Лучшая ошибка

Хуа Чэн никогда не считал себя достойным любви бога, готового унижаться ради адаптации к другой жизни, не потеряв ни капли достоинства, сверкавшего ярче, чем божественное сияние. Свою жизнь он принимал как данность и не считал за какую-то ценность, скорее за стеклянную новогоднюю игрушку, которую легко можно как разбить, так и использовать в перекидывании из ладони в ладонь, но никогда бы не посмел прервать её сам. Это означало бы лишь одно: его Бог остался совсем один, а позволить ему снова погрузиться в ту яму, откуда он смог вытянуть руку, чтобы его подняли, демон не мог. И он по-прежнему считал себя слугой, уже радовавшимся разрешению просто находиться с Се Лянем, не то что прижиматься всем телом к фарфоровой, отчего возникал страх от возможности раскрошить его случайным движением, коже и оставлять поцелуи в напоминание о своей любви и преданности, что наполняла мёртвое сердце. Счастье накрывало его огромной волной каждый раз, когда Се Лянь, всё еще немного стесняясь компании демона, брал его за руку посреди Призрачного города, словно боялся заблудиться в череде бесчисленных лавок, и тихо говорил, как ему повезло с Сань Ланом. Хуа Чэн, проанализировав все свои возникающие ощущения от этих фраз, подумал, что большего блаженства и не испытает, но впервые в жизни не угадал. Слышать от Его Высочества сначала терпеливые наставления о каллиграфии, которая ему, хоть убейте (если подумать, даже это бы уже не сработало против корявого почерка демона), давалась из рук вон плохо, а потом и напутствия, что у него всё получится, всегда подкрепляемые поцелуями, было сродни проснувшемуся вулкану Тунлу, что сжигал все внутренности изнутри и пробуждал в Хуа Чэне ту часть себя, что гордилась своим умением ждать и лелеяла каждый миг, проведенный с принцем, мечтательно вспоминая их перед сном и с улыбкой думая, что еще один день прожит не зря, раз в нем есть Се Лянь. Собиратель Цветов под Кровавым Дождём не видел смысла в жизни без него, но и никогда бы не стал слишком настойчиво настаивать на его присутствие. Благополучие прошедшего девять кругов Ада стояло на самом видном месте в музее важных вещей, нарисованном на маленькой фреске в голове. Преданность, присущая ему, как верующему, не знала границ, и поэтому он готов был предать огню, пожиравшему целые государства, всё что угодно, даже собственные переживания. Порой его посещали мысли, которые твердили одно и то же, раз за разом всё настойчивее шепча на ухо о том, что он – ошибка. Вся его жизнь не должна была сложиться именно так, он должен был умереть ещё тогда, на стене, не опробовав на своих губах вкус крови от железного клинка противника, шедшего с ним под руку всю жизнь, и никогда не познакомившись с единственной любовью во всех трёх мирах. Тогда, скорее всего, его принц продолжал бы нести в Сяньлэ ослепляющий свет и никогда бы не познал вины за поступки тех, на кого не мог повлиять. Если бы одна жизнь прервалась тогда, то не были бы несправедливо отобраны другие. И, возможно, всё сложилось бы благоприятно не только для него. Тогда бы от воспоминаний у Хуа Чэна не перемешивались все внутренности в кровавую кашу боли, приправленную острыми приправами сожаления, разъедающими глаз. Он стыдился того, что в единственный раз, когда он был необходим принцу до их настоящего знакомства, демон не смог проявить достаточной силы и помочь ему, укрыть объятиями от разъяренной толпы, ослепленной надеждой единственного найденного выхода их положения. С другой стороны, демон понимал, что ничего не мог поделать, привёл бы он с собой одного или три сотни огоньков, перед алчностью людей он остался бы бессилен. И кто тут больше похож на нечисть, спрашивается? Такие размышления не приводили ни к чему, кроме того, что Хуа Чэн – тот, кто лишь усугубляет положение, и худшее подношение, что только мог получить его принц. Поделиться этим с Се Лянем казалось сродни самоубийству, ощущалось, как удар ножом со спины. Пройти испытания печи было бы проще и легче, так бы он хотя бы нашёл повод очистить голову, пока рядом мелькают разрубленные Эмином туши всевозможных чудищ. Он не мог убедить себя, что если откроет ему все карты, то его не