Он наконец-то может разглядеть его детально и вблизи. Со всей встопорщенной шерстью, следами грязи, свежими ранами и капающей кровью, выглядел он не менее обворожительно, чем в секунду охоты. — Ты был отдан мне сегодня в качестве подношения, так что и твоя жизнь, и твоя воля теперь принадлежит мне.

Макаку хочется вмиг огрызнуться. Если он подношение, то пусть и наравне с реликвиями украшает королевские залы. Но язык спрятан за зубами. Меньшее, что ему сейчас надо, это словить удар разгневанного Божества. В усилиях пойти следом ноги подкашивались. Будто стали ватными, едва ощутимыми не то после изнурительного бега, не то от пережитого за сегодня в принципе. Хвост сзади нервно бьётся об землю. Лоб начинает потеть. Злость на возникшую ситуацию грохочет в глотке. Отойдя едва ли на километр, Макак усаживается обратно на землю с выражением лица настоящего страдальца, которого только что приговорили к казни. — Будучи твоим подношением, имею ли я право ожидать подобающего обращения? — спрашивает Макак, едва давя ядовитую ухмылку. Голос его — карканье вороны. В глазах едва пробегающий страх вперемешку со смешинками. За то время, пока он мало-мальски выслушал божество, выяснилось чётко и ясно — убивать его не собирались. По крайней мере, не сейчас.

— Хочешь, что бы я поскорее вскрыл твое брюхо и съел твое сердце? — Укун посмеивается, обнажая клыки. Описанное им лишь — один из вариантов того, что он мог совершить со своим подношением для завершения ритуала. Конечно, он не собирался, но наблюдать за секундной вспышкой напряжения и страха забавно. Обычно чужая наглость выводила из себя, но, может, дело в хорошем настроении, может, в сохраняющейся пьяни от ритуала, чья энергия продолжала течь как в теле, так и в воздухе, но Укун находит чужие выходки если не терпимыми, то забавными.

Ноги всё ещё ощущались не своими, чужими или же уже давно отсечёнными от самого тела, неважно, но если и предпринимать попытки ходьбы, то с невероятным усилием над собой. Макак украдкой смотрит наверх, туда, где над ним возвышается Божество. Приходится предпринять все усилия, чтобы со всей наглостью не посмотреть тому в глаза. — Тогда я догоню… — Глупая попытка. Сравнима с самолично выстреленным арбалетом в ногу. — Или мне придётся волочиться за тобой, ухватив тебя за хвост.

Укун закатывает глаза и цокает языком. То ли глупая попытка к манипуляции, то ли искренняя попытка надавить на жалость — всё одна масть. Волочиться со скоростью улитки тоже не годится, и подданные, наверное, в ужасе разносят тревогу и смуту. — Или можно сделать так. Смена облика для Божества Солнца — мимолетная секунда. Массивные крылья вырываются из спины, когти на ногах закругляются, становясь массивными птичьими лапами. Ими же Укун без предупреждения и со скрываемым весельем хватает свой подарок как мышиную тушку и взлетает в небо.

Громкий удивлённый вскрик теряется в шуме ветра. Когти не старались подцепить, ухватившись именно в плоть. До крови ли, Макак узнает потом. Не впервой чувствовать полёт, но точно не таким способом. Сердце вновь начинает свой безумный ход. Что мешает Божеству банально сбросить его с такой высоты, устав от подношения, имеющего наглость демонстрировать свой характер? Все сомнения Макак шумно сглатывает, стараясь сощурить глаза и не открывать их до конца полёта. Пару шумных взмахов, и Макак чувствует, как его тело приземляется на холодный мрамор стола. На то самое место, откуда сбежал. Ритуального алтаря.

Тело в когтях дрожит порванным тонким листом. Старшие орлы очень любят играть в игры, поднимая добычу к самому небу и потом отпускать вниз, устремляясь следом наперегонки — кто поймает первым. Укун милостив, поэтому откладывает маленькую игру на другой раз. Храм, где совсем недавно проводилось подношение, быстро появляется на горизонте. Укун ловко пикирует в самый центр, приземляясь на алтарь и разгоняя широким махом крыльев людей в стороны, как стаю мушек. Те взволновано и восхищённо лепечут, пока лица их искривляются в диких улыбках. Их божество вернулось с подношением, оно приняло его. Оказавшись на земле и скинув с себя перья как очередную мантию, Укун легкой поступью спрыгивает и хватает скатившийся с золотого блюда персик. Оборачивается, наблюдая за поднимающейся тёмной обезьяной. После долго бега по лесу выглядел он теперь совершенно непрезентабельно, сбросив с себя все прежние украшения. Тогда Укун подзывает к себе одного из служителей, указывая пальцем на свой подарок. — Украсьте его как луну, отражающую в себе свет солнца.

