Dum spiro spero

Намджун-хён гораздо более невинный, чем кажется Пак Чимин

      Они вместе десять лет.       — Хреново. Десятилетие, — думает Намджун, шумно выдыхая на каждом слове от подъемов гантели к груди. Волосы облепили мокрый лоб, в наушниках гремит музыка, мышцы гудят от напряжения. — Десять. Мать твою. Лет. Охуеть.       Он выжимает еще раз и бросает вес на коврик, куда тот падает с глухим стуком, звякнув железом. Промакивает лицо полотенцем, потому что пот уже начал заливать глаза, вызывая неприятное жжение.       — Non desistas, non exieris, — бурчит Намджун, тяжело дышит ртом. — Хотя тут как посмотреть.       За эти десять лет они падали много раз. Они сдавались много раз. Они хотели попросить пощады и все бросить много-много раз. Юнги до сих пор трижды в день повторяет, что увольняется и ну его все нахер, ноги его больше в студии не будет. Для него «я увольняюсь» — как молитва, обычно он даже от работы не отрывается, чтобы ее произнести.       Они срослись в единое, многоногое, многоголосое существо за эти десять лет, лишь каким-то чудом сумев сохранить разум — каждый свой собственный. Разум, в котором были секреты, тайны, боль, сомнения, ограничения, не разделенные ни с кем.       И творчество. Неисчерпаемые глубины творчества. Хотя столько раз казалось, что ничего уже не осталось от этих глубин.       — Всем воздастся по невысказанным словам, — бурчит Намджун, предчувствуя неприятную ломоту в теле. Он явно перестарался с нагрузкой.       Каждый из них сейчас спасается как может. Юнги упахивается на концертах, Чимин упахивается над новыми треками, Чонгук творит какую-то несусветную хуету на эфирах, заставляя компанию грызть провода и глотать успокоительное пачками, Тэ мотается с одной съемки на другую, а Намджун… Намджуну остаются только спортзал и книги.       Теперь их пятеро. И это ощущается так же хреново, как и звучит.       Как будто их многоголосое существо медленно препарируют, отделяя друг от друга обратно в семерых разных людей. В очень потерянных, очень одиноких людей, больше напуганных сепарацией, чем восторгающихся новыми возможностями. Терапия против воли.       Когда они проводили вместе почти 24/7, им отчаянно хотелось побыть в одиночестве, с собственными мыслями, с собственными границами. Понять, кто они на самом деле. Вне группы. Вне общих целей, идей, стремлений.       Сейчас хочется только намертво склеиться обратно, повернуть время назад хотя бы ненадолго, чтобы это всепоглощающее чувство ужаса и потерянности от бытия отдельными, цельными личностями, не жрало каждый день с потрохами до последней крошки.       Какой я человек? Я хороший человек? Или я плохой человек?       Просто человек.       Люди меняются. Так же, как и я изменился.       Юнги, оказывается, всегда понимал его лучше всех.

***

      Намджун, вместе с шестью миллионами фанатов, наблюдает за дрыхнущим в прямом эфире Чонгуком, отложив книгу.       — Перед смертью не надышишься, — думает Намджун слегка грустно, с нежностью. Но не пишет это в чат. Слишком палевно.       На самом деле он Чонгуком восхищается и даже немного завидует. Так откровенно иметь компанию нужно ещё уметь. Был бы здесь Джин, точно заявил бы, что он невероятно горд собой, потому что отлично воспитал ребенка. Намджун с этим согласен.       Чонгук смелый. Чонгук упорный. Чонгук вот просто такой как есть, и делайте с этим что хотите. Чонгук цельная самодостаточная личность, несмотря на то, что самый младший и вобрал в себя все лучшие качества остальных хёнов. Ну и худшие тоже. Никто не идеален.       — Уж цельнее некоторых будет, — ворчит Намджун, откладывая в сторону планшет со спящим Чонгуком и принимаясь опять за книгу.       На 21 минуту, пока продолжается эфир, ему снова кажется, что все как раньше.

