Всё, да не сразу
3 августа 2023 г., 01:34
Жизнь снова стала хороша. Свободная разбойничья душа.
Миха был счастлив — у него было все, что нужно: творчество, бухло и Андрей.
Ему казалось, что, если Андрей примет его внезапные всратые чувства, мир перевернется, но нет — все было как-то, ну, естественно: они по-прежнему пили как черти, ржали как твари, срались на репетициях, хуесосили песни друг друга (ладно, Миха стал меньше засирать песни Андрея — титаническими усилиями сдерживая порывы своего дерьмового характера), вместе сочиняли новые. На самом деле, мало что изменилось — кроме того прекрасного факта, что теперь они еще и занимались сексом.
Миха не очень понимал, как назвать их нынешние отношения — вроде больше чем друзья, но называть Андрюху любимым человеком или, о ужас, возлюбленным было как-то не по-пацански, поэтому Миха завис в суперпозиции.
Но недолго музыка играла, и вскоре назрел крайне важный сюжетообразующий вопрос, рискующий испортить их отношения.
Кто сверху.
И вот не то чтобы обязательно нужно было в жопу ебаться, само собой. Миху как-то и дрочка устраивала, и первая андреевская робкая попытка в минет очень быстро углубилась (ха) и обросла встречными услугами. Но что-то в глубине михиной души (души, ага, как же) как будто подсказывало, что с Андрюхой и в жопу можно. И даже нужно.
В общем, душа просила.
И жопа просила.
Проблема в том, что, как выяснилось, у Андрея жопа просила тоже.
Дело было, конечно, в очередной итерации тура-чеса. Был отсыпной день, они вповалку лежали на кровати — Миха гордо закинул на Андрея все свои конечности и ленился встать и сходить за сигами (они лежали на тумбочке). Андрей лежал и не рыпался, гладил Миху по загривку и вдруг уверенным голосом сексуально просвещенного гуру заявил:
— Миха, выеби меня.
“Успел первым, пидорас”, — подумал было Миха. Потом вспомнил, что тоже, в общем-то… и быстро парировал:
— А че это я тебя? Опять мне всю работу делать?
И для вескости еще и пихнул Андрея локтем.
Выебать его Миха, конечно, был не против (еще бы он был против). Но. Но!
— Если хочешь, поменяемся потом, делов-то, — философски ответил Андрей
Миха нервно сглотнул.
Хотелось пиздец. И того, и другого. Но имелась некая проблема довольно больших, в сравнении с андрюхиными, масштабов.
— Андрюх, е-мое, — Миха чувствовал, что, сука, краснеет, но Андрюха почему-то не читал его мысли и пришлось озвучивать по старинке, ртом. — Давай лучше ты меня. У меня же это, того… Боюсь, что, ну, больно будет, типа того, понимаешь, да?
В ответ Андрей наградил его взглядом, в котором очень отчетливо читалось, что нет, не понимал.
— Да нормас будет, — лениво махнул Андрей рукой, — подготовишь меня как следует, и не больно будет. Я пробовал уже кое-что.
Внутри у Михи все перевернулось. Ему стало ужасно интересно, что именно там Андрей пробовал и почему без него. Но сначала нужно было донести до Андрея свою мысль.
— Я боюсь тебе хуево сделать. У тебя… получше выйдет.
— Хуево сделать хуем? — и Андрей загоготал.
Потом замолчал.
Они с Михой уставились друг на друга, резко поняв, что впервые с выпуска Акустического альбома находятся на настолько неуступчивых позициях.
Вопрос стал ребром. Они пошли на принцип.
*
Миха был охуенным. Ну, то есть, Миха всегда был охуенным — еще с их первой встречи в реставрационке. Был, есть, останется для него всегда.
А потом оказалось, что в койке с ним тоже охуенно. И Андрей от этого прям охуевал.
Ну, то есть, не то чтобы Миха оказался ебать каким львом в постели и роковым соблазнителем — явственно ощущалось (да Андрей и так знал), что опыта у него было меньше (во всяком случае, с девушками — в плане отсутствующего опыта с парнями они были на равных), и было заметно, что он немного стремается (Андрей поставил целью своей жизни с этим бороться и пока проигрывал, но не сдавался), но у Михи было охуенное преимущество над всеми андреевскими партнершами (прошлыми, будущих не планировалось). Ну, кроме того, что это был Миха.
С Михой в процессе можно было шутить.
Андрей пару раз по молодости попробовал, но девушки почему-то не ценили — называли дебилом, одевались и убегали. А Миха в процессе ржал над его шутками как долбоеб и сам пиздел какую-нибудь хуйню в ответ, и тогда уже ржал Андрей, и все это не отрываясь от процесса.