покинут, как все до этого, испугавшись силы привязанности и того, на что он бы пошёл, если бы мог исправить положение. Ему показалось бы простой задачей даже перевернуть Небесные чертоги, которые он покинул множество лет назад, ибо не видел смысла просиживать задницу на одном месте, где даже по-нормальному побеседовать не получится, не то что найти давно потерянную в череде бесчисленных лет любовь. Отлично понимая, сколького Се Лянь успел натерпеться, Хуа Чэн не хотел, чтобы он снова погружался в раздумия, наполненные холодным беспокойством, какое бывает перед самой страшной бурей столетия, только ощутив сладость победы и стабильности. Там, где начинались проблемы Хуа Чэна сразу заканчивалось его желание разговаривать. Чаще всего его находили такие "сеансы терапии" именно ночью, когда Се Лянь сквозь плёнку сна не мог заметить, как обеспокоенно хмурится демон с летавшими бабочками в голове, всё ещё шептавшими "неудачник". Сколько бы Хуа Чэн не настаивал, чтобы небожитель наконец начал отпускать своё прошлое, перестав анализировать сны, от которых он подрывался с кровати в холодном поту из-за видения с Безликим Баем, сжигавшим его самого на костре, грешил этим же, плавал в бульоне своих проблем, думая о том, как бы естественнее выглядеть, чтобы его божество ничего не заподозрило (что у него получалось, самоирония сопровождала его всегда, отчего приходилось легче, чем если бы он начал вводить её в кровь с нуля). Улыбка легко приклеивалась на лицо, ведь и сама желала появиться и заявить о себе как только Се Лянь возникал на горизонте, и фальшивой или вежливой, какой он одаривал основную массу небожителей, имён который он не соизволил запомнить, или если бы он прогуливался в одиночку рядом с лавками с давних пор торгующих демонов, её уже нельзя было назвать по умолчанию. Но от молчания проблемы не исчезнут. И однажды ему пришлось всё-таки вверить свои проблемы в руки божеству. После многих дней нерешительности Хуа Чэн поставил для себя точку: он должен покончить с этим и узнать, какого это, когда мертвое сердце, натыкающееся на иголки, как ни повернись, отчего неистово кричало и болело, наконец освободится и залечится. Зная о том, что тоже нашел точку опоры. Чтобы он знал. Рассказывая о том, что именно его терзало (разумеется, пряча самые неприятные и напряжённые воспоминания вглубь себя), он думал о том, что скорее всего после "проповеди" уйдёт и помолится кому-то ещё, тому же Цинсюаню, любому богу, в которого он совсем не верил, лишь бы Се Лянь остался и иголки не пронзили уже всё его кровоточащее и ещё больше бледнеющее от страха и боли тело, погибающее от этой самой любви. Се Лянь отличился от других, от всех, кого он только встречал во всех своих жизнях и личностях, в выражениях лиц которых всегда пряталось либо отвращение к покалеченному Судьбой мальчику, либо первородный страх перед Князем Демонов. Ни один из этих пунктов нельзя было приписать к Его Высочеству, выслушавшему всю биографию и переживания мужа, что он только решил выложить, ни разу не перебив. Поднял его опустившееся от чувства вины и готовое к любому удару от небожителя лицо, ласково баюкая его в ладонях и оглаживая щеки пальцами, и поцеловал, сначала в губы, а потом, напоследок, в лоб. Прижал к своей груди, заключая в объятия, словно специально возвращаясь в прошлое, когда держал не желавшего отрываться от него Хунхун-эра, и стал нашептывать целые речи, насколько тот в этот раз оказался неправ. В тот момент Хуа Чэн словно забыл, как дышать. Его не боялись. Его ценили и не называли ошибкой природы, только наоборот, любили и ставили на первое место. Собиратель Цветов под Кровавым Дождём и так знал о нежных чувствах Се Ляня, но в тот момент они произвели на него особенно сильное впечатление, ведь ожидал он совершенно обратного. В тот момент он подумал, что каким бы он ни был ничтожным слугой в сравнении с Богом, насколько бы его жизнь не была ошибкой, он бы повторил все этапы снова, лишь бы снова почувствовать кожей и увидеть мерцание любви божества. Лишь бы вновь сделать вывод из произнесенных любимым слов, что он – самая лучшая "ошибка" среди списка всех, что только совершал в своей жизни Се Лянь.