***

      «Перед смертью не надышишься», — пишет Намджун комментарий и чувствует себя совсем немного Чонгуком. Тем, на котором в этот раз одежды нет вообще, потому что одеяло не считается, который вот прямо сейчас внаглую флиртует с Чимином в этих самых комментариях, и который две недели назад выпустил сольник, разъебавший к херам всех и вся, с нервной системой самого Намджуна включительно. В компании так вообще наверняка уже сгрызли всё, что могли, и теперь купаются в бассейне с валерьянкой.       Чонгук комментарий Намджуна или пропускает, или делает вид, что не заметил. Намджун не против.       Намджун Чонгуком гордится. Из них всех именно маннэ не боится и не стесняется так открыто демонстрировать свои эмоции, свои уязвимости, делиться ими с миром. Потому что мир или принимает Чонгука как есть, или идет нахуй. Третьего не дано. Это в целом одна из определяющих Чонгука характеристик. Которой Намджуну, возможно, и хотелось бы научиться, да только он не знает, как.       — Audentes fortuna juvat, — ворчит Намджун, когда Чонгук в эфире переворачивает телефон экраном к потолку, и его улыбающееся лицо исчезает из кадра. — А ты, Чонгукки, всегда был самым храбрым среди нас. Куда уж мне.       Писк коммуникатора отвлекает его от книги. Эфир Чонгука закончился давным-давно, уже за полдень, небо за окном такого невероятно синего цвета, что аж глазам больно. Намджун никого не ждет, но мало ли кому он срочно понадобился. Случайных звонков в его двери не бывает.       Он идет открывать, и с удивлением обнаруживает на пороге Чимина. Очень внезапного и при этом очень мокрого, в толстовке, шапке-корзинке с забавным принтом, маске и очках. На улице +34 и влажно так, что даже просто открыв дверь можно сразу почувствовать оседающую на коже пленку воды. Чимин явно приехал на такси, раз такая маскировка понадобилась. Учитывая, что их везде сопровождает толпа бодигардов, Намджун однозначно согласен с тем, что ради поездки в такси в одиночку можно и потерпеть в толстовке в жару. Они и не такое терпели.       Он молча отходит в сторону, пропуская Чимина внутрь, пока тот глухо произносит из-за маски «Привет, хён» и кланяется на ходу.       — Ты в порядке, Чимин-а? — интересуется Намджун, наблюдая, как Чимин стаскивает очки, маску и шапку, с облегчением проводит по влажным волосам рукой, убирая их со лба, и довольно улыбается. Толстовку он не снимает, потому что дома у Намджуна всегда прохладно, а так и простыть недолго. — Рад тебя видеть.       — Я соскучился, Намджун-хён, — неожиданно прямолинейно заявляет Чимин, сгребая Намджуна в объятия. — Сто лет тебя не видел.       Его волосы лезут в лицо, сладкий запах лезет в нос, (никакой примеси алкоголя в нем, на удивление, нет) а сам Чимин, отпустив наконец затисканного Намджуна, лезет в холодильник, на короткое мгновение заставляя вспомнить о тех временах, когда отчаянно хотелось иметь свое неприкосновенное личное пространство. И не понять, хорошо от этого напоминания или плохо.       — Хён, почему у тебя холодильник пустой?       — В этом доме только я, книги и искусство, — ворчит Намджун, прибавляя градусов на кондиционере, чтобы донсена не продуло. — Что в моем доме делаешь ты?       — Я произведение искусства, хён, — невозмутимо сообщает Чимин, захлопывая дверцу холодильника, и улыбается так, что глаза превращаются в полумесяцы. Широкая улыбка, искренняя, теплая. Намджун по ней очень скучал. — Ты хоть ел сегодня? Одними книгами сыт не будешь.       — Сколько в тебе мудрости, Минни. И когда мы успели поменяться местами?       — Вот как Джин-хён в армию ушел, так и поменялись. Так ел или нет?       — Кофе пил, — недовольно признается Намджун, чувствуя что-то подозрительно похожее на смущение и легкую вину. И даже не может сказать, что ему от этого неприятно. Совсем наоборот.       — Понял, — кивает Чимин, доставая телефон, и что-то там быстро тыкает. Свободная рука отбрасывает волосы с лица, и кондиционер, подхватив потоком воздуха, снова доносит до Намджуна его запах — цитрус, сладости, ополаскиватель для белья, пот и шампунь. От этого хочется сгрести Чимина обратно в объятия, и нюхать, пока голова не закружится. Ностальгия доведет Намджуна до крайностей. Ну или до чего похуже, если уж совсем начистоту.       — Соджу будешь? — спрашивает Чимин, подняв голову от экрана и выдергивая Намджуна из меланхолических размышлений.       — Сейчас полдень, рановато для соджу, — скептически замечает Намджун, разглядывая Чимина и отстраненно думая, что тот по ширине плеч уже сравнялся с Чонгуком, хотя все ещё создает впечатление тонкости и гибкости. Прирожденный танцор.       — Я сужу не по времени суток, а по выражению твоего лица, — отвечает Чимин с какой-то несвойственной ему спокойной серьезностью. — И судя по тому, что я вижу, — его свободная рука несколько раз обводит в воздухе овал, словно заключая в него выводы о лице Намджуна, — Тебе тоже абсолютно все равно, какое сейчас время суток.       — Хрен с тобой, — ворчит Намджун, капитулируя, и топает обратно к дивану, с которого его согнал внезапный звонок коммуникатора. — Только не говори, что ты в гости приехал, чтобы меня накормить и споить в середине дня.       — Я увидел твой комментарий на эфире Чонгука. Он меня встревожил, — Чимин прячет телефон обратно в карман джинс и идет следом под удивленным взглядом Намджуна. Тот даже снова взятую книгу обратно отложил.       Вот как, значит. Не к Чонгуку поехал, не Чонгука к себе позвал после всего этого палевного безобразия в эфире, а пришел к Намджуну. Это, в некотором роде, удивляет.       Это дохуя удивляет, честно говоря.       Чимин внимательный взгляд Намджуна игнорирует, что, вкупе со всеми остальными странностями, вызывает подозрения, а Чимин ли это в принципе. Или Юнги так хорошо замаскировался, что от настоящего Чимина на вид не отличишь.       — С тобой все в порядке, Намджун-хён? — спрашивает Чимин, устраиваясь с ногами на диване, и подпирает щеку кулаком, чтобы удобнее было разглядывать Намджуна. — Я волнуюсь.       — Со мной все в порядке, — кивает Намджун, и это даже не ложь. Он сам себе это говорит по сто раз на дню. Такое обманом не считается. — Правда, Минни. Все хорошо. Насколько это возможно в нашей ситуации.       — Нет, не правда, — мотает головой Чимин. Он выглядит спокойным, но усталым и даже словно бы немного грустным. Не дерганным от тревожности, не взволнованным до поджатых губ и сведенных над переносицей бровей. Нет, он выглядит так, будто действительно знает, что чувствует Намджун, как тяжело говорить честно, и просто терпеливо ждет, пока тот выдаст все шаблонные ответы, выдохнется, и прекратит отпираться. Это пугает и восхищает одновременно. — Что означал твой комментарий? Я не понял, можешь мне объяснить?       — Vivamus moriendum est, — нехотя ворчит Намджун, пусть уже и уверен глубоко в душе, что сопротивляться не хочет и ну его всё нахер, как говорит Юнги. Он слишком устал в одиночку сгибаться под внезапно навалившейся тяжестью жизни. Совсем иными, — и жизнью, и тяжестью, — чем те, к которым он привык. — Дайте нам жить, потому что нам должно умереть, — переводит он для терпеливо ждущего Чимина. В латыни тот совершенно точно беспомощен от и до. — А перед смертью не надышишься. Чонгук ведет себя так, будто до него это только что дошло, и теперь главный смысл его жизни — жить на полную, пока дают. Попробовать на прочность все доступные границы и перейти их там, где они не слишком сопротивляются.       — Что в этом плохого?       — Я не сказал, что это плохо. Скорее, недальновидно. Он всё ещё многое делает, не думая, и проблема в том, что сейчас остановить его практически некому.       — Почему ты думаешь, что его надо останавливать? — спрашивает Чимин, глядя внимательно. У Намджуна начинает появляться ощущение, что Чимин пытается донести до него какую-то мысль, но делает это настолько окольными путями и так ненавязчиво, что возникают сомнения — а не надумал ли себе Намджун вообще. Манеру общаться наводящими вопросами Чимин явно перенял у Юнги.       — Потому что это не конец карьеры группы, а только перерыв. Мы все вернемся, и придется отвечать за необдуманные поступки. И спросят с нас по полной, будь уверен. Никто ничего не забудет.       — Ты не устал жить сплошными тревогами о будущем, Намджун-хён? — взгляд Чимина спокойный, лицо расслаблено, щека над кулаком от давления округлилась и подобралась к глазу, создавая впечатление, будто Чимин ему подмигивает. Удивительно, что одного только присутствия Чимина рядом на диване достаточно, чтобы Намджуну стало легче.       — Я больше устаю от желания вернуться в прошлое, — вздыхает Намджун и идет на очередной писк коммуникатора, открывать дверь курьеру.       В арсенале выражений лица Намджуна, оказывается, есть то, которое означает «время соджу». Теперь, благодаря Чимину, Намджун об этом знает. Ему даже интересно, чего ещё он не знает о себе, что знают о нем другие мемберы. Не может же один Чимин быть таким наблюдательным.       Чимин в этот момент облизывает испачканные в соусе пальцы и довольно щурится, смешно шевеля носом. Почти как Чонгук. Он снял толстовку, футболка под ней безразмерная, тоже явно из чонгуковых, и Намджун думает, а замечают ли они вообще, насколько явны их отношения. Не то чтобы хотя бы один из них когда-либо пытался что-то скрыть. От фанатов хрен что скроешь, безопаснее даже не пытаться, а вести себя, будто так и надо, ничего странного в этом нет. Пейрингов с ними в три раза больше, чем самих мемберов. АРМИ довольны, мемберы спокойны, компания не дышит им в затылок, натаскивая стафф кого от кого отсаживать подальше, чтобы не дай бог. Они успешно хакнули эту систему, пусть и не сразу.       — Что ты имел в виду, Монни-хён, — внезапно спрашивает Чимин, отвлекаясь от нового куска пиццы, — когда сказал, что устал от желания вернуться в прошлое?       Намджун пьян. Не настолько, чтобы забыть, что говорил, но достаточно, чтобы можно было с легкостью сказать правду и не чувствовать угрызений совести. Видимо, для возвращения этой способности ему и понадобилось выражение лица «время соджу».       — Я скучаю по старым временам. Постоянно чувствую, есть что-то неправильное в том, что мы не вместе, как раньше. Будто отняли важную часть жизни, а когда понял это — было уже слишком поздно.       — I’m fucking lonely, да, хён? — произносит Чимин со своим милым, мягким акцентом. — Знаешь, я твой альбом внимательно слушал, и не один раз. Тебе никогда в голову не приходило, что на ситуацию можно смотреть с разных сторон?       — Например с той, где вы с Чонгуком безбожно палитесь в эфире, потому что вам очень хорошо вместе? — интересуется Намджун, и ему ни капельки не стыдно. Он не злится, он завидует. И знает, что Чимин его поймет.       — Ой, да брось, хён, — хихикает Чимин. — Тоже мне, страшная тайна. Мы же все между собой перетрахались за десять лет-то. Никто против не был, никто ни от кого не скрывался. Назови мне хоть одного человека, который от этого не выиграл?       — Ты имел в виду, вы с Чонгуком всех за эти десять лет перетрахали? — беззлобно уточняет Намджун вслух.       А думает при этом: Я. Я тот единственный человек, который нихрена от этого не выиграл. Потому что думал о другом. Потому что не хватало смелости. Или времени. Или уверенности в себе. Или черт знает, чего ещё, что было у вас всех. Но не у меня.       Он думал о группе, когда был Джин. Потому что, как лидер, отвечал и за себя, и за всех остальных. Потому что они едва дебютировали и не могли, просто не могли завалить всё к чертям вот так сразу. Потому что над ними смеялись буквально все, и это давление порой становилось невыносимым. Потому что надо было работать, работать, работать, и в крошечной комнате общежития становилось не до секса вообще.       Джин его понимал и никогда не обижался. Просто постепенно стал выражать свою любовь иначе. Так они превратились в пару «родителей» для остальных, сами того не заметив.       Он думал об ответственности, когда был Хоуп. Потому что они только взлетели, и упасть с такой высоты было бы позором для всех. Тут бы понять, как дышать вообще, когда легкие забивает от страха перед новой реальностью, в которой камеры на каждом шагу и зыбкие пески бесконечных интервью вот-вот утянут на дно. Он учился лавировать почти вслепую, наощупь, ведя остальных за собой и зная каждый миг, что если они хоть немного оступятся — это будет его вина. Только его.       Хоуп тоже понимал и никогда не обижался. Золотой хён, что внутри, что снаружи. Хоуп любил солнечно, смехом, радостью, всем своим огромным сердцем. И Намджун ценил это.       Он думал о будущем, когда был Чонгук. Чонгук был всегда, и о будущем Намджун тоже думал всегда. И думает до сих пор. Потому что чем выше взлетаешь, тем больше ответственность. Тем больнее падать. А они слишком долго находились непозволительно высоко и продолжали подниматься все выше. Где-то там есть предел, о который они неминуемо ударятся головами и это столкновение размажет их тонким слоем по окружающей реальности. Намджун в этом не сомневался.       Чонгук, возможно, его понимал. Но по-своему, и потому продолжал обижаться. Считал, что он недостаточно хорош для любимого хёна и надо быстрее, выше, сильнее. Надо идеально. В его случае все старания Юнги пошли прахом.       А когда был Юнги? Чимин? Тэ? Тогда ты о чём думал?       Намджун знает, что у него и на это есть подходящий ответ. На каждый случай.       И каждый раз его понимали, его прощали, на него не обижались. Ну или обижались, но по-тихому, старательно хороня эти обиды внутри себя. А потом уходили куда-то ещё, в бесконечное плавание от одного мембера к другому, в попытке где-то там найти нужный отклик. И находили. И Намджун был счастлив, что это так. Но счастье получалось каким-то однобоким и слегка кривоватым.       — Не всех, — хихикает Чимин. Он всегда такой, когда выпьет. Смешливый и тактильный, смертельная доза умиления внутривенно. Намджун смотрит на него и мысленно прикидывает, сколько ещё соджу нужно, чтобы Чимин полез обниматься. И знает, что останавливать его не будет. — Ты вот никогда не поддавался. Почему так, хён?       — Потому что я самый стойкий божий солдат, — привычно ворчит Намджун. — Лидер должен знать о потенциальных источниках апокалипсиса, а не быть его причиной.       Эта мысль защищает его стальным щитом уже много лет. Возможно, не таким уж пуленепробиваемым, как он думал.       — Звучит как «сам придумал — сам поверил», — мудро изрекает Чимин, экспрессивно кивая самому себе, отчего алкоголь из его стопки проливается ему же на колено. Чимин хихикает, собирает пальцами капли и слизывает их. До режима «затискай хёна насмерть» явно осталось недолго. Намджуну даже не стыдно себе признаться, что он этого с нетерпением ждёт. — Серьезно, Монни-хён, это сработало бы лет пять назад, когда всё было иначе. Но сейчас. Отмазка так себе. Ты сам хоть в это веришь?       — Да нихуя, — от всего сердца выдает Намджун и опрокидывает в себя новую порцию соджу. Правда, даже вот так внезапно вырвавшаяся изо рта на пьяную голову, звучит как-то непозволительно освобождающе. Будто тяжесть жизни внезапно чуточку уменьшилась. Самую малость, но даже это критично, когда кажется, что тебя вот-вот раздавит. — «Fiat lux», Минни. Где-то во всей этой ебаной темноте должен быть свет.       — У тебя на любой случай есть фраза, которую я не пойму, да?       — Это латынь, Чимин-а. Мертвый язык. Совсем как я.       — Ты спутал себя с ТэТэ, — снова хихикает Чимин. — Это он у нас королева драмы.       — Он «Vi et animo», — мотает головой Намджун. У него действительно в запасе по фразе на все случаи жизни. Мемберы и есть его жизнь. — С сердцем и душой. Если у нас были бы одно сердце и душа на всех, это точно Тэ.       — Про остальных тоже есть? Расскажи, мне интересно. Даже если я ничего не пойму, — Чимин снова подпирает щеку кулаком, взгляд у него блестящий и совершенно поплывший. — Что про Юнги-хёна?       — Carpe dormio, — фыркает Намджун, губы расползаются в улыбке. — Воспользуйся моментом, чтобы поспать, — Чимин покатывается со смеху, едва не опрокидываясь на спину на мягком диване. Одно это — достаточное вознаграждение для Намджуна за все часы копания в латыни. — А если серьезно, то «Resurgam.» Я воспряну.       Намджун думает, что оба выражения справедливы по отношению к Юнги. Каждое по-своему, в этом непередаваемая дуальность хёна. Вот он матерится на сцене, сшибая сумасшедшей энергетикой всё на своем пути, а вот дрыхнет прямо во время макияжа, и кому-то из стаффа приходится придерживать его голову за подбородок, потому что времени на промедление нет ни секунды, а будить Юнги додумается разве что самоубийца.       — Мне нравится, хён. Давай ещё.       У Намджуна есть ещё.       У него есть «Audere est facere» для Чонгука. Потому что в том вдоволь всего — и решительности, и дерзости, и действий. И бывает сложно поверить, что главная уязвимость маннэ — неуверенность в себе.       У него есть «Animus risu novatur» для Хоупа, чей смех заряжает покруче любого энергетика. Даже если это смех сквозь слезы. В смехе Хоупа — его душа.       Есть «Semper fidelis» для Джина, навечно преданного группе в целом и каждому мемберу в частности. Потому что он не умеет иначе.       Есть «Ad astra per aspera» для Чимина, потому что только им известно, через какие тернии тот продирался и к каким звездам стремился. И как ярко умеет сиять…       — А для тебя, хён? — тихо спрашивает Чимин. — Для тебя что-то есть?       — In libras libertas, — улыбается Намджун. — Свобода в книгах. Которыми сыт не будешь, как ты мудро заметил. Но всё же, они не совсем бесполезны.       Чимин фыркает, всем своим видом выражая, что ничего такого он никогда в виду не имел, не додумывай, хён. Намджун бы и рад не додумывать, но ему это дается с трудом. Особенно когда Чимин сидит на расстоянии вытянутой руки, — можно чувствовать его тепло, — и смотрит вот так мягким, расфокусированным взглядом. Очень сложно не додумывать, учитывая весь контекст разговора. Невозможно не додумывать, прямо-таки.       — Чимин-а, — тянет Намджун, пока не успел сам себя остановить, — только не говори, что ты в гости приехал, только чтобы в качестве профилактики одиночества споить меня и затащить в постель.       — Фу, хён, — машет рукой Чимин, давясь смехом. И Намджун видит, знает, что тот совершенно не удивлен. Будто этого вопроса и ждал от него. Будто так и надо. — Ну что ты в самом деле. Я никого никогда не таскаю в постель, как ты себе это представляешь? Обычно в постель таскают меня, раз уж на то пошло. Тебе вот ничего не стоит затащить, я легкий.       — Ты невозможно пьян, Минни, — вздыхает Намджун. Вроде и с облегчением, а вроде и не совсем. Сложно разобрать. Возможно потому что сам он пьян ничуть не меньше. — Секс по пьяни — штука непредсказуемая, как я тебе утром в глаза смотреть буду?       — Так же, как все остальные смотрели. Честно и с любовью, — спокойно отвечает Чимин. Что-то не так, но Намджун ещё не успел понять, что именно. По-хорошему «не так», не тревожно, не угрожающе, не как будто он сказал что-то не то, и сейчас за это придется отвечать. «Не так», которое нужно понять, чтобы все стало на свои места. Стало правильнее. — Думаешь, хоть кто-то из нас хоть одни отношения начал на трезвую голову? Думаешь, ты один такой, «сам придумал — сам поверил»? Думаешь, хоть кому-то из нас хотелось оставлять тебя в одиночестве? Это ты сам решил с ним остаться, а мы просто не стали тебе мешать, Монни-хён. Но у всякого уважения есть предел, когда речь идет о твоих страданиях.       Намджун во все глаза смотрит на Чимина, пытаясь объять затуманенным разумом, что тот ему сказал и одновременно разобраться, что же не так.       Чимин перекладывает на стол стоящую между ними коробку с остатками пиццы. Чимин вынимает из его руки пустую стопку и отставляет дальше в сторону бутылки от соджу. Их внезапно не так много, как запомнилось Намджуну. Чимин мягко перебирается поближе и кладет руки Намджуну на колени. Руки теплые, Намджун это даже через ткань брюк чувствует. До боли знакомые маленькие руки, уже не такие пухлые и милые, как раньше, когда Чимин ещё комплексовал по этому поводу. Красивые небольшие ладони с проступающими линиями вен, которые запросто появляются от таскания железа в тренажерке.       Чимин смотрит на него в ответ, внимательным, добрым взглядом. Глаза проницательные и блестящие. В них нет ни капли пьяной поволоки от алкогольного тумана.       Чимин трезв, понимает Намджун. И все становится правильнее.       — Споил хёна и счастлив, да? — вздыхает Намджун обреченно. Хотя это больше похоже на радость и хрен пойми, почему.       — Ты ещё скажи, что я твоим положением воспользуюсь, а потом умчусь в закат с компроматом, — мягко улыбается Чимин. Не спорит, не оправдывается, не смущается. Только красивые, теплые ладони скользят по его ногам немного вверх, оставаясь на грани приличия. Сладкий цитрусовый запах вновь забивается в ноздри.       — Пользуйся на здоровье, — отмахивается Намджун с показной легкостью, хотя ему до дрожи страшно от того, что он действительно имеет в виду именно это. Он и слова Чимину не скажет. Даже поблагодарит. Мысленно.       — Так не пойдет, хён, — он качает головой с той же мягкой, мудрой улыбкой, и это непривычное, несвойственное Чимину выражение гипнотизирует Намджуна. Невозможно отвести взгляд. Даже если бы захотелось. Намджуну не хочется категорически. — Я хочу, чтобы ты помнил наш секс, если он таки случится. Слишком много раз уже жалел. Но дело не в этом.       