Футболка

— Привет, — столпом мурашек отзывается знакомый голос, рубцами-шрамами вскрывает какую-то зашитую доселе медицинской нитью рану, — Сатору. До боли знакомый, до бегущей строки «Где? Это он? Где он?» в сознании, до резкого вдоха с последующим замиранием сердца. Взгляд Сатору, наконец, фокусируется на плывущем рябью образе; губы Сугуру же плывут в слабой улыбке. Он вбок чуть наклоняет голову, в привычном жесте смахивая рукой чёлку с лица. Силуэт во тьме еле различим, но внезапная звезда-шалунья выплывает из-за облака, мягким блеклым светом очерчивает Сугурово лицо. И в этот момент Сатору готов поклясться всеми своими шестью глазами, что образ — реален, Сугуру — стоит выточенной из мрамора фигурой, шум Окинавского прибоя — различим получше, чем стук собственного сердца, уже упавшего куда-то к желудку. Сатору на пробу делает шаг, два, три, — заходится-таки в скором беге, пока сознание шлепками босых ног по воде отмечает каждый звук пóступи. Сугуру чуть слышно охает, когда Сатору врывается в личное пространство, до краёв заполняет его собой, укладывая на струящуюся по широкому плечу ткань голову; чуть слышно выдыхает-смеётся; чуть слышно плывёт шире в улыбке, Сатору не надо видеть, чтобы знать, что Сугуру улыбается. Чистота ночного неба пронзает, молочный путь-таки выплывает из-за облаков окончательно, выделяя в голубом свете две фигуры. Одна — в серой хлопковой футболке, уже более уверенно кладёт руки на спину обнимающего. Вторая — в… а в чём? Сатору снова не успел осмотреть себя на предмет того, в какой он одежде, но это играет последнюю роль. Первая роль в августовском ночном спектакле — Сугуру, Гето, Сугуру Гето, и это имя с подкорки вырывается горящими щипцами, крутится уже где-то в макушке, и вылетает-таки из губ Сатору в сиплом шёпоте: — Сугуру, — он перекладывает голову удобнее, плечом, щекой, подбородком ощущает мягкую ткань, — Сугуру, — жмётся крепче, жмурится, ощущая круговые поглаживания на спине, — Сугуру, — еле-еле лепечет языком, но говорить себя заставляет, отправляя в застывший августовский воздух бродить растерянный шёпот-сип. — Я здесь. И мягкий медовый тембр над самым ухом заставляет Сатору будто бы совсем расчувствоваться, он открывает глаза, часто-часто моргает, и, недалеко, — всё ещё достаточно, чтобы ощущать плывущее теплом дыхание человека напротив — отстраняясь, бежит взглядом по лицу. Лунный свет очерчивает чужие родные острые скулы, выточенный нос, аккуратный лисий разрез глаз, — те искрятся сейчас по-особенному нежно, но на карем дне плещется еле заметный отголосок беспокойства. Сатору считывает, запоминает, записывает на подкорку, откладывает в дальний, покрытый слоем пыли ящик с кассетами новую. «Сугуру. №1012». И снова льнёт, пошатнувшись в сторону, сползает к земле, плюхаясь в солёную воду. Сугуру садится следом, — кажется, здесь уже никому нет дела до мокнущей одежды и забирающегося туда же холода прибрежной воды. Круглая луна-наблюдательница лишь изумлённо круглит свои круглые кратеры-глаза; таких людей ей ещё не доводилось встречать и ласкать своим светом. Сатору хочется сказать много, дать волю речевым связкам, о, взвизгнуть бы тормозящим о шоссе колесом от переизбытка чувств, струящихся по гранёным стаканам, ровными рядами выставленными в буфете-сознании!.. Но сейчас, в этом сейчас, прерываемом лишь шёпотом звёзд над головами, разговором ночных Окинавских птиц, огнями-вереницами далёких кораблей, кажущихся модельками в дурацкой игре, говорить будто бы вообще нет желания. Нет сил, нет опять мочи собрать воедино всё то, что крутится в сознании, — а крутится там много, мысли слоятся, перекрикивают друг друга, наперегонки бегут к отделу мозга, где должны складываться в речь. Но не успевают добежать, рассыпаются осколками всё тех же звёзд, вылетая пока лишь в слабых выдохах и бессвязных, почти неслышимых мычаниях, когда перекладываешь голову на другое плечо. — Всё хорошо, — Сугуру же, конечно, не в курсе мыслей Сатору, прерывает звенящее молчание. — Да, — Сатору-таки укладывает подбородок на плече наконец, кажется, удобно, руками мнёт-сминает серый хлопок и совсем горбится в объятиях; острыми коленями перебирает мокрый