Симфония на костях

По какой-то причине бывает так, что своего человека ты ловишь в толпе моментально. Иногда — как бы он к тебе ни стоял, одетый во что угодно, с голосом звонким, с каким никому ещё не удавалось тебя окликать, — ты ищешь его тщетно, смотря, может быть, прямо ему в лицо, и ты так будешь искать долго, пока он сам не дёрнет тебя за руку и не раскроет твои глаза. Соню я увидела именно так — сразу, и в тот момент меня совершенно перестало волновать, почему с кем-то случается именно так, а не иначе. Соню я нашла, потому что я знала, где искать, ещё за десятки футов расстояния между ей и мною. Соня же — дело с ней обстояло по-иному. Я поймала её за тем, как она смотрит на противоположную сторону улицы. Профиль Сони был развёрнут ко мне, когда порыв ветра сдул её блестящие волосы и перебросил на лицо. Соня выглядела так, как будто ей пришлось выбежать в спешке: в распахнутом на груди пальто и раскрасневшаяся, она совсем не зябла, пока белые жгучие хлопья летели в глаза и падали за шиворот. Я поднимаю руку, чтобы помахать. Я успеваю только моргнуть в это мгновение, как Соня безошибочно узнаёт меня среди собирающихся у светофора прохожих. Соня прибавляет шагу, а моя рука так и застывает в воздухе, оставленная без ответа. Всё это время я бесчисленное количество раз думала об этой встрече. И чаще всего я представляла себе всё точно так: бурлящую пятницу перед Рождеством; её и меня, и улицу, разделяющую нас обеих. Я думала об этом, пока я пыталась заснуть в самолёте прошлой ночью. Пока лежала, свесив голову, как обещано было Бренне, с увлажнителем и маской на лице. Пока девушка за стойкой мельтешила, чтобы собрать мой заказ на ланче, а я почему-то не могла оторвать от неё взгляда, как будто мне больше некуда было смотреть. Даже на прослушиваниях, куда я успела попасть — лучше бы не попадала, но моё мнение ведь так ценится то здесь, то там, и как все любят повторять это, — даже сидя на прослушиваниях я не могла отделаться от совершенно надоедливой и странной мысли: это всё про неё; про неё и это тоже. На пешеходном я мотаю Соне головой и показываю, что это моя очередь переходить улицу. Почти сразу после этого машины останавливаются и загромождают вид, и я не вижу Соню больше. Загорается зелёный, но дорогу переходить всё ещё негде. Я давно позабыла, что такой трафик может быть на самом деле. Водители начинают истошно сигналить друг другу, и пешеходы злятся, но почему-то мне хочется смеяться с этой сцены, и я знаю, что где-то там, за этим хаосом, Соня смеётся тоже. И нет, я всё-таки подумала, о ней я думала куда больше, чем просто это. Наконец я на её стороне, и Соня почти ловит меня руками. Она выдёргивает меня из потока людей, и я только счастлива, что она делает это. Объятия закрываются на моей шее, и пока что это самое главное, что может случиться сегодня со мной. Прохожие суетятся и давят на нас, оттесняя к обочине, и всё происходит так нервно, — но когда я зарываюсь в волосы Сони, всё отступает, и я могу отдышаться. За целую вечность ожидания. Я слышу в голосе Сони восторг, когда она проговаривает первой: — Ты можешь в это поверить? Нет. Это совсем ничего — поверить. — Такой снег! — снова громко шепчет она. — Я думала, это уже никогда не случится. Всего первый день. Мне стоит большого труда оторвать голову от её плеча, чтобы ответить. Но я не успею ничего из того, что я задумала: когда я представляла себя рядом с ней, я не ожидала того, что потеряю дар речи. Теперь Соня ослабила хватку и окинула меня с ног до головы. — Тебя всю засыпало, боже! Сколько ты так простояла на улице? Снег, думаю я, пока Соня отряхивает меня, и правда снег. Как могла я этого не замечать раньше? Соня кладёт руки мне на воротник, и я вспоминаю тут же о тех местах, где Соня, должно быть, выросла. Я никогда не видела их, но в голове почему-то проносятся рассеянно молочные пейзажи горных хребтов и маленьких городов и деревень, спрятанных у их подножия. Летом там пасутся стада коров и овец, но даже тогда некоторые из вершин остаются глазированными в белый. Соня тянет меня в сторону, подальше