Amor omnibus idem

В машине скорой несло потом, кровью и всеразличными медикаментами: промедол, этиловый спирт и нашатырь смешивались в причудливом балансе и создавали такой родной для работников запах. Это был очередной сложный вызов для реанимационной бригады, с которым Чуя и Рюноске, матерясь, чертыхаясь и бесконечно друг друга подменяя во время сердечно-лёгочной, справились на «ура». Теперь эти двое устало лежат на кушетках в кабине скорой, вытирая испарину со лба. Рюноске выудил бутылку холодной воды, которую умудрился остудить в термосумке для лекарств, жадно отхлебнул воды и протянул столь нужную влагу Чуе. Тот лишь отмахнулся и затянулся очередной сигаретой. Пары никотина прекрасно снимали стресс — в столь важной функции неполезного вещества Накахара убедился на собственной шкуре. Произошло это во времена, когда Накахара был на месте совсем неопытного «ещё зелёного» работника. Тогда его пихнули на первый в его жизни реанимационный вызов к главному врачу скорой Мори Огаю. До этого двадцатидвухлетний юноша лишь в теории представлял что такое «серьёзная работа». Отсутствие дыхания, крики людей, бездыханное тело на асфальте и первый труп — всё это смешалось в голове Накахары ужасным калейдоскопом. Первый вызов оставил на нём моральную рану ещё на последующие несколько дней. Накахара попросил отгул у Мори и долгое время не выходил из своей съёмной квартиры. Он не спал, не ел — когда пытался, перед глазами вспывали ужасающие картины увиденного. Запах крови, дефибриллятора и спирта, надетая маска АМБУ, оказавшаяся неэффективной. Всё это отпечаталось на неокрепшем для подобного уму. Сознание подкидывало страшные образы, а Чуя пытался глушить их алкоголем. Только когда Мори позвал его на разговор, похвалил и провёл воспитательно-подбадривающую беседу со своим сотрудником — Чуе априори становилось легче. Через пару дней рыжик даже вышел на работу, правда временно его отправили в обычную бригаду. «Смерть — обычное явление на вызове. Ты никогда не сможешь помочь всем, Чуя. Мы, медицинские работники, не всесильны.» — успокаивающий голос главного врача звучал над ухом Накахары как тихая умиротворяющая мелодия. «Но ведь люди надеются на нас! Мы должны пробовать спасти всех и каждого!» — возражал тогда Накахара, хмуря рыжие брови и недоверчиво смотря на врача. Это сам Мори Огай выдаёт такую фразу?! Да быть того не может! «Чуя, ты не можешь спасти безнадёжно больного человека. Да, порой бывает, что медики тоже ошибаются, но послушай. Люди — самостоятельные творцы собственной жизни. И ты не можешь нести за них ответственность. Они портят собственное здоровье, проживая с отвратительными людьми, губя своё состояние за бутылкой алкоголя и наплевательски относясь к той же воспалившейся родинке или болезненному мочеиспусканию. Чуя, нельзя помочь всем. Мы всего лишь люди, а не боги.» Рука скользнула под стол, и Мори выудил из нижнего ящика пачку сигарет. Под взгляд удивлённо Чуи он положил её перед ним, вытащил зажигалку и, сунув удивлённому подопечному в рот сигарету, ловким движением зажёг фитиль. «Выкури сигарету. Это действительно должно помочь. Курение снимает стресс, которого на скорой, особенно в реанимационной бригаде будет предостаточно. Так ты сможешь хоть как-то успокаиваться.» Накахара пристрастился к курению. Сигаретный дым в действительности помогал, успокаивал и восстанавливал эмоциональную и нервную стабильность Чуи. Он курил немного, только после особенно сложных вызовов.Через несколько месяцев после случившегося его отправили обратно в реанимационную бригаду. И парень чувствовал моральную готовность. Он предвкушал смерти, крики и вновь запах дефибриллятора, который за несколько суток работы стал как родной. Теперь он самостоятельно справлялся со всеми нахлынувшими трудностями, умело оказывал помощь, а после очередной спасённой жизни довольный отправлялся досыпать домой без малейшего угрызения совести. Работа стала для него не столь напряжной, ведь после длительной реанимации, упорного труда Чуя был рад слышать судорожный вздох больного, а на кардиограмме вновь появлялся синусовый ритм. Сердцебиение восстанавливалось, Накахара заканчивал реанимационные мероприятия и с помощью водителя погружал больного в машину, где вместе с ним находился