Однако, шутки шутками, но в один прекрасный момент Андрею захотелось большего. Большого, кхм.
Миху хотелось и так, и эдак. И еще как-нибудь, только Андрей пока не придумал, как.
Михина тощая задница, конечно, манила — Андрей любил незаметно ее трогать в общественных и не очень местах (хотелось ущипнуть, да не за что), но еще больше с того самого первого раза хотелось проверить, влезет ли михин потрясающий восхитительный член в его готовую на все жопу. В рот-то влез, логично подумал Андрей, но рот у него был все-таки более подготовленный (микрофонами на концертах, ага), чем жопа (до нее микрофоны не добрались).
Но жопу тоже можно подготовить, рассудил он, и первым вынес животрепещущий вопрос на повестку.
Он не знал, что вопрос окажется настолько дискуссионным. Анархический парламент вернул ему заявление с ярко-красной печатью “Отклонено”. Но сдаваться Андрей не собирался.
Поэтому в то утро (день?) они заключили пакт. Составили план военных действий. Спортивных соревнований? Веселых, блядь, стартов.
Начать решили с самого тупого, но самого надежного — с детской ебучей считалочки.
— Хорошо, — мрачно сказал Миха. — Давай на шишел-мышел. Кто выиграл, тот сверху.
— Хорошо, — мрачно глядя на него, согласился Андрей.
Сидеть голыми на кровати друг напротив друга и играть в детские сука считалочки было довольно странно, но Миха был готов стоять за свою возможность быть оттраханным до последнего.
— Давай, — еще более мрачно скомандовал Андрей.
Миха изобразил очень страшное, очень неистовое лицо и прорычал:
— Шишел мышел пернул вышел, — а потом заорал: — Я ПЕРНУЛ!
И заржал.
Андрей закрыл лицо рукой.
Следующим вариантом напрашивались “камни-ножницы-бумага”, раз, два, сука, три.
Напросились — на раз-два-три Миха и Андрей оба синхронно выкинули фак.
На второй раз тоже.
Перед третьим договорились факами не кидаться, но не помогло.
В общем, “камни-ножницы-бумага” были отклонены, как слишком тривиальное разрешение столь животрепещущего вопроса.
— А давай, — предложил неожиданно азартно Миха, — “Что-где-когда”.
— “Куда”... типа кто первый проебет по знаниям?
Андрей понял, что Миха планирует задавить его интеллектом. Все-таки тот слишком много стал общаться с Ренегатом. Это ставило Андрея как будто сразу в невыигрышную позицию (а не в победную коленно-локтевую), так что он внес предложение:
— Будет тебе викторина. Победит тот, кто не собьется.
Миха ухмыльнулся, словно победа у него была в кармане. Ну-ну.
— А судить будет Балу! — радостно предложил он.
“Фигушки”.
— Никакого Балу. Для усложнения обстановки мы будем спрашивать друг друга, — Андрей лихо поднял бровь, — в койке.
— А в чем подвох? — доверчиво спросил Миха.
Андрей сделал максимально серьезное лицо.
— Сейчас я расскажу тебе притчу, — (Миха, разумеется, на автомате ответил “хуитчу”, но явно заинтересовался). — Обнаружили человека с самым большим членом. Оказалось, это карлик. Его спросили, какой у него хуй в возбужденном состоянии, а он — не ебу, он когда встает, я в обморок падаю, потому что кровь от головы отливает.
И заржал.
Миха почему-то не заржал, а обиженно посмотрел на него и пробурчал:
— Я тебе не карлик, е-мое, — потом подумал и добавил, — ну, отливает, но не вся.
— Вот и проверим, — подмигнул Андрей.
Тот факт, что на полдороге они оба синхронно решили, что победитель будет снизу, Андрей осознал уже потом.
На подготовку списка вопросов они дали друг другу примерно полчаса, потому что нахуй время терять. Темы сразу поделили: Миха будет отвечать на вопросы по истории (конечно), а Андрей по литературе (что). Миха продолжал довольно подхехекивать, явно считая себя самым умным и коварным. Он и не подозревал, что у Андрея уже лежала в кармане выстроенная военная стратегия. Ганнибал бы гордился им. Александр Македонский — и тому бы Андрюха дал прикурить.
Ложной скромностью он не страдал.
— Я готов, — торжественно заявил он Михе, записав свои вопросы на листочек и еще раз перечитав.
— Ну погнали, че, — не менее торжественно ответил Миха, потянул Андрея на себя и засосал.
— Начинаем нашу программу, — выдохнул Андрей в перерыве между поцелуями, — уважаемые знатоки, крутите волчок.
Миха хотел было заржать, но Андрей скользнул ладонью по его животу и огладил его — так, как он знал, Михе нравится. Миха задохнулся, а Андрей, злорадно хихикнув, начал жизнеопределяющую викторину.