от дороги. Я цепляюсь за её рукав и утопаю по щиколотку в рассыпчатую груду снега, сваленную по краю. Мы отходим туда, где поспокойнее, и встаём под козырёк киоска. Пустые ладони больше не находят себе место, и я прячу их в карман. Я разлепляю наконец губы: — Этого, значит, Лондону не хватает, побольше снега? Я хотела уже позвонить тебе, — прибавила я тут же. — Еле отвоевала у Клаудии номер телефона, между прочим. Удивлённая складка пролегла у Сони между бровей: — Почему? Как так? Она была против? — Она была против того, чтобы мне всё так легко доставалось. — Я улыбнулась. — Ну что, куда пойдём? — Куда мы... пойдём? — растерянно повторила за мной Соня и оглянулась, как если бы кто-то мог подслушивать за ней. — Я совсем не думала об этом… — Ты точно хотела показать мне какое-то своё любимое место, — напомнила я. — Не отпирайся. — Если ты уверена… Не то что бы это моё любимое, — тут же поспешила оговориться Соня, — но я часто хожу туда. И пока не надоело. Я по привычке сразу же нащупала телефон в кармане. — Оно далеко отсюда? Возьмём такси? Соня лукаво сжала губы, словно собиралась рассмеяться. Она не спешила с ответом, хотя выбор казался мне очевидным. — Такси? — переспросила она. — Зачем нам такси, если мы можем поехать на автобусе? И словно в подтверждение, ветер вырвался из-за угла здания и принёс с собой ворох снежных хлопьев, посыпавшихся на нас. В самом деле, зачем? Разве нужны были здесь слова? Я бы не удивилась и тому, если бы Соня выбрала добираться пешком. — Нам на ту сторону. Там остановка. Соня перевела взгляд на дорогу и вдруг подалась вперёд. — Идём, пока они все стоят! Горел красный. Я потеряла её на миг из вида и неодобрительно сощурилась: — Ты собираешься переходить… здесь? Пешеходный переход ведь прямо тут рядом… — Да идём же. Или ты забыла, как это делается? Соня весело оглянулась в последний раз перед тем, как сойти с тротуара. Я подавила в себе вздох и поспешила за ней. Это было так несерьёзно. Машины правда стояли почти плотной стеной, поэтому нам удалось проскочить без происшествий. Соня просунула свои ледяные пальцы мне в ладонь и показала направо, туда, где неторопливо полз наш автобус. Мы успели забежать в последний момент, одновременно с захлопывающимися дверями. Ведь кто-то правда забыл, как это делается. Вместе мы прошли в самый конец, где оставались несколько свободных сидений, и со смехом, хватаясь за поручни, заняли их. Борьбы за самое лучшее место не случилось: Соня сразу пропустила меня вперёд. Я села у окна и задержала ненадолго дыхание, чтобы сразу после с шумом выдохнуть всё. Только сейчас я увидела, как покраснел у Сони нос. Мой, должно быть, выглядел ещё краснее от холода; засыпавший нас снег стремительно стал таять и стекать по волосам и одежде, превращая снегопад в зябкое и мокрое ощущение везде, куда только ни пробирались капли и где их не было совсем. — Ну, вот уже и оттепель, — сказала я и провела рукавом по лбу. Я наивно полагала, что так вытру все капли, но в итоге только ещё больше размазала воду по себе. Соня застыла рядом со мной. Я удивлённо повернулась. Соня смотрела на меня тоже: встрёпанная, с прилипшими к вискам мокрыми завитками и пробивающимся румянцем на щеках. Её шарф топорщился из пальто, как будто хотел свободы. Ничего более обыкновенного и идиотского в одно и то же время я не видела никогда. Мне выбило дыхание по-новой, и мы вдвоём в который раз прыснули со смеха. — Не смейся с моих посредственных шуток, пожалуйста… — протянула я несчастным голосом, чувствуя уже назревающую боль в животе. Ещё немного, и я начну уже стирать слёзы. Почему-то я вспомнила, как мама мне часто повторяла в детстве: смейся, смейся, а потом ты будешь плакать. Словно все, кто осмелился посмеяться слишком много, горько поплатятся за всё. — Я… я не над ней смеялась… — Соня, кажется, уже начинала вытирать слёзы: — Или немного всё-таки над ней тоже, но… ты так выглядишь сейчас. — И ты тоже, — охотно подхватила я и поёжилась под всеми своими слоями одежды. — Я не ездила в автобусах вечность... — Многое изменилось? — Соня поставила на колени сумку