Undercover enemies

Очередная порция оскорблений, насмешек и издевок прилетает в лицо. Каждый день. Каждый. Чертов. День. Они не могут прожить и секунды без прилюдных унижений. Особенно он. — С дороги, отпрыск. — он сильно задевает меня плечом, улыбаясь при этом просто по-зверски. Ни капли не по-человечки. Отчего я сразу начинаю мелко подрагивать. С самого первого дня он придумал мне эту кличку и ни разу не назвал меня по-другому. Это прозвище странное, должно быть какому-нибудь малолетнему школьнику обидное, ранящее. Но не мне. Только не мне. Потому что я вижу, как за этой жестокой усмешкой и колкими злыми глазами скрывается желание, невероятная похоть, не признание себе, что я ему симпатичен. Ну, я-то не слепой, в отличии от всех этих придурков, что прямо сейчас стоят рядом с ним и смеются. Думают, что он крутой, потому что мне нечего ответить. Как бы не так. И дрожу я не от страха. От дикого животного желания. А потому знаю, что делаю. Медленно шагаю к нему, поворачиваю голову и шепчу в самое ухо, так сладко, так маняще: — Сегодня после всех уроков в туалете на 3 этаже. Разворачиваюсь на пятках и ухожу, будто ничего не было сказано, слыша за спиной свист и осуждение его наглых дружков, на которое мне глубоко плевать. Они ничего не слышали, а он не расскажет. Наплетёт им что-нибудь, выкрутится. Я знаю его. Знаю, как он кусает сейчас свои потрескавшиеся губы от нетерпения и предвкушения, пока никто не видит. Все оставшиеся уроки и я и он сидим как на иголках. Каждый звонок он чуть ли не подпрыгивает, сверяясь с расписанием, но каждый раз разочаровывается от медленно идущих стрелок часов и начинает сильно злится. Он готов сломать эту гребенную парту прямо на уроке, но держится. Иногда поглядывает на меня, а когда ловит мой ответный взгляд, зажигается, как спичка. Уже после уроков он будет полыхать, как пожар в лесу. Я уверен в этом. Когда звенит этот долгожданный звонок, он мигом скидывает все свои вещи в рюкзак, не церемонясь о их сохранности, и привлекая всеобщее внимание, просто вылетает из кабинета. Благо, я знаю куда. Как только я открываю кабинку туалета, он с рыком вгрызается в мои губы, оставляя ручейки крови течь по моему подбородку. Боже, как долго я этого ждал. Ластясь к нему, как жалкая псина, я снимаю штаны и поворачиваюсь задом. Он хмыкает, немного приходя в себя и по-родному шепчет: — Отпрыск, какая же ты блядина. Хватает меня за бедра и без прелюдий вставляет свой член в мой задний проход. Я только хочу закричать от невыносимой боли, как он тут же закрывает мой рот рукой и целует затылок. От этой мимолетной нежности, я на секунду забываю, почему я плачу, находясь в эйфории, как он тут же начинает быстро и сильно вколачиваться в меня, как в тряпичную куклу. Стенка туалета трясётся в такт заданному ритму, ведь я упираюсь в неё руками и щекой. Мне безумно больно, но при этом так хорошо. Ведь он меня трахает(хотя это больше похоже на изнасилование, но меня это устраивает). Парень откидывает голову назад, прикрывая от удовольствия глаза, и сильнее сжимает мои бедра. Я вдыхаю сквозь стиснутые зубы воздух, которого сейчас критически мало, думая, что завтра останутся не то, что синяки, а даже шишки от такой хватки. Смотрю на свой член, который уже на пределе и обхватываю его ладонью, которую тут же отбрасывает чужая рука, и сама хватает мой член полностью. Он начинает двигать рукой вверх-вниз, задевая головку, в точно таком же ритме, как и у него самого, а у меня словно кислород перекрыли, мозг просто взрывается от этого жеста. Всё ещё находясь на грани сознания, чувствую, как что-то вливается в меня, и сразу же кончаю следом с громким: — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! И проваливаюсь в бездну бессознательного. Просыпаюсь в медицинском кабинете школы. Еле как открываю глаза и смотрю по сторонам. Везде кровь, сзади невероятно больно жжёт, по телу синяки, какие-то отметины, а ресницы подрагивают от пролитых слез. Медсестры нет, но рядом сидит он. Он не