Поймав на себе взгляд, в котором так и сквозила ощутимая неприязнь, Макак отворачивается. Божеству словно бы обещали пышный фрукт, один из свежайших, когда на деле же получил едва созревший плод чего-то неясного. Служители, подобно минуту назад исчезнувшему ястребу, вцепились в него своими пальцами с одним намереньем. Казалось, справедливым для него будет вскрытие, но нет. Те увели Макака в стоящее чуть ниже склона с ритуальным ложем здание. В скромном домике было светло, стены, как и все строения в этой местности, были с золотыми вьющимися узорами. Вокруг Макака замельтешили самые разные лица. Чаще всего лица дам, в руках которых то и дело что что-то поблёскивало. Шерсть цвета глубокой ночи выглядела взбито, клочками уходя в разные стороны. После того, как они быстро расчесали на почти оголённом теле все некрасивые места, на шею тут же опустили бусы из самых разноцветных минералов. На голове запрятались росинки жемчуга, а старый, уже испорченный наряд сменили на другой. Те жалкие пурпурные куски ткани, что служители называли одеждой, едва ли что-то скрывали. Такие наряды могли носить танцовщицы царей, и было ощущение, что именно для подобного празднования его и наряжали подобно даме. Но противная, колючая мысль заставила сглотнуть засевший комок в горле. Не пытались ли его украсить, подобно самому вкусному блюду, к предстоящему пиршеству? Сила, или хотя бы её отголоски, вернулась в изнурённое тело после нескольких глотков такой нужной воды. С каждым его шагом слышалось бренчание украшений. Бежать больше не хотелось. Ему показали, что это бесполезно. Но и сдаваться Макак не намеревался, возвращаясь к ритуальному ложу.

Пока служители занимались его маленьким подарком, Укун позволил себе не только широкий стол, заставленный разными яствами, но и переброситься парой слов с шаманами, наконец-то выслушать их желания и подрагивающие голоса. В этот раз они действительно не просили его внимания как божества, способного поднимать упавшие колосья. Им нужен был бог, испепеляющий своим солнечным светом чужие глаза. Война приближалась на горизонте, земли требовали удобрения из новой крови. Пока день ритуала продолжается, Укун не даёт свой окончательный ответ. Каждый договор можно расторгнуть в последний момент, каждая капля дождя может смыть уже готовые планы. И когда стол уже готов, а лишние глаза и уши отправлены восвояси, Укун оборачивается на чужую звенящую поступь. И точно не теряет прежнюю спесь и несколько лишних вздохов. Его подарок красив. Его подарок светится золотым ликом солнца и раскиданными серебряными звездами. Белое вплетено в его густую шерсть, опускаясь льняными косами, и красные следы поблескивают на коже. Но больше всего глаза солнечного бога манят шрамы. Большие и широкие, оплетающие чужое тело, и конечно, черными змеями — следы цепей, оков, ран и стрел, прошедших насквозь. Такие должны лишать жизни. Но вот он стоит перед ним, хмурый, но все так же привлекающий взгляд и мысли. Укун широко улыбается, указывая хвостом на место рядом с собой, за ритуальным столом. Иногда он принимал на алтаре чужие сердца и души. Иногда он просто пировал, наслаждаясь плотским.

Макак брезгливо отряхивается, почувствовав на себе взгляд божества, будто такое лёгкое действие могло согнать с него чужое внимание. Не хочется прикрываться, словно даме в душевой, чью шторку нагло сорвали, но по-другому не выходит. Макак давно смирился с мыслью, что люди, считающие шрамы украшением, дураки. То, что на его шее и вплетено в волосы — увесистые драгоценности. Сверкающие. Приковывающие взгляд. То, что украшает его тело — уродство. Показатель его проигрышей и через какие препятствия пришлось пройти, чтобы в этот момент стоять здесь, в этом месте, в это время. Сколько царей и существ из высших чинов просили его остаться. Как много тех, кто заставлял. Как много оказалось тех, кто предлагал золото и изыски, поражающие чужие умы своей дивностью и блеском. Надо было остаться. Приземлиться хоть где-то. Задержись он бы на день хоть в одном из королевств, находился бы сегодня здесь? Хвост нервно дёргается сзади, ожидая указаний. Следует самое просто из них. Присесть рядом с Божеством. Не на стол, подобно остальным блюдам, а на равный уровень с виновником сего произошедшего. Моргая непонятливо, Макак едва сдерживает любопытный взгляд от Укуна. То место, которое ему предложили, подобно высоким тронам царей, с которого можно улицезреть всё и даже больше. Стол, наполненный изысками. Столь желанный городишко вдали, где можно было бы остаться для восстановления сил. И то место, с которого лучше всего ощущается тепло чужого тела рядом с собой. Макак молчит, следует указанию, и не выказывает чего-либо большего. Прикрывает глаза в ожидании следующих указов. Дорогой подарок Божества напряжён, и вовсе не зря. И все же Укун желает сегодня веселиться. Подраться и вновь вцепиться друг другу в глотки они всегда успеют. Воспоминания о недавней битве вызывают сладкую улыбку на губах божества. Все же темная кровь на чужих губах выглядела хорошо. В любой момент Укун может спокойно сожрать с потрохами свое подношение, как сладкий десерт, но теперь, когда они сидят рядом, приветствовался равный обмен. Да и черная обезьяна заслужила малую долю его интереса и уважения. Он может его и побаловать. Укун подтягивает к себе золотую чашу и легким движением когтей разрывает кожу на собственном запястье. Красное заполняет чашу как отборное вино. После Укун протягивает её замершей черной обезьяне. — Кажется, в прошлый раз тебе очень пришлось по вкусу.