и вдруг всполошилась: — Точно! Я кое-что хотела тебе показать, подожди… — Мне закрыть глаза? В своё оправдание могу сказать только одно: все этим грешили. Потому что сама, пока Соня рылась в своих вещах, я украдкой покосилась на содержимое её сумки. Она была как раз из разряда тех самых, бездонных, куда можно сложить кирпич со стройки и убить им кого-нибудь. Но у Сони оттуда торчали в основном нотные листы и почему-то пачка со смесью для приготовления сконов. Лимонные, прочитала я. Может быть, мои любимые теперь. — О, я покупаю такие и ем иногда прямо из пачки, — сказала я. Соня приостановила свои поиски на мгновение: — Прости? Ты имеешь в виду… сухими? — Я кивнула вместо ответа. — Даже не разбавляешь ничем? — Ты однажды пробуешь этими смеси сухими, — объяснила я, — и не можешь остановиться. Это как с какао… Или с сырым тестом. Все едят сырое тесто. — Ну это хотя бы… Наконец-то! — Соня торжествующе потянула свою находку из недр сумки. — Сейчас я собираюсь заткнуть тебе уши. Точнее, одно из них. Я с готовностью заправила волосы, чтобы ей было это удобнее сделать. Соня вставила наушник, и я бы никогда не подумала, что такое возможно, но только с ней это почему-то вышло так щекотно. — Ого. — Соня приблизила лицо ещё ближе. — Ты приятно пахнешь. — Правда? Ты уверена, что это я? — Да. Почему я только сейчас это заметила? — Потому что ты только сейчас нюхаешь меня? — Я фыркнула. — Ну и чем же я пахну? — М-м-м. Какой-то аромат? Напоминает зелёный чай. Или нет, постой… — Я и не собиралась шевелиться. — И молоко. Молочный улун. Чай и что-то сладкое и белое, в общем. Белое, повторила про себя я. Сладкое и белое. — Наверное, это новые духи, которые подарила мне моя ассистентка, — догадалась я по описанию. — Она отдала мне их заранее на тот случай, если мы не успеем увидеться больше до Рождества. Соня достала телефон и хмыкнула: — Типичный подарок. Но мне нравится, как они пахнут. — Поверь, очень нетипичный. До этого она дарила мне формочки для льда в виде челюстей. И ещё один раз экосферу в закрытом аквариуме, где сами росли всякие водоросли и креветки. И потом игрушечный домик, который нужно собрать и он будет работать как музыкальная шкатулка. Соня осторожно покосилась на меня: — Ты это выдумываешь сейчас прямо на ходу? Я честно не выдумывала. — Нет. Она просто любит напоминать всеми способами, чтобы я отдыхала и снимала стресс странными занятиями. Так что я очень рада, что она подарила мне всего-навсего духи. Правда сначала мне показалось, что этот запах совсем не мой… — Нет, — Соня опустила голову и совершенно серьёзно повторила: — не говори так, они тебе подходят. Ты готова? Я бесстрашно кивнула. И Соня включила музыку, взяв один наушник себе. Я знала этот концерт для пианино. Может быть, я даже когда-то пыталась его разучить — или знала того, кто играл его на записи Сони. Но, как часто это бывает, в памяти концерт вставал неохотно и не поспевал за настоящей скоростью. Когда после вступления прямо из ниоткуда грянул оркестр, я вздрогнула и зажмурила глаза. Именно поэтому. И я больше уже не открывала их — мне так не хотелось делать это. Даже если я и слышала его сотни раз для этого, слушать его рядом с Соней — это было ни на что не похоже. Мне пришлось очнуться, когда в какой-то момент, посчитав, что этого достаточно, Соня вынула мой наушник. Я ещё не могла в совершенстве совладать со своими эмоциями, потому что моя мимика ещё была ограничена из-за холода. Я не могла ничего показать — но я точно могла сказать что-то. И тогда я произнесла на свет самые непрофессиональные слова, которые только приходили мне на на ум в этой жизни: — Вот это да. Соня светилась изнутри от удовольствия. — Нравится? — Это было… неожиданно, — сдалась я. — Сен-Санс, — подсказала Соня. И я сразу поняла, что это так мучительно я пыталась вспомнить. — Я так давно его не слышала, что даже немного соскучилась. Из всех, кто играл его концерты... ну, их всех, кого я знаю. Даже у Рубинштейна не получается так, как это делает она. Я подняла брови: — Она? — Жанна-Мари Дарре. Она как будто смогла воплотить всё