песок под волнами. — Пока ты тут, — сердце окончательно перестаёт качать кровь, набатом отбивает последние стуки, отсылая их куда-то к горлу, создавая там тяжёлый комок невысказанного, — всё хорошо. И Сатору позволяет себе окончательно расслабиться, мягко выдохнуть куда-то в шею Сугуру; снова моргает, уже от порыва искрящегося теплом ветра. Тот игриво треплет смоляные пряди, треплет-треплет-треплет собранный чернильный хвост и срывает-таки резинку с него. Пряди сыплются по плечам, особенно длинные достают до воды и намокают. Сатору глядит в отражение в воде, подмечая, что серая футболка Сугуру тоже мокнет, звёзды над головами смешливо перекатываются и о чём-то хихикают. Но замолкают, стоит Сатору начать перебирать тёмные пряди; те струятся меж пальцев нитями, чёрной речкой бегут по фалангам. Держать бы их меж пальцев вечность. «Вечность?» — незамедлительный ответ от голоска в сознании, — «Нет! Слишком мало! Две вечности! Три! Три! Вечность вечностей!» — но подобный смешливый монолог на деле выражается лишь в блеске, перекатывающемся в глазах Сатору. Вереница далёких кораблей плещется огнями, огнями же отдаётся во взгляде Сатору, что снова чуть отстраняется и ведёт ладонями по запястьям Сугуру, осторожно убирает руки того со своей спины, мягко перехватывая ладони. Большими пальцами оглаживает Сугуровы ладони, прислоняет их к своим щекам, после мягко ведёт губами, прислоняясь теми к рукам Сугуру. Опускает голову, снова прикрывая глаза. Солёная вода совсем заставляет продрогнуть. Но тепло рук, тепло напротив, тепло во взгляде, — всё это становится на ступень выше от физической потребности в тепле. Какое вообще может быть дело до температуры тела, когда благодаря лишь одному присутствию в желудке распускается сирень? Небо совсем замолкает, оставляя две фигуры наедине друг с другом и неотъемлемой луной-наблюдательницей, но и та теперь лишь молчит, глазами-кратерами давит улыбку, свечением очерчивает лица обоих. Заботливая мать, тенью следящая за детьми. Сугуру моргает медленно, в тёмных ресницах путается морской воздух. Сатору не моргает вообще, сидит теперь, понурив голову, забыв убрать Сугуровы ладони от своих губ, но ресницами ловит растущий теплом, — как внутри, так и снаружи — август. Раствориться бы. Остаться бы здесь. Распасться бы на атомы, молекулы, на мельчайшие частицы и впитать бы в себя всепоглощающую нежность момента. — Сатору, — очередной оклик произносится с такой текуче-нежной интонацией, что Сатору провалился бы под землю, не сиди он уже на той (даром, что песок). Собственное имя заземляет-таки, заставляет в очередной раз взглянуть в лисий ласкающий прищур напротив и мягко улыбнуться. Собственное имя слышать приятно. — М-м? — Сатору почти сонно тянет согласную, пряча улыбку в ладонях Сугуру. Тот, наверняка, и не против поймать её, сохранить в тепле, оставить, после — ладонями же под сердце спрятать. Чтобы не убежала. А то вдруг. — Пока ты меня держишь за руки, — взгляд Сугуру сквозит вдруг какой-то печалью, а плечи дёргаются слабо-слабо, но, конечно, достаточно заметно для Сатору, — у меня ничего не болит. Саторов ответ не выражается пока ни в чём, кроме плывущего в танце вздоха. Лишь слабо усмехается, снова отводя взгляд. Прибой шумом волн ласкает слух, задерживается чуть в ушных раковинах, шепчет вдруг что-то на своём тревожно-морском языке. В кои-то веки Сатору не хочется обращать на него внимание. Сознание совсем очищается, оставляет после себя бардак от летящих прежде мыслей, и среди разбросанных враскорячку мыслей-детей Сатору-таки находит словесный ответ. — Я знаю. Знаю, Сугуру.

***

Когда Годжо открывает глаза с залёгшими под ними гостями-мешками и устремляет подёрнутый усталостью взгляд в потолок, он осознаёт одну вещь. Пора уже выкинуть из своего гардероба все серые футболки. Но только не Сугурову. Пусть она и дальше хранится в отведённом ей под ключ ящике комода. И, желательно, пусть почаще приходит во снах (обязательно на Сугуру, на том Сугуру с Окинавы, но местоположению можно сделать поблажку), — ведь вне сна Годжо способен лишь смазать остатки того с лица, почти ощутив мерзотный запах Сугуровой крови на ладонях. В очередной раз.