— Вопрос от телезрителей, — прошептал он Михе на ухо, а потом легко укусил за шею. Миха выгнулся и зашипел. Андрей опустил пальцы ниже, легко задевая член, но еще не обхватывая. — В каком году была битва на Калке?
Миха стойко держался даже в этих сложных обстоятельствах.
— 1223, мать его, год, — сквозь зубы процедил он и снова зашипел.
Андрей ему как-то раз так и сказал — хорош шипеть, змея ебучая, я хочу слышать твой голос, а Миха в ответ буркнул, что мужики не стонут. А я буду, ответил тогда Андрей и застонал. Но вызов принял и решил поработать над тем, чтобы михины звуки в постели стали разнообразнее.
— Историк мой, — умиленно пробормотал Андрей ему на ухо, продолжая медленно водить пальцами вдоль члена, а потом вцепился в михино бедро.
— Сука, — Миха навалился на него, засосал и зарычал между поцелуями. — Я тебе щас тут Поле Чудес нахуй устрою. Сектор триста, назовите букву.
— Буква Ы, — заржал Андрей, но за неправильный ответ все равно получил свой приз: Миха сжал пальцами его сосок.
— Итак, знаток Сергеич, — вкрадчиво запыхтел Миха ему куда-то в плечо, которое он в середине реплики, конечно, прихватил зубами, — под буквой Ы у нас простенький вопросик. Самый известный роман Льва Толстого называется “Че-то и че-то”, назовите полное название.
Ну, Андрей Толстого не то что не читал, просто знания о нем отскакивали у него от головы как мяч от стенки. Но это его не смутило.
— “Че-то и че-то”? Ну конечно, “Король и шут”.
Пока Андрей на мгновение завис перед ответом, Миха опустил руку ниже и огладил его яйца. Но стоило ему услышать ответ, как он заржал, а потом укусил за плечо больнее.
— Ебать ты конечно…
— А мы не договаривались, что ответ должен быть правильным.
Да. Стратегия Андрея была проста — гнать любую хуйню.
— Ах значит так, — воспылал Миха праведным гневом сквозь ржач.
Ржач, конечно, сменился шипением, когда Андрей наконец-то крепко обхватил его член, а потом прошелся большим пальцем по головке.
— А тем временем телезрители из Большой Залупки задают знатокам новый вопрос, - Андрей отвлекся на то, чтобы зацеловать михину шею, но телезрители из Большой Залупки настойчиво требовали ответа. — Как звали сыновей Ивана Грозного?
Миха немного охуевше посмотрел на него, но легкое движение руки по члену быстро вернуло его в нужное, возбужденно-шипящее состояние.
— Федор, блядь, — прорычал он. — И Иван. В рот они ебись, сука…
Андрей опасно приблизил губы к его уху, легко прикусил мочку и своим самым, максимально, просто пиздец неимоверно эротичным голосом спросил:
— А как же Лжедмитрий?
Миху, судя по тому, как он выгнулся и какие противоречивые звуки издал, жестоко распидорасило между возбуждением и ржачем.
— Ты, кстати, никогда не думал, что кто-то из наших Шур — Лжеалександр? — внезапно добавил Андрей, и тут Миха попытался спихнуть его с кровати.
Потом подтянул к себе обратно, пропихнул ногу между андреевских и коленом прошелся по члену. Андрей застонал.
— Это за вопрос вне очереди. Итак. Сектор газа на барабане, — тут Горшок прошелся языком по челюсти, широко, как собака. — Кого убил Раскольников в “Преступлении и наказании”?
Андрей думать отказывался принципиально, поэтому брякнул опять первое, что пришло в голову.
— Попсу.
Потом сам заржал, под аккомпанемент ржания Михи, который снова перехватил его член и прошелся с силой. Другой рукой он пробежался пальцами вдоль позвоночника.
— Блядь, ну какой же ты… твоя, нахуй, очередь.
— Хуёчередь, — страстно выдохнул Андрей, прикусывая его ключицу. Миха снова издал звуки страдающей кобры. — Итак, после небольшой музыкальной паузы, — он прервался на то, чтобы пропеть пару строк ‘Crucified’, — телезрители из Говнякино молят пролить на них свет истины.
Миха опять издал подозрительные звуки, как будто собрался двинуть кони прямо сейчас, с членом в руке Андрея и неотвеченным вопросом возлагающих на него надежды телезрителей. Андрей коротко заржал — насколько собственное возбуждение позволяло, но в клубе знатоков вопросы задавались серьезным тоном.
— Сколько лет продолжалась столетняя война? — выдохнул он Михе в губы, мешая, сука, отвечать.
— Бля, — выдохнул Миха в поцелуй. — Три.