то, что хотел передать своей музыкой Сен-Санс. Я кивнула головой. Неудивительно, что у Сони сложилось такое впечатление: пианистка мадам Дарре больше всего была известна тем, как за один вечер умела исполнить все концерты Сен-Санса в очень юном возрасте. Для тех времён — сейчас, конечно, всё было уже иначе. — Это ты ещё не знаешь, какой у него третий концерт... Вступление есть вступление, но то, что развивается дальше... Собственно говоря, я знала, о чём Соня говорит. Мне дико было слышать свои собственные мысли, промелькнувшие у меня, может быть, много лет назад, теперь — словами Сони. —Хочу ещё, — сказала я, — включи мне третий. О котором ты говоришь. И как так вышло, что ты… нашла Сен-Санса просто так? И стала его слушать? Совсем без причины? — Да, — Соня выдохнула и улыбнулась: — Получается, что так. У меня именно такой период сейчас, что мне хочется его переслушивать. А ты играла его когда-нибудь? Сен-Санса? Я не ответила. Это было таким странным совпадением — но я не стала его озвучивать. Окно, у которого мы сидели, запотело ещё до нас. Но мы, кажется, надышали так, что теперь нельзя было угадать за стеклом даже очертания зданий и машин, мимо которых мы проезжали. И я всё равно не видела ничего: я слушала музыку. Соня протянула руку вперёд, намереваясь протереть стекло. Но остановилась на полпути. — Когда тебе хочется что-то нарисовать… что ты обычно рисуешь? — спросила она. Я выпалила свою самую первую мысль: — Сердечко. — Да? Соня правильно сделала, что не поверила мне. — По моему серьёзному виду так сразу и не скажешь? Ну тогда какую-нибудь скобку случайную, наверное. А ты? — Я обычно рисую одну восьмую… Соня пальцем дотронулась до стекла и стала писать на нём. — Нарисуй ещё одну шестнадцатую, — посоветовала я. — О, нет, нет, ещё лучше. Концовку из «La campanella» Листа. Или ещё лучше… — Ну уж нет, рисуй её сама! Я восприняла это как призыв к действию и стала писать ноты под надписями Сони. Через минуту уже наше окно можно было читать как партитуру. Если только знать, где она начиналась. И если успеть до того, как первые рисунки, начав мутнеть от влаги, пропадут. Это было не такой удачной идеей, но такой весёлой. — Знаешь… Соня оторвала руку от окна и накрыла ей другую ладонь, уже лежащую на коленке. — Наверное, я не просто так нашла Сен-Санса. Я тоже оторвалась от своего занятия. В конце предложения, как правило, ставят точку. В конце музыкального произведения — заключительную тактовую черту. А я, заканчивая рисовать на запотевшем окне, закончила кривоватым сердечком с острым уголком. Но Соня будто и не заметила этого. — Эта часть третьего концерта... Она как шедевр. Большой шедевр. Я никогда не понимала, почему ему уделяют так несравнимо мало внимания. Я посмотрела на Соню, и та добавила чуть тише: — Эта часть напомнила мне чем-то о тебе. И это было самое странное, что я когда-либо слышала от кого-то. И самое ценное. Мы чудом не пропустили нашу остановку. Соня забрала у меня наушники вместе с доигрывающим концертом Сен-Санса и повела меня за собой. Снегопад только набирал силу, но мы не успели пожалеть об этом, потому что быстрее забежали в кафе. Мы разделись и сели за свободный столик. Последний из тех, что оставался, и самый из них неудачный: крошечный и вдали от окна, задвинутый почти в угол. Соня хотела меня впечатлить — и теперь Соня расстроилась, что у неё это не вышло. Так я узнала, как выглядит её досада: она долго ещё кусала губы и крутила пальцем гладкую золотую серёжку, пока нам не принесли меню, и только тогда она её отпустила из хватки. — Я совсем не подумала, что в пятницу вечером здесь может быть столько людей… Мне надо было заранее позаботиться об этом. — Брось, — сказала я, — ты бы не смогла предугадать всё. Мне и так нравится. И мне всё нравилось не только потому, что наши коленки постоянно стукались друг об друга. За этим тесным столиком я чувствовала себя в безопасности, потому что он был последним местом, куда кто-либо стал смотреть. Соня без устали водила меня меню и советовала, что попробовать. Я же никак не могла сосредоточиться на еде. Я