до самого прибытия в стационар. Передав очередного пациента приёмному отделению, Накахара довольный и пошатывающийся от усталости направлялся обратно в машину. Они подъезжали к станции, а Чуя мог умиротворённо заснуть прямо на кушетке. Он совершенно не уставал — работа приносила теперь только удовольствие. Спасённая жизнь — повод для гордости собой, а неспасённая — очередная неудача, во время которой Накахара абстрагировался с помощью сигаретного дыма. Чуя даже некоторое время в работал одиночку, пока к нему не поставили молодого двадцатилетнего медбрата. Черноволосый с белыми кончиками по бокам, вечно хмурый и серьёзный взгляд, худощавое телосложение, столь внимательное и чуткое отношение к работе. В отличие от эмоционального Чуи, Акутагава сразу вжился в роль медбрата реанимации. Он достаточно легко переживал смерти, практически никогда не выговаривался Накахаре, следуя на очередной вызов мрачной тенью. Накахара не переставал восхищаться Рюноске Акутагавой — медбрат даже ни разу не попробовал закурить, смело рвался в бой со смертью и до последнего оказывал пострадавшему помощь. Если бы не дрожащие руки после работы и уставший вид компаньона, то Чуя начал бы считать его роботом. Всегда спокойный, хладнокровный, на вопросы отвечает чутко и по существу. Не стоит скрывать, что Накахаре нравилось это в Рюноске. Стойкость, умение держать себя в руках — всё притягивало и завораживало, не выпуская Чую из своих плотный путов. Как о личности рыжий фельдшер не мог судить о Рюноске до конца — он всегда оставался для него загадкой. Акутагава редко разговаривал, в основном по работе. Но вместе с тем этот хрипловатый голос притягал Накахару всё больше. Позже Чуя начал замечать, что рассматривает Рюноске всё больше. Ему нравится в этом привлекательном внешне парне абсолютно каждая малейшая деталь. Хотелось приблизиться, разгадать эту загадку, утянуть в путы сладострастия и нежности, бесконечно обласкать и сделать столь неприступного строптивого подопечного только своим. Но едва Накахара хотел с ним заговорить о чём-то личном, как Рюноске отводил взгляд в сторону и переводил разговор на тему работы. Это невероятно бесило. В тот день было абсолютно так же, как и до этого. Чуя постарался подступиться, вновь спрашивая Рюноске о какой-то отречённой от работы ерунде, а тот лишь невольно фыркал и, отводя взгляд, вновь говорил о чём-то, что касается их реанимационной деятельности. Какой упёртый! Данная особенность Рюноске невероятно бесила Накахару до сжатых кулаков. Он нахмурился и, надув щёки словно школьник, отвернулся от Акутагавы, скрестив руки на груди. Произошло это с таким грохотом, что медбрат невольно закрыл рот и удивлённо уставился на Чую. Получено новое достижение, краем глаза отметил рыжик, доведи Рюноске до удивления и слегка приоткрытого рта! Каменное лицо наконец-то выразило свою мимику, о чудо! — Я сделал что-то не так? — спросил Рюноске, удивлённо почёсывая затылок. — В чём дело, Накахара-сан? Вам не понравилась моя работа на вызове? И снова он говорит о этой чёртовой реанимационной деятельности! Накахара рыкнул от бессилия и, с силой крутанувшись, развернулся к Рюноске лицом. Он схватил его за воротник и с силой дёрнул, притягивая к себе. Прищуренный и слегка обиженный взгляд голубых глаз заставил Акутагаву слегка поёжиться от предвкушения того, что сейчас ему всыпят. — Ты сделал всё правильно, Акутагава! Но в межличностных отношениях ты полный пень! Разве незаметно, что я хочу с тобой подружиться?! Мы же всё-таки, твою мать, коллеги! Работаем в одной команде уже на протяжении длительного времени! Напомни, сколько мы уже работаем вместе?! — Месяца три… — Акутагава свёл между собой редкие брови, слегка не понимая чего хочет от него Чуя. А Накахару остановить можно было разве что бульдозером. — Три, сука, месяца ты ведёшь себя как неприступная девица! Быть может, ты наконец-то позволишь мне с тобой подружиться?! Расскажи мне что-нибудь о себе, давай же, дурак! Я хочу послушать хоть какую-то мелочь о тебе и твоих тайнах! Скажи же мне хоть что-то о личных тараканах, которых ты скрываешь внутри себя! Я хочу стать для тебя больше чем какой-то коллега! Давай станем друзьями! — Чуя…— шелестящий голос Рюноске с нотками безразличия заставил