Как только жидкость начала заполнять бокал, Макак не был в силах оторвать свой взгляд. Выражение его лица — сплошь шок и восторг. Голодная слюна была в угрозе скатиться с губ. Никакое из всех существующих блюд, земных или же небесных, не сравнится со столь манящим ароматом божественной крови. Когда бокал протягивают Макаку, тот не может оторваться от пьянящей жидкости. Ему доводилось пробовать алкоголь, и самый разный, но с кровью божества и возникшим после нескольких глотков дурманом это не может сравниться. Он глотал жадно. Так, будто в засухе, как если бы от этого зависела его жизнь. Чужая магия заполняет Макака до краев, заставляя шумно выдохнуть от накатившего расслабления. Собственная магия вновь ощущается так осязаемо на кончиках пальцев, что на краю сознания появляется мысть создать новое оружие. Но как быстро возникла, с той же скоростью и исчезла. Глянув на божество, Макак слизывает остатки столь прелестной жидкости с губ. Бокал пуст. Был опустошён в считанные секунды. В голове начинают копошиться мысли. Ему хватает пары мгновений, чтобы решиться, возможно, на великую глупость, или же на что-то другое, более славное. Когтями цвета угля Макак подцепляет тонкую кожицу на запястье, где хранился старый рубец. Ранка мала, но этого хватает, чтобы наполнить хотя бы донышко бокала. — Моё глубокое уважение, Божество Солнца, — выдыхает Макак, протягивая бокал обратно.

Кровь — жизненный сок. Его подносят богам как высший подарок, лишают крови как высшее наказание. Укун уж точно не думал заполучить её в ответ. Одно дело когда подношения приносят ему силком, связанных и обездвиженных. Другое, когда некто отдаёт себя добровольно — высшее преклонение. Даже если это малые струйки крови, но для Божества они ценнее золота. Его подарок не столь глуп, не столь труслив, но явно намного хитрее, чем того хочет показать. Но отказаться так сложно. Укун бережно тянет чашу к своим губам и пьёт из чужой руки, не разрывая зрительный контакт. Соленая сладость заполняет язык, Укун смакует её медленно. — Не поделишься ли ты со мной своим именем, раз уже поделился своей кровью?

Макаку впервые кажется, что он не в силах был оторвать глаз от кого-то. Лицо напротив гипнотизировало. Таилось что-то зловещее в этих красных очах, в них плавали дьяволы и черти, не находя выхода. Это пугало. Заставляло затрястись поджилками как ребёнка, впервые узнавшего о монстре под кроватью. Это должно было приводить в ужас, но Макак чувствует завороженность. Не заметить нельзя, как чужие губы в удовольствии смокают кровь Макака, будто бы то было самой великой сладостью, и он сам непроизвольно сглатывает. — Люэр Михоу, — произносит Макак, незаметно прикрыв глаза. Это имя звучало из многих уст во многих краях. Возможно, именно в этом месте он сможет произнести своё имя в последний раз, и здесь оно и будет похоронено. — А как я смею называть вас, моё Божество? — рискует он.

