Чёрные горы заслоняют рассвет

Ши Цинсюань щебетал, не переставая, Повелитель Земли успел неисчеслимое количество раз потерять нить разговора, впрочем, как и всегда. Он думал только о том, взаправду ли его специально подняли в такую рань ради того, чтобы просто поговорить о видах красного шёлка да пройтись по улицам Небесной столицы или имелась некая другая причина, что стоила драгоценного сна? Ответа он так и не нашёл, так что пришлось слушать и активно соглашаться, чтобы Цинсюань не стал ещё и доколупываться с вопросом "ты меня слушаешь?". Зевнув ещё раз, Хэ Сюань пришёл в себя только когда Повелитель Ветров схватил его за руку и потащил через одну из дверей храма, где значился узор Сжатия тысячи ли. С этим жестом Черновод похоронил все возможности поспать дальше, позволив потащить себя за собой, при этом видя перед глазами только мелькающие смазанные образы и силуэты золотистых рыбок. – Мин-сюн, - окончательно вытянул его из-за завесы сонливости Цинсюань, призывая сесть рядом. – В скромности тебе равных нет, - выплюнул Хэ Сюань, всё-таки соизволив присесть рядом на камень башни и скрестив руки, правда, просидев так не осень долго, ибо удобнее было опереться ими о землю. Ши Цинсюань отправил их на Башню Пролитого Вина. И Мин И был бы совсем не против, если бы она оправдала свое название и ему дали выпить, может быть даже что-то из закусок бы перепало, вот только ничего подобного кругом не наблюдалось, только бескрайние просторы, простиравшиеся на столько, сколько хватало обозрения с горы. На языке крутился вопрос о смысле их прибытия сюда, но Черновод решил попридержать его, на миг застыв, словно у него отняли голос. Застыл, уговаривая себя, что вовсе не из-за того, что засмотрелся на выжидающе улыбающегося и оглядывавшегося по сторонам парня в белоснежных одеяниях (которые кому угодно другому было бы жалко портить и пачкать, но Цинсюань опять доказал обратное), еле движущихся под руками тёплого ветра. Лето брало своё, и погода благоприятствовала нахождению на такой высоте в столь ранний час. Брови небожителя слегка нахмурились, словно отражая его разочарование, но уже в следующий миг лицо запестрило счастливым сиянием, поражающим своей лёгкостью. Казалось, Цинсюань никогда и не переставал быть ребёнком, заливающимся искренним смехом. – Смотри, Мин-сюн! Хэ Сюань нехотя отвёл взгляд, поймав себя за руку на мысли об отсутствии ему присущей неприязни к Цинсюаню и беззвучно заскрипев зубами. Не может быть, чтобы вот так, по щелчку пальцев, все его старания о налаживании дружественных отношений и втиранием в доверие пошли на смарку из-за каких-то неизвестных ему доселе чувств. Но об этом он может подумать и потом. Солнце выглядывало из-за горизонта, здороваясь с миром заново, словно несколько столетий провело в заточении под горой Тайцан, коротая срок во тьме. Небо оказалось раскрашено белыми пушистым облаками, бамбуковая кисть, заряжённая свежими лучами, рисовала по всему небу светлыми и сочными, как сок свежего персика, тонами, избавляя его от ночной маслянистой, напоминающей чернила для каллиграфии, плёнки. Дневное светило приятно нагревало лицо, спасая от нахлынувшей прохлады. Башню Пролитого Вина залил оранжевый свет, волосы заколыхались на ветру. – Красиво, правда? - с воодушивлением повернулся к Мин И Повелитель Ветров, словно впитав внутрь своего организма большую долю лившихся сверху лучей. Собеседник же предпочёл промолчать, продолжая вглядываться вдаль и наблюдая за пробуждением нового дня. Вот оно – настоящее рождение. ‐ Может отреагируешь как-нибудь, а? Так не честно, я тебя привёл, показал, а получил дырку от гирдеха! – Красиво. – Вот, а более развёрнуто мож... – Прямо как ты, - не успел остановить себя Хэ Сюань. Ши Цинсюань недоуменно уставился на него, все ещё наблюдавшего за рассветом, и размышлял, может ли это быть шутка и сейчас будет окончание, пояснявшее, что Сюань обращался к воображаемой чарке вина. Но такового не последовало. Ледяное выражение не покинуло лица Мин И, только в душе подняли хвосты костяные драконы, проснувшись от давнего сна благодаря нахлынувшему водопаду беспокойства. Ещё секунда – и все может пойти крахом, будет не так легко совершить месть, ведь старшенький из Ши его и близко при неприятном раскладе не подпустит. Повезло, что не произошло ни того, ни другого. Цинсюань положил одну ладонь поверх чужой худой руки, отчего Хэ Сюань, скрыв своё замешательство, покрыл лицо налётом безразличия, уже в упор воззрившись на Повелителя Ветров. Вот только Хэ Сюань сомневался, что стоит придавать этому прикосновению какое-то особое