Наконец-то перестал отвечать серьезно! Андрей снял свою моральную шляпу.
— Жопу подотри, — Андрей прикусил его за нижнюю губу, силясь не заржать.
Миха поймал его взгляд этими своими черными колдовскими глазищами.
— А если подотру, выебешь?
В голове у Андрея начали сбоить мозги. Блядь, ну конечно, он бы выебал Миху с огромным удовольствием. Стоит только представить… но нет. Сдавать позиции (позицию) он не планировал.
— А кстати, — спросил он, облизнув ладонь и снова опустив ее Михе на член и резко задвигал рукой, увеличивая темп, — почему тебя спрашивают телезрители из подзалупных деревень нашей необъятной, а меня — ебучий Якубович?
Миха опять заржал и чуть не улетел с кровати. Пришлось карабкаться обратно.
— Бля… не зли Леонида Аркадьевича!
Андрей прыснул, и Миха потерся носом о его щеку, сам увеличивая темп дрочки.
— Пусть быстрее спрашивает, — посоветовал Андрей. — А то команда долго… не продержится.
— Кто написал Евгения Онеги…
— Писатель Конский. — В этот Андрей ответил даже быстрее, чем Миха успел закончить вопрос. У него уже поджимались пальцы на ногах. Миха так наваливался на него костлявым тяжелым своим телом и пыхтел в челюсть, а рука его на члене ощущалась так замечательно. Господи. Да как же Миха не понимает, что если он Андрея еще и в жопу выебет, то это будет их лучшая идея после смены названия с “Конторы”... Мысли летали в башке обрывками, как изорванное белье по ветру.
— Бля, давай последний вопрос, — Миха потянулся боднуть его в грудь, но не дотянулся и прикусил губу.
Вопросы у Андрея кончились (а сам он — еще нет). Пришлось импровизировать.
— Ладно. Ладно, — выдохнул он. — Суперигра. Спрашивают наши преданные телезрители из села Князево. Отвечает Александр Друзь.
Миха опять попытался отчалить в мир иной, но рука Андрея на члене удержала.
— Внимание, вопрос! — Андрей прошелся пальцами по бедру Михи и крепко сжал, потом погладил тыльной стороной ладони, а потом впился сильнее. Телезрителям из села Князево на самом деле был пиздец как интересен ответ знатоков. — Назовите дату, когда Михаил Горшенев признался в любви Андрею Князеву.
Он сжал руку на члене сильнее — и вот оно, все. Миху выгнуло дугой. Дату он назвал безошибочно, даже время, с точностью до часа, толкнулся Андрею в руку и кончил.
Привычное шипение под конец перешло в тихий стон.
Ебать прогресс, с удовлетворением подумал Андрей. Верной дорогой идем, товарищи. Так победим.
Миха наконец потерся головой ему о шею и, не приходя в сознание, додрочил Андрею.
— Так а кто победил-то, — очнулся Андрей спустя минут пятнадцать. — Ты мне последний вопрос так и не задал.
— А ты ни на один так и не ответил по-человечески, — зафыркал Горшок. — Победила, нахуй, дружба.
И, видимо, писатель Конский.
Им было нужно другое состязание. Ставки нарастали.
*
Разгоряченные соревнованием, они решили пойти проветриться. Миха далеко не с первого раза смог влезть в свои узкие кожаные штаны (других он не признавал). Ухватили сигареты с тумбочки и поперлись гулять.
— А че за город-то, — рассеянно спросил Миха у Андрея, почесывая затылок. Он вышел из гостиницы и понял, что потерялся в географии необъятной еще пять концертов назад.
— А я ебу, — флегматично ответил Андрей. Он автоматически щелкнул зажигалкой, давая Михе огня прикурить. — Давай пошляемся просто.
И они пошли куда глаза глядят.
На рынке в паре кварталов у гостиницы были обнаружены свежайшие абрикосы, и сначала Андрей предложил Михе состязаться дальше в том, кто первый попадет косточкой в самого лысого мужика на улице, но потом Миха в соседней палатке увидел кое-что поинтереснее.
Это были детские пистолеты.
С пластмассовыми пулями.
— Это война, — заорали они оба и кинулись к продавщице, которая посмотрела на них глазами, исполненными ужаса.
Купили пистолет (Андрей) и ружье (Миха) и сразу пять мешков пулек. Настроены они были серьезно.
Первым делом, ввалившись в номер, они стали переворачивать стулья, чтобы организовать друг другу тактические препятствия. Хотели было перевернуть кровать (на удивление двуспальную, что редкость — обычно их все-таки селили в номера для худеньких карликов в разводе), но решили, что силушки богатырской может и хватит, но кто-то один в одного не поднимет, а спина кого-то другого не порадуется. Благо общей богатырской мозговой клетки на эту мысль хватило.