Чужая учтивость едва ли искренняя, не больше чем игра, но Укун принимает её правила. Как и чужое имя — новый дар и подношение, приятным теплом оседает на кончике языка. — Люэр Михоу — нараспев слетает с губ Бога Солнца, пробуя чужое имя на вкус. Не зря договоры среди богов связываются кровью и настоящими именами. А это значит, что Укун столь же бережно должен преподнести своё. Мысленно Укун старательно перебирает свои воспоминания, далекие битвы и походы в вглубь в дальние земли, где сплетались чужие языки и другое верование. Полученное имя, как и весь образ обезьяны, сквозит прозрачным узнаванием. Слабым-слабым, услышанным где-то краем уха в уже стёртом разговоре. — Мои подданные и враги зовут меня меня разными именами. Сунь Укун — так зовут меня те, кто способны разделить со мной еду, момент и тишину. Макак так же смакует чужое имя на губах, осторожно, внимательно, будто то может отдаться горечью на языке. — Сунь Укун… — да, понимает он. Ложится складно. Хорошо. — Дивное имя. И в этом моменте тихого обмена любезностями Макак позволяет себе на секунду забыться. Запах самых разных блюд успешно заглушает аромат страха, который исходил из него самого какое-то время назад. Сейчас же напряжение можно увидеть, глянув, как сильно под столом сжаты его руки. Слова Божества о имени, которое дозволено произносить лишь тем, кто разделяет с ним мирное время, всё ещё ярко горят в голове. Набрав побольше воздуха в надежде отыскать в кислороде нужную ему уверенность, Макак тянется к блюдам. Под руку попадается куриная ножка, румяная и забивающая своим ароматом нос. Подарив Божеству короткий взгляд, Макак делает укус. Едва удаётся сдержать стон удовольствия от вкуса мягкого мяса со столь хрустящей корочкой снаружи. Глаза сами собой закрываются в моменте. Как бы не заплутать. Укун не торопит Михоу. Даёт ему возможность насладиться едой и минутами покоя, пока солнце пересекает середину небосвода, направляясь к горизонту. Он уже и забыл, когда последний раз разделял с кем-то стол и еду. Ранее это были боевые товарищи, другие боги, братья по оружию. Но все утекло как песок сквозь пальцы, вместе с былой славой и рвением рваться в бой. Покой и тишина вдали от смуты и шума казались сладкой наградой. Теперь его люди вновь зовут его на войну. — Расскажи о себе. Как богиня судьбы направила тебя в мои земли и покои, сделав частью моего ритуала? Макак отрывается от еды. Миска с мясным бульоном откладывается на стол, и, шустро сглотнув недожеванную еду, он думает. Перебирает в голове все возможные варианты ответа в голове, и не может определиться. Стоит ли лгать? Станет ли для него правда чреватой? Взглянув в красные глаза напротив, Макак замечает в них тонкую, едва заметную ласковую дымку. Почти неуловимую, но этого оказывается достаточно, чтобы начать говорить. — Я просто скитаюсь. Вопрос времени, когда я смог бы посетить это место. Ни в одном из городов, ни в одной из столиц я стараюсь не задерживаться. Когда видишь многое и даже больше, сильнее убеждаешься в одной сути, что как нить оплетает селение. Одно ядро для королей и высших чинов. Поэтому я продолжаю странствие. Поэтому я сейчас здесь, сижу за столом вместе с тобой.

— Для простого скитальца на твоём теле слишком много следов прошлых страданий и злых намерений. Были ли они заслуженными или горькой несправедливостью? — Как я и сказал. У всех чинов, что мне доводилось встречать, было кое-что одинаковое. А это особая страстная любовь, которую они не проявляли даже к своим жёнам. К диковинкам. Я не желал красиво стоять на полке подобно всем остальным трофеям. Макак непроизвольно потянулся к своим шрамам. Самый большой рассекал грудь, шёл вниз к животу. Куски ткани едва ли скрывали его. Укун задумчиво делает глоток только что налитого в кувшин вина. — Надеюсь, ты понимаешь, что я не смогу отпустить тебя просто так, чтобы ты продолжил свои скитания?

Макак непроизвольно сглотнул засевший ком в горле. — У тебя есть какие то планы на меня?

— Бесполезен и ржав тот меч, что стоит без дела для услады глаз, — Укун хмыкает. Слова относятся не только к Михоу, слишком много там и личного. — И сидишь ты рядом со мной не потому, что чарующе выглядишь в этой одежде, а из-за этого. — Божество стучит на ещё свежем шраме на своей шее, не успевшей зарасти шерстью. — Мне интересно, на что ещё ты способен, сколько ещё ты можешь мне показать. Хочу сразиться с тобой ещё раз, когда твои клыки не тупятся, а магия не испаряется. Укун откидывается чуть назад, ухмыляясь, заполняя ещё одну чашу своей кровью. Ему прекрасно известны ее свойства для маленького демона. Ему также известно, как много вольностей он позволяет подношению. Но богам характерно подыгрывать любимчикам. — Значит… Желаешь битвы? — осторожно спрашивает Макак. — Да, — улыбка разрезает губы. — Проиграешь — станешь моим слугой, коим я имею право распоряжаться как захочу. Победа посадит тебя рядом со мной на многие рассветы и закаты, с чьим мнением и желанием мне придётся считаться. Хотя последнее слово все еще будет за мной, — с уловкой и прищуром добавляет он в конце. Это предложение не избавит от оков, но удлинит цепь.