Накахару нахмуриться и отвести взгляд. Рыжик хмыкнул и скрестил руки на груди. Почему он так непреклонен и холоден к бедолаге фельдшеру, который так и тянется помочь ему. Удастся ли Накахаре вообще когда-либо растопить этот лёд в его душе? Акутагава тянул время. Словно раздумывал что бы такое сказать и как правильно донести до Накахары информацию. Каждая секунда гадкой патокой тянулась между ними и заставляла Чую мрачнеть всё больше. Рюноске кашлянул и задумчиво положил голову на сомкнутые ладони. Молчание затягивалось. Он не спешил продолжать разговор, внимательно обрисовывая взглядом каждую чёрточку на лице рыжего фельдшера. На что Накахара хмурился только больше. И Рюноске, вздохнув, всё-таки решился нарушить тишину, образовавшуюся между ними. — Я боюсь, что после того, как ты узнаешь обо мне всю правду, то тебе не захочется дружить со мной. Я достаточно молчаливый человек, потому что моё прошлое облицовано множеством моральных травм. Ты действительно хочешь, чтобы на твои плечи упал этот груз? — медбрат недоверчиво прищурился и заглянул в застывшие голубые глаза в поиске ответа на свой вопрос. — Уверяю тебя, тебе не нужно обременять себя мной. Это не то, что тебе может понравиться. Я… — Если тебя что-то беспокоит, то выскажись мне! — перебил его монолог Чуя и уверенно придвинулся ближе. — Давай, пока нам не подкинули следующий вызов. Расскажи мне всё, что скрывает твоя чёрная душа. Какой упрямый и непреклонный. Акутагава закатил глаза и цокнул языком, раздумывая что же можно ему сказать. Накахару серьёзно можно было бы сейчас сравнить с бараном: вижу цель — абсолютно не замечаю никаких препятствий. Иду напролом, напрямую тараня любую стену. А Чуя не отступал, продолжая наседать на компаньона взглядом. Рюноске вздохнул и начал говорить. — Если тебе вдруг захочется убежать подальше от моих рассказов, то учти, что я тебя предупреждал. Акутагава говорил медленно, словно пробуя на вкус каждое слово. Изливал душу долго, открывая зарубцевавшиеся гнойные раны для Чуи. Безэмоциональный на первый взгляд голос подрагивал от воспоминаний прошлого, но Рюноске тут же поправлялся и продолжал свой горький монолог. Раз Чуя решил его выслушать, то пусть слушает до конца. А тот и не перебивает, лишь с горечью и сожалением поглядывает на человека перед ним. Акутагава раскрыл Чуе своё трудное детство в приюте, когда его колотили палками и заставляли голодать по несколько суток, как за слёзы больно били по лицу и вырывали ногти, не позволяя скулить. Болезненно вытекал из его уст рассказ и о предательствах, что были на пути парня не единожды. Что вопреки обещанного скитания по улицам он встал на ноги и смог поступить в медицинский колледж. Там учился Рюноске прилежно, стремясь познать все тонкости своей будущей профессии. В то время, как многие его ровесники прогуливали пары, Акутагава старался посещать каждую из них, на что получал насмешки и издевательские смешки своих одногруппников. Во время вручения дипломов он был одним из единиц красных — сказался долгий упорный труд и бессонные ночи. Всё это ради одной цели — стать медбратом и как можно скорее приступить к медицинской деятельности. Единственный, кто всегда был рядом и поддерживал его в столь трудном деле — сестра Гин. Он безумно любил её и хотел лучшего для младшей Акутагавы. Девушка всегда подставляла ему плечо, когда Рюноске возвращался в их комнату весь избитый и израненный. Она заботливо обрабатывала каждую из ран парня, выслушивая монолог о том как же он ненавидит людей и хочет избавиться от каждого, кто делает ему больно. Гин — единственная, кто понимает всю тьму его души. Одна, кто остался рядом, несмотря ни на что. В приюте он научился молчать и лишний раз не трепаться о своих проблемах. Никому нет до этого дела, а если и увидят то, как ты выговариваешься — прозовут нытиком просто за то, что ты существуешь. Чуя белел от ужаса, когда Рюноске говорил. Фельдшер и представить не мог какой ценой давались этому бедному пареньку попытки выговариваться. Его избивали, заставляли заткнуться. Но Накахара не собирался делать ничего из этого. Он буквально увидел то, чего не видел практически никто — открытого Рюноске. Вместо того, чтобы уйти далеко-далеко, как пророчил Акутагава, Накахара тепло обнял его и