Кровать пролегла между ними Эгейским (Эгегейским) морем (кто не переплывет, тот троянец, ехидно хихикнул Миха), а проход между стеной и кроватью, перекрытый перевернутыми стульями, тумбочкой и несчастным журнальным столиком — Фермопильским ущельем.
Миха распереживался было, что это все-таки разные битвы и как-то нелогично выходит, но Андрею было ахейски похуй — он подопнул пистолетом Миху под зад, чтоб тот наконец сполз за кровать, и война началась.
Ну то есть как началась — высунувшись по разные стороны кровати, договорились об условиях. Через кровать стрелять можно, но для победы нещитово (попробуй расстреляй троянцев стрелами ахейскими через Эгейское море) — чтобы победить, нужно пересечь Фермопилы. Ну, и проигравший должен признать поражение.
Битва началась с боя барабанов и боевого клича (Миха, устраиваясь поудобнее с ружьем наизготовку, со стуком въебался ногой в стол и заорал от боли, потому что ушиб мизинчик). Андрей запереживал, конечно — хуй его знает, Миха мог себя в пустой камере разом сломать и потерять, и обеспокоенно высунулся из-за кровати.
Мимо просвистела пуля, и все сочувствие к михиному мизинчику разом улетучилось. Он прицелился и выстрелил, метко угодив Михе в локоть. Миха звонко выматерился, заорал:
— Ты че, прячешься как троянец в коня?
Такого страшного оскорбления Андрей не вынес и вскочил. Минут пять они тупо орали друг на друга и расстреливали в упор, но никто из них не сдавался. Так что когда Андрей наклонился закинуть в пистолет новых пулек, Миха кинул в него покрывалом с кровати (подлец!) — и пока тот выпутывался, с криком “Это Спарта!!!” попытался форсировать Фермопилы.
Ну…
В процессе форсажа Миха навернулся вместе со стулом и заорал еще сильнее.
— Ебать ты лох, — посочувствовал ему Андрюха, спасшийся из покрывала. Протянул Горшку руку, помогая встать.
— Не лох, а воин Дума, — ответствовал Миха.
Андрей для острастки расстрелял его в бок. Миха занес руку, чтобы в нарушение всех неписанных правил атаковать щекоткой, как дверь в их номер открылась и туда очень, очень осторожно заглянул Балу.
— Мы тут жрать пойти хотели… бля, че у вас творится?
Миха и Андрюха замерли, уставившись на Шурика.
Балу замер в дверях, уставившись на них. Потом, первый из них троих, отмер и закатил глаза.
Андрей воспользовался михиным ступором и, делая вид, что он, как и Миха, все еще застывший навеки в мраморе Аполлон Бельведерский, злорадно стрельнул ему в уже к ебеням отбитый пульками бок.
Миха заорал, тоже ожил и с воплем идущего на смерть спартанца бросился на него, повалив на кровать.
Кровать хрустнула, но выстояла.
Шурик философски пожал плечами, наблюдая за битвой Сципиона и Ганнибала. Ахилла и Гекто… и Патрокла. Онегина и Ленского. Фили и Степашки. Чука, блядь, и Гека.
Клубок конечностей на кровати кишел и орал дурными голосами, как бюджетный ветхозаветный ангел.
Балу собрался было на выход, но взгляд упал на предмет на полу.
Ружье.
Заряженное.
Пульками.
Миха и Андрей мигом прекратили месиво кровавое и застыли в изумленье.
Где-то у двери номера щелкнул затвор, а потом по коридору пронесся топот, сопровождаемый истошным воплем:
— Лооооооооооооооооооооось!
Жаль, больше нет ружья, подумал было Миха. Жаба немного давила, но Шурик был его лучшим другом, которому он был готов отдать все, кроме Андрюхи и той самой футболки. С Misfits.
Пока подстреленный беззащитный Ренегат орал где-то в глубинах гостиницы, остальная группа под чутким руководством Яхи наконец собралась внизу.
Реник с Балу появились позже — Балу бежал и смеялся, перекинув через плечо пластиковое ружье, а Ренегат гнался за ним со шваброй в руках, но несмотря на длинные свои лосиные ноги, угнаться за ним не мог.
— Так, — задумчиво сказал Поручик, глядя на эту катавасию. — Так. Кто дал Шуре оружие.
Реник отчаялся в попытках догнать Балу и метнул в него швабру, как копье — метко разбив кадку с фикусом. По гостиничному полу рассыпалась земля с черепками.
— Бля, — одними губами сказал Яха.
Объемная дама медленно начала подниматься из-за стойки администрации, не отрывая от них своего горгоньего взгляда — и они все вместе синхронно попятились к выходу, оставляя на амбразурах директора.