Чимин тянется к его лицу, надвигаясь облаком тепла и запаха, заполняя собой не только пространство вокруг, но и легкие внутри Намджуна, попадая из них в кровь и растекаясь по организму блаженным спокойствием, которое не принес даже алкоголь. Чимин целует, и его губы еще мягче улыбки, ещё теплее ладоней, хотя поцелуй почти целомудренный, почти на грани. Не ломаются от таких поцелуев. Но Намджун рассыпается на осколки с треском, и ему от этого хорошо.       — И даже не в этом, — тихо-тихо выдыхает Чимин совсем рядом и прислоняется своим лбом к его. — Дело в том, что ты не один. Ты можешь прийти к любому из нас. Не важно, к кому. К кому угодно. Ты можешь дышать перед смертью столько, сколько тебе нужно, сколько хочется. По-настоящему хочется, от сердца, а не от головы. Ты можешь жить сейчас. Ты должен жить сейчас, слышишь меня, хён? Если не сейчас, то когда?       — Если не мы, то кто, — отвечает Намджун, словно знает пароль от тайного кода. И это не вопрос, а утверждение.       — Не важно, как высоко мы взобрались. Не важно, насколько слепят там огни и насколько мы потеряны среди них. Если нам суждено лететь, мы будем лететь. Если нам суждено упасть, мы упадем. Но мы упадем все вместе. Потому что мы всегда вместе. Иначе быть не может.       — Fata viam invenient, — говорит Намджун и гладит Чимина, пока тот забирается к нему на колени, чтобы быть поближе и прижаться покрепче. — Судьба всегда найдет путь, да, Минни?       — Ты даже когда пьян, в буквах не путаешься, — смеется Чимин. Негромко, по-доброму, так близко, что его дыхание касается лица Намджуна. И это ощущается как возвращение домой. — Это твоя суперспособность. Я завидую.       Намджун целует его в нос, опасаясь натворить глупостей, о которых потом пожалеет, что не запомнил, и обнимает Чимина так, что тому ничего другого не остается, кроме как улечься на хёна, уткнувшись носом ему в шею. Чимин, собственно, и не против. Обнимает Намджуна в ответ и позволяет себя нюхать сколько угодно. Кажется, Намджун даже различает среди ванили и цитруса знакомые отголоски древесного запаха Омнии, любимого парфюма Чонгука. Кажется, от этого ему становится ещё лучше, хотя до этого казалось, что лучше уже некуда.       — Какое твое любимое выражение? На латыни, — спрашивает Чимин.       Закатное солнце заливает комнату неправдоподобно насыщенными оттенками оранжевого и красного, стекая по белым стенам словно потоки краски. Пятна света движутся по потолку от ветра, шевелящего деревья за окнами. Опьянение сползает с него вместе с невыносимой тяжестью мира, словно старая кожа. Намджун без понятия, что обнаружит под ней, но чем бы оно ни было, это уже не так страшно.       — Vita brevis ars longa, — говорит Намджун, и его голос больше не похож на ворчание. Впервые за долгое время он спокоен. — Жизнь коротка, искусство вечно.       — Красиво. Мне нравится. Напоминает Юнги-хёна.       Чимин ощущается на нем теплой тяжестью, приятной, заземляющей. Он просто есть и ничего не требует взамен, потому что просто быть с Намджуном сейчас ему достаточно. Намджун успел забыть, что так бывает. Что только так, собственно говоря, и было всегда между всеми ними.       — На самом деле мне нравится ещё одна, — Намджун гладит Чимина по голове, перебирает волосы, впервые за долгое время не жесткие от вечных покрасок во все цвета радуги. — «Dum spiro spero.» Пока дышу — надеюсь.       — Оу, — выдыхает Чимин, и, поразмыслив немного, добавляет понимающе, — Хоуп, да?       — Дело не только в этом, Чимин-а, — счастливо улыбается Намджун. — Не только в этом.       Они вместе десять лет. И пока они есть друг у друга, у Намджуна есть надежда.       На следующие десять лет. И ещё на десять после. И ещё.       Пока они летят.       Пока он дышит.