Макак направляет свой последний внимательный взгляд на божество, и с разочарованием отворачивается к предложенному бокалу. Как бы сильно Макак ни был своеволен и нагл, но чужие силы ему нужны. И он в состоянии это понять, даже если это только приближает его участь к второй драке. Его единственный помощник в битве с существом сильнее его — хитрость лисьего ума и заячья скорость. Какой прок от острия ножа, если направлен он в сторону твёрдого камня? Макаку делали предложения и слаще того, что предлагает Сунь Укун. Залы, наполненные золотом, роскошные пиршества каждый вечер. Всё ради внимания фиолетовых глаз и шестивеерных ушей, способных познать истины, далёкие от человеческого сознания. И сейчас Макак, с даже затухшими ушами, способными разве что распознать собственное биение сердца в груди, видит своё будущее как на блюдечке. «Сбегу… Сбегу непременно, — думает Макак. — Не нашлось ещё в мире столь широкой и красивой клетки, в которой захотелось остаться». — Да будет так, как Вы желаете, моё Божество, — безучастно отвечает Макак.

— Никто не говорил, что я позволю тебе уйти за спасибо, никто не говорил, что я милостивее и добрее других божеств. Ты же всё ещё принесен мне как подарок на съедение. Со своей едой принято расправляться быстро, пока она не остыла, — Укун улыбается и встаёт со своего места, оставляя чашу, заполненную кровью. — Мы сразимся вечером. Подготовься. Отдохни. Подумай дважды, прежде чем пытаться сбежать обратно в лес до начала битвы. Укун легкой поступью отходит в сторону. Он хотел отдохнуть и принять теплую ванну. Вода прекрасно смывала тяжёлые мысли и отвлекающее возбуждение.

Макак остаётся один. Лишь краем глаза замечает на себе чужое внимание посланников божества. Повернувшись в сторону бокала, Макак пьёт залпом. Два громких глотка, и тот пуст, а по телу приятной истомой проходится чужая магия. Облегчённо выдохнув, он ставит стакан на стол, показывая, что он закончил. Пара служителей, кивнув друг другу, подошли к нему. Не нужно было громких слов от Укуна, и так ясно, что Люэр Михоу неприкасаем. По крайней мере, силком куда-либо тащить его не намеревались. А Макак и не пытался сопротивляться. Молча следовал туда, куда вели. Любой камень в своей твёрдой коре имеет трещину, от удара по которой тот может расколоться. И он так же найдёт трещину в этой ситуации, дабы сбежать, оставив разорванные путы сзади себя. Его умывают, кажется, уже третий раз за этот чертовски долгий день, а шерсть вычищают. — Вам что-то требуется? — спрашивает один из не то сторожей, не то слуг. — Только покой, — отвечает Макак, присаживаясь на постель в скромного размера хибаре. Его покидают, но оставив на нём подозрительный взгляд, прежде чем окончательно скрыться. Чужое беспокойство ясно. Одна попытка сбежать уже была, но второй уже не последует. Макак уже выучил негласные правила этого места, а так же намерения Божества, которым он не собирается уступать.

Укун чувствует движение Солнца как стук собственного сердца, поэтому столь точно определяет время, даже не видя неба. Он не торопится насладиться теплом вскипяченной воды, которая может сварить обычного смертного. После он отдает свою шерсть и тело умелым рукам, что собирают его волосы в косы и красят его шерсть боевыми краски и символами. Любая битва требует соответствующей подготовки, любой противник — уважения, а Укун только что подпустил к себе змею, пусть и с иссушенным ядом и слезшей чешуей, но она всё ещё прекрасно умеет душить кольцами. Укун взволнован неопределенностью приближающегося сражения и так хочет увидеть, что ещё скрыто под обёрткой его маленького подарка. Для сражения он берёт в руки посох, но не тот, что принесён на сушу из глубин океана. Всё же его противник — не божество и не дракон, и совсем недавно едва мог стоять. Садится и ждёт в пустом, темном зале, вдали от глаз живых. Здесь на них будут смотреть только глаза луны и солнца. В нужный момент его приведут. В нужный момент он придет сам.