— Так че за тема с ружьем? — деловито спросил Поручик, когда они осели в ближайшем заведении из тех, куда их вообще пустили.
— У нас с Михой война, — очень серьезно ответил ему Андрей. — За партии. Хочу петь “Ведьму и осла”, а он не дает.
Миха ничего не сказал, а просто загыгыкал в свою шавуху (давать-то ему как раз хотелось).
— Да прикиньте, — замахал руками Балу, — захожу я к ним, — тут он ткнул пальцем поочередно в Миху и Андрея, — позвать пожрать, значится. А у них! Целая война! Стулья нахуй перевернуты, палят друг в друга.
— Я в деле, — хлопнул Ренегат рукой по столу. Стакан пива рядом с ним задрожал.
Нужно было сразу прояснить диспозицию сил. Миха сдвинул брови и очень, очень серьезно спросил:
— Ты за “Ведьму”?
— Нет, Лось за осла, — тихо хихикнула Маша и отпила чай.
— Иа-иа-иа-иа, — вставил Балу, и в конце добавил еще одно томное “иаааа”.
Так что после шавушной они все ломанулись на рынок за оружием.
— Эй, Андрюх, — шепотом спросил Миха по дороге, — а типа че, командный зачет тоже считается?
— Конечно, считается, — стойко ответил Андрей. — Постарайся не сдаться Яше.
И выразительно подвигал бровями.
Вечером война охватила уже весь этаж.
Первый бой прошел по принципу “каждый сам за себя”. Миха искал Андрюху по номерам ребят, по коридорам, за кадками с фикусами, но пал в бою с коварно подкравшимся Реником (не заметить Реника было довольно сложно, но Миха и его половина мозговой клетки могли и не такое).
Андрюха, как в мелодрамах, тоже искал свою любовь, но наткнулся только на меткий выстрел в живот. Стрелок остался незамеченным — Андрей бы с удовольствием затаил и при случае припомнил, но не знал, кому.
Победила Маша. Самое обидное, вовсе не потому, что девочка и ей все поддавались.
Получив свой приз в лице крепких объятий Балу, подбрасывания к потолку от Горшка (так себе подарок, спасибо, что не уронил) и спизженную с ресепшена горку конфеток от Андрея, Маша вежливо откланялась и сказала, что всех, конечно, любит, но лучше продолжит делать это на расстоянии (пары этажей).
— Зис из вор, — сурово оглядев всех, возвестил Андрей.
Начали делиться на команды — Андрей оказался в связке с Реником и Поручиком, Яха и Балу отошли под командование Михи. Андрей слал Балу телепатические взгляды, шевелил бровью, но Балу отвечал противной улыбочкой и на контакт не выходил. Завербовать агента во вражеской команде не удалось.
Главный замес начался, когда лидеры команд попытались распределить, кто из них ведьма, а кто осел.
— Давай считалочку, — первым делом предложил Миха. — Шишел-мышел пе…
— Я тебе блядь перну! — заорал Андрей, тыкая пальцем ему в лицо, как зловещая карга.
И понеслась.
Спор был ожесточенный, до криков, матов, хватаний друг друга за грудки, дружеских удушений и попыток защекотать. Что-то это напоминало. Какой-то другой спор. Даже более важный.
Остальные с вялым интересом наблюдали за конфликтом. Наблюдали. Наблюдали и наблюдали. Балу не то чтобы первым заебался, но первым решил вмешаться.
— Гаврила, заебал, — вздохнул он. — Ебло ты ослиное, ну.
Миха обиженно обернулся к нему. Ведьма Андрей в этот момент победоносно заржал и выбежал из номера, распевая одноименную песню. Реник и Поручик рванули следом.
— Ну мудила ты, Шурик, — обиделся Миха. — А я тебя лучшим другом считал, е-мое. Даже вон, ружье…
— Иааа, — кокетливо ответил Балу.
Возразить было нечего.
Воины ослиного возмездия зарядили орудия и приготовились к бою.
На финальную битву Миха припер Андрея к стенке. Прижал дуло пластикового ружья к подбородку.
— Твое последнее слово, ведьма.
Андрей поднял на него свои синие-синие глаза, и Миха на секунду как-то даже потерялся. Это был запрещенный прием, на который Миха велся каждый раз. Каждый. Ебаный. Раз.
Он как раз открыл рот, чтобы об этом сообщить, когда Андрей положил руки ему на талию и запихнул пальцы в задние карманы.
Прижимать ружье стало как-то резко неудобно, но сдаваться Миха не планировал. Раз Андрюха решил его дезориентировать — что ж, Миха и сам не лыком шит!
Он ввинтил колено Андрею между ног и наклонился к нему, зловеще бормоча в затылок:
— Твое. Последнее. Слово.