нежно огладил пряди чёрных волос. Он прижал Рюноске к себе и почувствовал, что тот не отстранился: наоборот только сильнее вжался в узкую грудь, стараясь хоть как-то успокоить подступившие к глазам слёзы. Рыжик огладил спину Рюноске и тихо, почти неслышно шепнул ему на ухо: — Я никогда не оставлю тебя, Рю. Я всегда буду рядом. Теперь, когда ты открылся, я буду беречь это израненное сердце вопреки всему. Поверь, пожалуйста. — Верю, Чуя, — отозвался Рюноске, прикрывая глаза. С Чуей так хорошо и спокойно. Совсем как в редкие моменты, когда ему удаётся увидеться с младшей сестрой. Акутагава чувствовал, что его не предадут. Чуя сдержит своё слово. *** Рюноске и Чуя продолжали открываться друг другу. Теперь после смены Накахара часто приглашал Акутагаву к себе, а тот и не был против. Дома у Чуи они проводили долгие вечера за разговорами и выпивкой. Когда силы говорить заканчивались, то включали фильм и, обнимаясь под плюшевым пледом, смотрели очередную незамысловатую комедию. Им нравилось проводить время вместе вдали от работы. Просто быть обычными людьми, которые проводят друг с другом время. Обычные близкие друзья. Впервые за долгое время Чуя почувствовал, что тоже может довериться человеку. Он рассказывал про то как после первого вызова получил моральную травму, а сигареты и Мори Огай помогли оправиться. Рюноске внимательно слушал его, практически не перебивая, а после томно вздыхал и качал головой. Рю никогда не понимал этой всей тяги с сигаретами, и почему они так помогают якобы снять стресс. Для Акутагавы, не искушённого даже алкоголем, это был самый настоящий нонсенс. Парень искренне не мог успокоиться с никотином. Когда Чуя дал ему затянуться, то и вовсе закашлялся. Как же хорошо, что понимающий и беспокоящийся за друга Накахара тут же вручил ему под нос стакан тёплой воды. Поэтому из-за нелюбви Рюноске к сигаретам, Чуя старался курить на балконе. Отходил, оставляя Акутагаву в комнате и обещаясь вернуться через пять минут и затягивался. С Рю тяга к подобному расслаблению постепенно сходила на нет. Парень теперь не скрывал свои эмоции, не боялся показывать задворки своей души. С Акутагавой появилась отдушина — не было страшно, что тебя бросят. Поэтому Чуя курил всё реже, лишь изредка по привычке сбегая на балкон или дымя после сложного вызова. Успокаивало терпеливое отношение Акутагавы к этой его маленькой слабости. Не заметил Чуя того, что постепенно начинал влюбляться. Всё чаще Накахаре хотелось проводить с парнем время, обнимаясь и замирая в таком положении надолго. Фельдшер начинал абсолютно по-другому смотреть на своего компаньона: Рю был буквально ангелом спустившимся с небес ему в ладони. Разве у земных созданий бывают такие невозможные ртутные глаза, тонкие запястья и щиколотки, острые ключицы, когда он в одном полотенце выходит после душа и бросает взгляд на Чую. А его растрёпанные странно стриженные волосы Хотелось огладить, а отдельные боковые прядки заплести во французские косы. Желание коснуться его бледных тонких губ, которые Рюноске периодически облизывал, росло с каждым днём. В Чуе боролось несколько противоречий. Первое гласило забить на всё, прижать Акутагаву к кровати и жадно впиться в эти манящие уста, второе же останавливало и пока что выигрывало. Ведь он не знает как Рюноске отнесётся к тому, что его друг и компаньон — гей. Вдруг Рю вообще гомофоб и после сделанного действия будет избегать его за три версты? Потерять доверие Акутагавы Накахара боялся больше всего на свете. Такое хрупкое, нежное и ранимое — сделай неправильное движение, и Рюноске вновь закроется от него. Чуя терпел, пряча свои истинные эмоции за маской самообладания. Он старался не смотреть прямо в глаза Акутагаве. Румянец на щеках и томное дыхание с расширяющимися зрачками выдадут его с головой. Поэтому Накахара решил для себя, что будет во что бы то ни стало скрывать свои истинные чувства. Каждый раз, когда ртутный взгляд пересекался с голубым, Накахара отводил свои глаза и тут же переводил разговор в другое русло, стараясь выглядеть более весёлым и беззаботным. Настала очередь Чуи скрывать всё от Акутагавы. Он тосковал по парню, каждый раз представляя его объятия, запах спирта и родной поцелуй в губы. Как ловкий язык по-хозяйски проникает в рот