всё время переводила взгляд с меню на Соню, то на пару высоких свечей, зажжённых на подносе. В кафе не было почти ничего, кроме свечей и ламп, и поэтому по стенам всё время ползли разные тени, которые мерцали вместе с тем, как мигал огонь в свечах. Я с силой заставила опустить глаза обратно и отодвинула меню. — Давай сделаем так. Наш уговор будет очень простой. Ты заказываешь что-то на свой вкус, а я это ем. — А есть что-то, что ты не ешь? — Все виды каш и гороховый суп. Но вряд ли их тут подают, потому что выбирай что угодно. — Тогда я так и сделаю. И если вдруг окажется, что мои вкусы, знаешь… — угрожающе произнесла Соня, — исключительно оригинальны… Я хотела ответить чем-то до неприличия глупым, вроде «о да, прошу», но тут Соня случайно заехала по мне коленкой так, что я прикусила язык. Избавленная от тяжести того, чтобы думать, я стала рассматривать всё то, что происходило за пределами нашего столика. Соня вполголоса заговорила с официанткой, подошедшей к нам. Я округлила глаза, когда увидела, что стояло у противоположной стены, повёрнутое прямо к нам блестящей лакированной крышкой. И как я не могла заметить его сразу? Ведь после Сони это было второй вещью, о которой я должна была заботиться в жизни. — Всё хорошо? Соня закончила делать заказ. Она ещё понимала, откуда взялась такая моя улыбка. — Если ты решила надо мной пошутить, то ты очень хорошо это придумала. Соня удивилась: — Ты о чём? Я показала ей за спину. Упёршись руками в стол, Соня обернулась. — О нет… Честное слово, я не специально! Я даже не помню, что хотя бы раз… — Соня вдруг изменила тон голоса: — Подожди-ка. Или у тебя что, страх музыкальных инструментов? Я сокрушённо покачала головой: — Да. Ужасно. — Боишься, что не сможешь себя сдержать? — Руки уже начинают трястись. Видишь? Соня прыснула. — Мне кажется... Слушай, а если это обман? — В каком смысле? — я спросила. — В смысле ловушка? Как только я прикоснусь к клавишам, она сработает и захлопнется? — Нет, в смысле… что, если оно для красоты стоит? И оно пустое, если заглянуть внутрь? Я никогда не видела, чтобы кто-то на нём играл… Потому что тогда бы я его запомнила. — Хочешь сказать, ты когда-нибудь видела пустое пианино? Без клавиш? Да, нет? — Я по-деловому стала закатывать рукава водолазки. Соню это веселило, но я это делала не только ради шутки: я любила держать свои запястья и предплечья голыми, когда играла. — Ну хорошо, сколько времени у меня есть до того, как всё приготовят и принесут нам? — Минут десять? Пятнадцать? Явно для концерта не дотягивает. И до сонаты. — И потом шёпотом заговорщически добавила: — Ты правда идёшь..? И мне даже не придётся тебя упрашивать? — Я готова исполнить любой твой каприз, предлагай. Что ты хочешь? Вечер джаза, может быть? Или что-нибудь более романтичное? Баркаролу? Соня улыбнулась, подумав: — Аллегро. Но не совсем аллегро… скорее аллегретто. — Я поняла. — Скажи мне… — Соня потянулась ко мне через весь стол. — Как ты собираешься играть? Всё ещё для себя, даже если тебя слушают другие люди? Она пытливо заглянула мне в глаза. Пытливо — и так лукаво, уже зная мой ответ. Потому что ничего нового я не могла ей рассказать, чего она обо мне ещё не знала. А для этого не надо даже уметь спрашивать. — Если вдруг нас вышвырнут, — сказала я ей, — попроси, чтобы собрали нашу еду с собой. И нет, если ты не заметила… Я давно стала играть для одного человека. Я подвинула свой стул к фортепиано. Тёмное дерево, из которого оно было сделано, сливалось с цветом стен в сумерках вечера. Этого было достаточно, чтобы и так спрятать его ото всех любопытных глаз, но его только задвинули дальше, чем наш столик, и заставили давно отслужившими огарками свечей. Краем глазом я заметила, как напряглась наша официантка за баром и выступила из-за него. Я знаю, что услышу скоро: и что «у нас это запрещено», «прощу прощения» и «это не для гостей, вернитесь, пожалуйста, на своё место». Клавиши были точно на своих местах, когда я подняла крышку. И я снова закатала рукава — в этот раз ещё выше. Я знала, что буду сегодня играть то, что ей понравится.