— Ведьмы не сдаются, — залихватски ответил Андрей. — Особенно ослам.
И чмокнул его в нос, притянув ближе. В этот момент Миха отчетливо почувствовал, что ему в бедро что-то упирается.
— Это пистолет в кармане, или ты так рад меня видеть?
Шутке было сто лет. Она была неимоверно тупая. В других обстоятельствах Миха бы проявил какую-никакую изобретательность и спросил бы про, хуй знает, огурец? Микрофон? Бутылочку с детским питанием? Нокию 3310? Но в критических обстоятельствах фантазия помахала ручкой и съеблась.
Он потянулся рукой коснуться — похуй, блядь, что у них война, когда Андрей тут в его руках такой горячий, и тот на мгновение прижался крепче, а потом вдруг отшатнулся в сторону, выхватил из кармана пистолет и выпустил Михе в грудь всю обойму.
Все-таки это был пистолет.
— Инквизиция не дремлет, — заорал Миха, — сожгу!
В этот момент в номер ввалился Балу с двумя пушками — и расстрелял их обоих по-македонски.
*
Мало того, что победителя не оказалось, так еще и войнушка (Великая Игрушечная Война) захватила всю группу на несколько месяцев.
Миха с Андреем переглянулись через пару дней и синхронно решили, что доверять свою постельную жизнь выстрелам Поручика не готовы.
Тут их осенило.
Дуэль на песнях — вот, что им нужно. Как у менестрелей в старину. Как у Укупника и Леонтьева (не того Леонтьева). Как у Финрода и Саурона!
*
Миха был эгоистичным мудилой и почти всегда действовал в своих интересах. Настолько мудилой, что даже отрицал очевидный факт того, что был мудилой.
Но в этот раз даже он признал — главные песни о любви он Андрею уже посвятил.
Так Андрюхе и сказал, тоскливо заламывая руки и поднимая свои выразительные глаза к потолку, как тициановская кающаяся Мария Магдалина.
Андрей в раскаяние нихуя не поверил — уж больно свежи были воспоминания о панках, анархистах и скотном дворе.
Миха тоже вспомнил и мечтательно вздохнул. Злобный Андрей в тот миг был прекрасен — как гневно он пел “НАСКОТНОМДВОРЕНАЧИНАЛОСЬУТРО дкрешыугреысапччр ргыупщешпоыузщоу двлрпшщукпщуоршущ”, как яростно сверкали его глаза и сжимались пальцы вокруг микрофона, и Михе тогда больше всего хотелось, чтобы Андрей пустил всю эту энергию в благое русло и с той же яростью впечатал Миху в стену, и засосал, и сжал бы своими пальцами кое-что другое.
Из воспоминаний его выдернул несильный, но неприятный пинок в колено.
— О любви ему, блядь, — ехидно вздернул бровь Андрей. — “Вячеслав” ему о любви, блядь. Вот иди и люби своего Вячеслава.
Не хочу Вячеслава, тебя хочу, подумал Миха, но вслух, естественно, ответил, что “Паника в селе” лучшая песня, и хули Андрюха выебывается, Миха уже автоматом заранее выиграл их песенный поединок. Ну, выиграл бы, если бы сейчас великодушно не предложил начать все с нуля. Естественно, исключив уже использованные варианты.
И “Шар голубой”.
Поскольку Миха в целом пел больше, условия были изначально неравные, поэтому Андрею допускалось посвящать Михе его же песни. Дебильно, конечно, что Миха сам себе петь будет, ну а хули делать. Андрей же сам себе “Скотный двор” спел, блядь.
На том и сошлись, а Михе в наказание еще пришлось полночи своими руками (и не только руками) доказывать, что любит он Андрюху, а не абстрактного Вячеслава в гамаке.
Это потому, что Вячеслав не знает, что такое жизнь.
Ну ладно, не только поэтому.
На следующий концерт шли, бросая друг на друга подозрительные взгляды — еще более подозрительные, чем в тот раз, когда ставили на карту свои жопы под ебучую считалочку.
Миха сходил первым, посвятив Андрею “Истинного убийцу”. В перерывах между песнями Андрей подошел, якобы дружески приобнял его за шею и рыкнул на ухо:
— Какой убийца нахуй?
— Убийца моего сердечка, — невозмутимо ответил Миха, глядя на него своим взглядом цыганки, которой невозможно не позолотить ручку, а потом заржал и отбежал к краю сцены орать про следующую песню.
Вот сука, подумал Андрей и посвятил ему “Лесных разбойников”.
Сразу на выходе со сцены его за руку схватил злющий Миха, потащил в какую-то подсобку и гневно с размаху впечатал в стену, перекрыв своими руками пути к отступлению.