Накахары, а руки столь любимого визави ублажали любую хотелку рыжика. Он представлял то, как Акутагава обладает им полностью, шепчет на ушко слова о том, что Чуя только его. А рыжик не сопротивляется, прижимаясь к своему любимому медбрату ближе и сильнее. Порой желание близости возникало и на вызовах. Тогда Чуя после выполненного дела просил остановиться и, отходя в туалет первого попавшегося торгового центра, ублажал себя руками. Потом, как ни в чём не бывало возвращался обратно и пытался скрыть горящий от возбуждения румянец на щеках. Так продолжалось до тех пор, пока на корпоративе в честь рождества Чуя не напился. В тот день, осушив достаточно увесистый бокал шампанского и с грохотом поставив его обратно, Чуя поднялся. Он смотрел на Акутагаву, который рядом с ним восседал за столом и скромно потягивал из трубочки инжирный сок. Под алкоголем Накахара абсолютно не понимал того, что вытворяет. Парень подтянул бедного Рюноске к себе и на глазах у всех, обхватив рукой его затылок, продекламировал. — Ты мне нравишься! Я бы очень хотел, чтобы мы стали ближе, Рюноске Акутагава. — и, не дожидаясь ответа, под действием алкоголя Накахара горячо поцеловал парня в губы. Тот изумлённо замер, но не отстранился. Лишь прижался к Чуе крепче, отвечая на его чувства взаимностью. Он давно заметил эти робкие взгляды и румянец Накахары — Рюноске далеко не был дураком и сообразил, что Чуя влюблён в него. К счастью для Накахары, это оказалось взаимно. Только вот признаться Акутагава хотел каплю позже, когда начали бы бить в двенадцать часы, а они со стаканами глинтвейна в очередной раз бы смотрели тупую комедию. — Ты тоже мне нравишься, Чуя, — ответил Рюноске, отстраняясь от его губ. Стол вокруг них зааплодировал. Мори во главе стола поднялся и громко присвистнул. — Горько! Молодежь, поздравляю вас! Со всех сторон послышались громкие поздравления и пожелания всего самого наилучшего в дальнейших отношениях. Всё-таки хорошая им попалась подстанция — абсолютно без гомофобов. Сконфуженный Рюноске усадил своего пьяного новоиспечённого парня за стол и положил его голову к себе на плечо. Его рука успокаивающе скользнула по голове рыжеволосого, а Чуя словно котёнок ткнулся в его ладонь и тихонько засопел. Алкоголь и пережитая эйфория от поцелуя с возлюбленным человеком заставило организм от переизбытка эмоций отключиться и впасть в спокойный сон. После вечера их коллега Танидзаки, у которого была припаркована неподалеку машина, помог Рюноске донести спящего красавца и пообещал подвести их обоих. Под падающий за окнами салона автомобиля снег и многочисленный калейдоскоп гирлянд Акутагава заботливо поглаживал своего парня по румяной от мороза и алкоголя щеке. Чуя сонно приоткрыл глаза и, пьяно улыбаясь, что-то едва слышно промурлыкал в ответ на поглаживания возлюбленного. Не хотелось признавать себе в том, что Чуя весьма милый во время опьянения. Джуничиро, не смея прерывать данную идиллию, лишь изредка бросал взгляд в зеркало заднего вида и едва заметно улыбался. Эта парочка выглядит очень комфортной. И Танидзаки был искренне рад, что неразговорчивый Рюноске и столь вспыльчивый Чуя нашли друг друга. Скорая помощь не только спасает жизнь людей, но ещё и объединяет сердца: по этим двоим точно можно убедиться, что периодически здесь помимо медикаментов и бесконечной аппаратуры пролетают стрелы амура. *** Уже дома Рюноске уложил Чую на диван и заботливо, едва ощутимо похлопал его по щекам. Нужно, чтобы Накахара хотя бы помылся. Нашёптывая всяческие милые обращения от «котика» до «любимого», Акутагава не оставлял упорных попыток разбудить перепившего спящего красавца. Веселье начнётся как раз в тот момент, когда Чуя не вспомнит о чистосердечном признании в любви Рюноске. Конечно, на пьяный язык приходит нередко то, что у трезвого таится на уме, но это не отменяет того факта, что всё это одна единая ошибка. В груди закралось болезненное сомнение: а так ли Рюноске понял чувства Накахары? Быть может, эти все взгляды, касания и прочее означало что-либо другое? Сердце болезненно содрогалось лишь от мысли о том, что это всё — одна неудачная шутка. И, хоть Рюноске и пытался убедить себя в том, что Чуя не стал бы играть с его чувствами, в груди всё равно было неспокойно. Ошибся? Неправильно