значение: Цинсюань всегда много прикасался к другим, он был тактильным монстром, любвившим в любой момент обнять в порыве чувств или взять другого человека за руку и повести по улице, держась, словно малое дитя, завидевшеее что-то, достойное внимания, за маму, другой рукой сжимая веер, тем самым напоминая окружающим, кто именно он такой. Так что Мин И решил быстро проверить наверняка, пока не передумал. Хэ Сюань накрыл его губы напористым поцелуем. Цинсюань, действительно не просчитав такого поворота событий, совсем не расстроился, как предполагал второй, скорее наоброт. Удивление сменилось радостью и энергией, Повелитель Ветров прижал к себе мужчину сильнее, схватив его за ткань чёрных одеяний. Черновод вновь убедился, что тот ещё совсем наивный: не хочет отпускать, боится, что "Мин-сюн" пропадет. И ведь Хэ Сюань знает, что рано или поздно нарушит покой семьи Ши и пропадёт. Имеется только одно важное уточнение: это будет потом и не на вершине Башни Пролитого Вина, залитой слегка покрасневшими лучами Солнца, будто на неё действительно вылили бочку лучшего красного сухого алкоголя. – Наверное ты прав, что мы с тобой не друзья, - отрываясь от показавшихся ему вкусней любой порции танъюань губ, неловко засмеялся Цинсюань, в голове у которого плясали те же золотые рыбки. – Наконец-то ты это понял, а я сколько тебе твержу об этом, - нечитаемым тоном сказал Хэ Сюань. Было непонятно, думает он так на само деле или же старается держаться имиджа. – Нашёл время нудить, - прикрикнул Ши Цинсюань на него, будучи раздраженным, что такой романтичный, по его мнению, момент был испорчен. Правда, недолго, Хэ Сюань, не захотев слушать пререкания, от которых болит голова и пропадает аппетит, поцеловал ещё раз. Они любовались рассветом. Жизнь дня только начиналась, и молочно-желтое солнце поднималось вдалеке, освещая склоны высоких тёмных хмурых гор, в ожидании прождавших во тьме множество часов. Ши Цинсюань обнимал его, аккуратно, так, чтобы если сбросят, не упасть с Башни вниз. Хэ Сюань же, воспользовавшись тем, что никто не видит, улыбнулся. Кто угодно бы подумал, что тот придумывает, какой план убийства Ши Уду будет изощрённее, но на деле его голову занимала лишь тяжесть чужого тела на плече и хрупкость фундамента их тесных отношений. *** Дымка прошедших дней встаёт перед глазами каждый раз, когда тот собирался подремать, и только когда она спадает, испугавшись шума водных чудовищ за пределами дворца, Хэ Сюань вспоминает, что Цинсюань где-то далеко. Скорее всего, сейчас попрошайничает. С другой стороны, ему же ничего другого и не оставалось: под крышку гроба никто лечь не торопится. И их тайным рассветам с темными горами пришёл конец именно тогда, в тот миг, когда голова Ши Уду отделилась от тела навсегда, заливая пол тюрьмы отвратно смердящей жидкостью. От этого невозможно спать. Образы слишком сильно мелькают перед глазами, хотя на самом деле Черновод должен бы чувствовать ни что иное, как очищение и умиротворение. Хэ Сюань ведь знает, что сделал все верно, или по крайней мере так считает. Всё давно кончено и сложилось так, как предрешено. За всё надо платить, и Ши Уду, сам того не зная, поставил на кон свою жизнь, и нет абсолютно никакой разницы, кто именно будет прислужником-жнецом Смерти, который вытянул бы его божественную сущность из тела, будь это сам демон-потерпевший или любой другой умело справляющийся с магическими силами чудак. Но отчего-то Черноводу неспокойно, мысли крутятся вокруг да около, как костяные драконы, веками оставашиеся в его подчинении, нашедшие себе жертву посреди бескрайних вод. Он не отпускает далеко мысль, что это уже последствия долгих ночей, но его настигает другая, что, возможно, всё могло быть иначе и Цинсюань не пострадал бы никаким образом. Если бы он нашел другой вариант. Если бы захотел, ради чего и пальцем не пошевелил. И от этого на душе у Хэ Сюаня стало невыносимо тускло. А через толщу воды не проходит свет. Рассвета и заката не видно, не имеет значения, какое время. И Хэ Сюаню самому, если так подумать, уже всё равно. Самое главное в этих часах было то, что кто-то утаскивал его с собой, уговаривал, даже если тот противился до последнего и отпускал неприятные замечания, и они сидели на вершине собственного мира, залитого красным светом, пахнувшим кровью и вином. Он вспоминает, что рядом с ним никого нет уже как несколько месяцев, и столько же не слышно задорного голоса под ухом. Что уже несколько месяцев привычных рассветов нет и в помине. Что чёрные горы наконец не дали пробиться солнечному свету, повергая долину во тьму и вечные страдания.