смотрит - он прожигает дыру во мне. Но впервые не могу понять в его взгляде эмоции. Злится ли он, что я так позорно отключился, из-за чего сейчас вся школа будет нас обсуждать и презирать, а может даже директор выгонит из школы. Мне стало слишком страшно от таких мыслей, отчего по спине пробежал холодок, что не укрылось от других глаз. Парень подвинулся ко мне, взял мою рубашку, лежащую рядом, и накинул на мои дрожащие плечи. Кажется, меня опять потребуется откачивать после таких нежностей. Поборов страх и смущение, я робко, осторожно спрашиваю: — Ты убьешь меня? — сам причем не понимаю, серьезно ли я сейчас это говорю или у меня уже крыша поехала. — Прости меня, — добавляю на всякий случай, если он сейчас собирался меня придушить, дабы смягчить наказание. Но тот молча выдерживает паузу и заглядывает мне в глаза. Так глубоко, так пристально, прямо в душу, что я опять забываю, как дышать. У меня астма или что? И только сейчас замечаю, какие у него красивые глаза. Синие, с зеленым отливом. Озеро рядом с лесной чащей. Засматриваюсь. — Нет. Не знаю, что мы будем делать. — он хмурит брови и наконец отворачивается, а у меня в груди щемит от этого «мы». Я резко вспоминаю, что признался ему в любви в туалете, и мои щеки предательски заливаются краской. Что он теперь думает? Мы ненавидели друг друга всю школьную жизнь, он презирал меня, унижал, я терпел. А сегодня нам снесло башню. И теперь всё перевернулось с ног на голову. Он смотрит на меня не как на мусор, проявил заботу, ответил на вопрос, не убьет меня, ДА МЫ ТРАХНУЛИСЬ В ТУАЛЕТЕ В КОНЦЕ КОНЦОВ, ЭТО НЕНОРМАЛЬНО. Так не должно быть — думаю я. А сам всё больше краснею, надеясь, что он не заметит. Но он замечает. Я вижу, как он открывает рот, чтобы что-то сказать, но резко открывается дверь, и входит медсестра. Всё во мне сжимается в страхе, когда она просит уйти его, а меня перевернуться на живот, и подробно объяснить, что произошло. *** В этот же день мы забрали документы из школы под ненавидящие взгляды учителей и директора. По договору никто не станет разбираться с нами, если мы уедем в другой город тихо и без шума. Так будет лучше, хоть репутацию нам теперь никогда не отмыть. Мы, как кинутые дворняжки, побрели домой. Только я еле-еле идя на негнущихся ногах из-за невозможной боли. Мазь, к сожалению, особо не помогла. — И куда ты пойдешь? — осмелев, спрашиваю я, но вдруг падаю на асфальт, споткнувшись. — Блять, - он шумно выдыхает и подхватывает меня на руки, держа как невесту. Я сбиваюсь со счету, сколько раз я уже покраснел за сегодняшний день, но все равно аккуратно обхватываю его шею руками, чтоб было легче. — Какая же ты бестолочь. Я меланхолично опускаю голову, но он приподнимает мой подбородок пальцем, заставляя посмотреть на себя. — Куда мы пойдем, Лиам. Это надо будет обдумать. Пока что, ко мне домой. — он устремляет взгляд вперед, не обращая внимание на странные взгляды прохожих, а я в который раз умираю внутри. За столько лет в одной школе, в одном классе он впервые назвал меня по имени. Не любимое «отродье», не что-нибудь ещё оскорбительное или обидное. А «Лиам»… Из его уст звучит так мягко и легко, что мне становится до невозможности приятно. Он усмехается, видя мою неприкрытую улыбку, и говорит ещё: — По-моему, я слышал от кого-то признание в любви в туалете. Или мне послышалось? — он специально издевается, вижу по глазам, как смешинки в них так и плещутся. — Нет, я так и сказал. Я люблю тебя, Эд. — также издеваясь, шепчу ему на ухо, сам не веря своим ушам, что произношу это… произношу его имя. Его передергивает от моих слов. Эд останавливается, молча спускает меня со своих рук, ставя на ноги, и целует. Нежно, аккуратно, совсем не свойственно ему. Мягко прикасается своими губами сначала к моей одной губе, потом к другой, а я пытаюсь неумело отвечать, пока мое сердце бьется так быстро, что я теряю остаток рассудка. Теперь понимаю, что это белая полоса в моей жизни. Теперь не будет как раньше. Теперь я наконец-то счастлив.