понял? Зачем тогда Чуя его поцеловал? Как много мыслей сейчас крутится в его голове! Рю прикрыл глаза и болезненно застонал, хватаясь за голову. Плюхнувшись на диван около бормочащего что-то в пьяном сне Чуи, он стал покачиваться из стороны в сторону. Неужели серьёзно обознался, и Накахара имел в виду что-то другое? Парень закрыл глаза, стараясь отвлечься от навязчивых мыслей о Накахаре, который спал сейчас и не подозревал о урагане чувств внутри Рюноске. Скорей бы он проснулся. За тревожными мыслями Акутагава не заметил того, как умудрился уснуть, оперевшись головой о спинку кресла. *** Прошло пару часов, прежде чем Чуя заворочался. Голова парня нещадно раскалывалась, а мысли путались. Где он находится? Кто рядом с ним? Почему так тихо и неслышно даже малейшего шороха рядом? Он дома? Мозг лихорадочно подкидывал вчерашние картинки до алкогольного опьянения. Вот Чуя сидит за одним столом за Мори, другими работниками скорой, а рядом с ним, потягивая инжирный сок и периодически бросая на Накахару озадаченные взгляды сидит Рюноске. Рюноске… Воспоминание о любимом пропустило удар. Он плохо помнил то, как признался на глазах у всех, но всё же подсознание любезно подкинуло изображение этого позора. Чуя положил руку на лицо и судорожно вздохнул. Сил нет даже на то, чтобы открыть глаза, но мозг работает в усиленном режиме. Его любимый Рю сейчас наверняка считает его идиотом. Наверняка медбрат не захочет даже видеть Чую, что уж говорить о дружбе и дальнейшей работе. Болезненно хочется закричать, заплакать и выпустить эмоции. Это так алкоголь влияет на его подсознание? Чуя горько вздохнул и едва слышно всхлипнул. Как же ему сейчас стыдно. — О, ты проснулся? — ласковый и такой до одури любимый шелестящий голос послышался где-то сбоку. Внутри у Накахары тут же всё болезненно сжалось — Рюноске рядом. Нет сил даже посмотреть ему в невозможные ртутные глаза, что наверняка сейчас устремлены на Чую. Не знал Накахара, что у Рю на душе тоже скребутся кошки. Два влюблённых сердца, которые не могут друг другу признаться. Рука Акутагавы скользнула на свободную руку Чуи. Он переплёл пальцы между собой и вздохнул. — Вчерашний поцелуй… что он значит? И слова о твоей любви. Ты…действительно любишь меня? Накахара нашёл в себе силы наконец-то открыть глаза и посмотреть прямо на Рюноске, что краснел и пытался отвести взгляд в пол. Неожиданно откуда-то взявшаяся смелость и агональная вспышка сил. Чуя взял его лицо в свои ладони и тепло улыбнулся. — А ты сам как думаешь? — Ты…любишь меня? — в ртутный глазах загорелся огонёк. Чуя очень редко видел улыбку Рю, но сейчас он светился искренней и такой тёплой эмоцией. Все сомнения тут же развеялись. Оба парня осознавали, что их чувства не будут отвергнуты — это взаимно. Рюноске подтянул к себе Накахару за тонкую талию и бережно поцеловал в губы, позволяя Чуе взять инициативу на себя: отстраниться или продолжить. Но фельдшер не отстранился: его руки скользнули на плечи Акутагавы, а язык проворно проник внутрь рта Рюноске. Так продолжалось до тех пор, пока лёгкие не запросили воздуха: пришлось отстраниться. Чуя уверенно посмотрел в теперь столь родные серые глаза и смущённо улыбнулся. Совсем как юный мальчишка, который признаётся в любви своей однокласснице. — Ты…будешь моим парнем? Давай разрушим то, что называется дружбой. — Я согласен, Чуя. И я действительно буду твоим. И вновь два новоиспечённых парня целуются между собой. Оба знают, что не будут в итоге отвергнуты и брошены. Губы сами просят поцелуев и жаждят исследовать любимого целиком и полностью. Они вместе и созданы только друг для друга. Им хорошо друг с другом, и два влюблённых сердца целиком и полностью осознают это. Как же хорошо осознавать, что тебя любят и ценят. Это и есть истинная важность чувств. *** С момента начала их отношений минуло два месяца. На скорой новость о том, что Чуя признался не в пьяном угаре, разлетелась достаточно быстро. Акутагава и Накахара абсолютно не стеснялись показывать чувств между собой: то на конференциях от Мори, сидя рядом друг с другом, за ручку возьмутся, то на глазах у водителя поцелуются перед сложным вызовом. А благодаря вспыльчивому Чуе и в противовес спокойному Рюноске о ссорах тоже были уведомлены все, и многие действительно пытались им помочь: или с Рюноске поговорят, чтобы он купил букет цветов, или Чую уверяли, что в этой ситуации виноват скорее он, чем не Акутагава. Двое влюблённых абсолютно не стеснялись скрывать свои чувства: не считали нужным. Зачем, если никто не против? Единственное, о чём никто не догадывался — это то, что секса между ними так и не было. Все считали их уже опытными в сексуальной жизни парнями, которые при любой удобной возможности зажимают друг друга около стены. Судить по темпераменту Чуи — нагибает Рюноске чаще всего он. Но догадки не подтверждались и оставались лишь только теоретическими доводами. Эти двое оба были девственниками. Ночной сумрак медленно спустился на город, закрывая оставшийся закатный свет солнца. Акутагава наблюдал за тем, как на небе загораются огоньками первые звёзды. Попутно он рисовал что-то в новеньком, подаренном на день рождения Чуей, скетчбуке. Карандаш сам скользил по бумаге и выводил линию за линией. Через некоторое время из беспорядочных образов получилась весьма цельная композиция: портрет Накахары. Рюноске любовно выводил каждую линию, морщинку и впадинку на любимой щеке нарисованного парня. Он трепетно относился к тому, чтобы портрет вышел похожим. За своим занятием он не заметил того, как на его плечи легли такие нежные ладони. А губы коснулись его щеки. Приятная дрожь пробежала по телу разрядом дефибриллятора. Он точно знал кому принадлежат эти прикосновения. И хотел принадлежать всцелело только этим любимым рукам. Рюноске обернулся и обомлел от увиденной картины: перед ним стоял полуобнажённый влажный после душа Чуя. Единственное, что было на Накахаре из «одежды» — полотенце вокруг бёдер. Какой же он…сексуальный. Внутри у Рюноске всё замерло от предвкушения. Он представил то, как толкает Чую на кровать и окрапляет острые ключицы отметинами любви, как стягивает полотенце с худых бёдер и целует подтянутый живот. Как губы скользят ниже, оставляя влажную дорожку к интимному месту. Полноте картины добавлял ещё и сладострастный шепот Накахары над самым ухом. — Что рисуешь? Неужели это я, Рю-кун? — чёртов демон искуситель. Знает же, что молодое тело вряд ли сдержится от такого натиска любовного действа. Тормоза окончательно слетели, и медбрат решил, что надо действовать. В предвкушении облизывая губы, Рюноске отложил все принадлежности для рисования. Он медленно обернулся к Накахаре и огладил его плечи, пальцы нежно скользнули выше на подбородок. Акутагава слегка приподнял его и заглянул в глубину любимых голубых глаз. — Неужели ты думал, что рядом со мной в таком виде тебе удастся избежать расплаты за твою маленькую шалость? Как бы не так, любимый мой. Приготовься к искуплению. Сильными руками он толкнул Чую на кровать и закрыл его губы поцелуем. Акутагава целовал, кусал, исследовал любимого внутри языком, пытаясь доставить ему максимальное удовольствие. А Накахара отзывался на поцелуи дрожью по телу и удовлетворённым мычанием в губы Рю. Ему нравилась эта идиллия. Молодое тело изнывало от предвкушения, но Чуя любил быть строптивым. Поэтому он отстранился и едва слышно прошептал. — Я очень плохой мальчик и желаю, чтобы ты меня наказал. Какую же ты расправу придумаешь для меня? — Засранец. Выдохнул в губы Чуи парень и жадно впился в его шею поцелуем. Он целовал долго, стараясь насладиться каждым сантиметром тела. Поначалу Накахара для вида сопротивлялся, но затем усмехнулся и огладил его волосы своей рукой. — Давай, мой мальчик. Я хочу, чтобы ты сделал меня своим. Он отдавался полностью, всецело рукам Акутагавы, который продолжал исследовать его тело. Поцелуи пришлись на выпирающие ключицы, где нарисовалась несколько засосов, на бусины сосков и грудную клетку. Ни один сантиметр тела возлюбленного Рюноске не хотел оставлять без внимания. И наградой служили стоны и томные вздохи Чуи, которые ласкали благодарно уши. У Акутагавы окончательно отключился мозг. Он спустился на живот и откинул прочь столь мешающее полотенце. В лицо ему тут же упёрся набухший член Чуи, который явно жаждал внимания — Да ты весь горишь от искушения. — Сделай с этим что-нибудь, Рю, — простонал тихо Накахара, прикрывая лицо рукой. А Рю не нужно просить дважды. И вновь юное и сладкое тело пятнают поцелуями. Накахара заводит, заставляет разум полностью отключиться. Пальцы Рюноске скользят на половой член и, обхватывая головку, начинают надрачивать. Губы обходят прикосновениями лобковую зону, и Акутагава приступает к оральным ласкам. Сначала язык неумело оглаживает головку, слегка сдвигая крайнюю плоть, затем губы Рю скользят вниз и вверх, вырисовывая влажные узоры на стволе с пульсирующими венами. Каждое движение и прикосновение отдаётся в голове парня вздохом и вздрагиванием. Это невероятно заводит. И Акутагава не отрывается от ласк. Его пальцы скользят ниже, прямо к анальному кольцу мышц. Рю бросает невозможный взгляд ртутных глаз на покрасневшее от возбуждения лицо Чуи. — Смазка есть? — Я долго ждал, когда ты меня возьмёшь. Поэтому, любимый, смазка в нижнем ящике в тумбе, — отозвался полувздохом Накахара, вздрагивая от каждого прикосновения и незамысловатой ласки. — Какой послушный мальчик, — мурлычет парень и достаёт смазку. Откупорив бутылёк, Рю обильно смачивает два пальца и вводит в анальное отверстие. Начинает двигать ими, не проникая глубоко. Нужно растягивать медленно, неспешно. Не хотелось причинить Чуе боль. Накахара стонет от тянущих ощущений внизу и мечется по кровати. А пальцы Рюноске работают всё усерднее. Он растягивает их в манере ножниц и вводит глубже, попадая прямиком по простате, начиная массировать этот выпирающий клубочек нервов. И в благодарность за старания в уши Акутагавы прилетает благодарный стон. Чуя закатывает глаза и, высовывая язык, стонет. Как же сексуально и горячо выглядят его красные щёки. Акутагава ускоряет движения и заставляет Накахару выгибаться от каждого движения дугой. «Как при столбняке» — ненароком подумал Рюноске и вышел с хлюпаньем из анального отверстия возлюбленного. Он полностью разделся (Чуя в этом любезно помог дрожащими от экстаза ладонями), а после, пристроившись, натянул презерватив и вошёл. И тут-то мир словно погас. Это невероятно… внутри Чуи так хорошо, тепло. Парень начал двигаться, изнывая от наслаждения и удовольствия. Изо рта Рюноске вырывались рыки и стоны. — Л-любимый… Я… лишил…тебя…девственности, — прошептал Рюноске, всё ещё дрожа от полученного поступающего словно внутривенно введённого препарата наслаждения. Он счастлив, Рюноске сделал это с горячо любимым человеком. Чуя под ним заходился в громких криках наслаждения. На мгновение он остановился и тихонько выдохнул. — О боже…да… — боль ушла полностью, её заменила волна удовольствия. Акутагава начал двигаться. Постепенно наращивая темп, он входил всё глубже. Губами он ловил любимые губы, смакуя их и вылизывая каждый сантиметр. Как же это невероятно, хорошо. Хотелось кричать от полученного удовольствия. Парень ускорился, Чуя обнял его ладонями за плечи и ногтями впился под кожу. Боль так причудливо сочеталась с волной наслаждения, что Рюноске принялся ускоряться только сильнее. Ему хорошо внутри Накахары. Он такой горячий. Как же Чуя сексуально стонет и закатывает глаза! Хотелось ещё, испробовать до конца это наслаждение и удовольствие. Парень ускорился, заставляя Накахару задохнуться в криках удовольствия. Акутагава слизнул солёные капельки пота на восхитительной мордашке любимого, поцеловал в губы, спустился на шею и оставил фиолетовый засос. Язык скользнул на кадык и принялся вылизывать, обводя контур, после чего вернулся к подбородку и запечатлел сладострастную отметину любви там. Несколько толчков- он чуть замедлился и прошептал. — Я сейчас кончу… — рука легла на член Накахары и принялась интенсивно массировать. Парень поднимался вверх, то спускался вниз, а Чуя под ним выгибался и вздрагивал от каждого толчка внутри себя. И вот Рю остановился, кончая внутрь презерватива. Перед глазами мир расплывался. Казалось, сейчас существовали только они двое. Весь остальной мир становился абсолютно неважен. Акутагава остановился, вздрогнул от удовольствия и, рыча, вышел из Чуи, когда тот излился себе на живот. Тяжело дыша, Рюноске повернулся к возлюбленному и поцеловал его во взмокший висок. — Это было…невероятно. — Я…рад…что ты…доверился мне, любимый, — шепнул Чуя, утыкаясь носом в худое любимое плечо. — Ты отплатил мне за доверие, родной. Своей любовью. Я навсегда останусь только твоим, любимый мой. И губы Рюноске нежно касаются губ Чуи.