Воу, подумал было Андрей, лучше бы в гостиничные номера так заходили, а то все самому приходится делать, но Миха нихуя не был настроен на брачные игры. А жаль.
— Какого хуя, — прошипел он. Михино шипение в целом будило в Андрее определенные чувства, но сейчас ситуация не располагала. — Какого, блядь, хуя? Ты издеваешься, е-мое?
Андрей прихуел.
— Чего, бля? — осторожно спросил он, легонько поглаживая михин бок.
Миха гневно рыкнул, громко выдохнул, встряхнул головой, как дворовая собака, но вроде немного успокоился и подставился под прикосновение.
— Песня твоя ебучая, — пробурчал он. — Хочешь, чтобы я ревновал, е-мое? — и еще тише добавил: — Ну вот, ревную.
Андрей нихуя не понял. Еще больше злить Миху, который только было начал успокаиваться, не хотелось, поэтому он, разумеется, заржал, но тихонько и совсем чуть-чуть.
— К кому ревновать-то, Мих?
Миха отвернулся и покраснел.
— С бандой волосатых мужиков он жил, блядь, — наконец обиженно выдавил он.
Хотел добавить что-то еще, но Андрей не дал — заржал и от души засосал этого дебила тупого.
Потом еще полночи пришлось доказывать, что никакие другие мужики (волосатые и не очень) ему не нужны. И что Михе не нужно срочными темпами отращивать волосню по телу, которая у него, признаться честно, не особо-то и росла.
Миха особо не думал над встречным ходом. Он просто хотел посвятить Андрею все свои самые любимые песни, потому что он очень любил Андрея.
Как, впрочем, и песни.
— Эти люди боролись за свое счастье, — проорал Миха в микрофон на следующем концерте. — Так и надо! Любовь стоит всего! Следующий трек я посвящаю Андрею Князеву!
Когда после этого заиграл “Запрет отца”, Андрей уже даже не удивился.
Потом на всякий случай уточнил уже в гримерке:
— Ты же понимаешь, что батя убил ее любимого?
— Ну да, я ж не тупой.
— А ты понимаешь, что это значит?
Миха смотрел на него серьезным, но невдупляющим взглядом. Очевидно, десять и пять в его голове уверенно складывались то ли в четыре, то ли в сердечки в глазах — ну, Миха всегда был гуманитарием.
— Да не, — добавил он потом уже на постконцертном бухиче, — это же не про то, что мой батя тебя бы прикончил, на самом деле. Хотя он… да похуй. Это про то, что мой батя был бы против, а значит я девка, а значит… — он выразительно подвигал выразительными своими бровями. — Понимаешь, да?
Андрей подумал и решил не понимать.
Нужно было как следует поразмыслить над встречным ходом — но мысли никогда не были сильной стороной Андрея, поэтому на следующем концерте он громогласно посвятил Михе “Воспоминания о былой любви”. В конце концов, это было лучшее, что он создал (после “Екатерины”).
— Эту песню я посвящаю Михе Горшку, — скромно сказал он. — Сейчас он сам исполнит ее. Я написал этот текст специально для него.
Ну да, да, не то что все остальные…
Он предполагал, конечно, что Миха может обидеться, но подвох оказался в неожиданном месте. Тот сразу после объявления посмотрел на него каким-то побитым котенком, песню спел на отъебись (а ведь столько думали, чтобы добавить ее в сет-лист), и после концерта на контакт не шел и от прикосновений уворачивался.
— Да блядь, — не выдержал в конце концов Андрей, — в чем дело? В названии? Сам знаешь, что нихуя ты не былая любовь, а самая что ни на есть сейчашная.
Ответом ему был отчаявшийся взгляд. Миха очень, очень хотел, чтобы Андрей прочитал его мысли, но телепатия поломалась.
— Тогда вечером, — наконец сказал он, тихо, через губу, — было кое-что… и не думал, что ты… бля, нахуй, перед всеми!
И тут-то Андрей наконец осознал масштаб беды. Накануне, когда они ночевали не в сраном поезде, а в стремной, но какой-никакой гостинице, и наконец полноценно обжимались, Миха положил андрееву руку себе на шею — и тот легонько сжал. Блядь. Блядь. Им же обоим зашло пиздец, но что можно привязать это к песне… Да и чего тут позорного? Да и разве кто понял? Андрей было хотел назвать Миху дураком, но тот был слишком задет.
— Да я же не про это, — растерянно сказал он.
Пришлось потом долго вымаливать прощение. Но Миха оттаял, конечно.
В следующем городе (Тверь? Хуерь?) Миха посвятил Андрею “Проказника скомороха”.
Тот, не будь дурак, парировал “Защитником свиней”.
Ладно, война получалась какая-то романтичная. Война Роз, епт.
Нужен был эпик уровня Илиады. Драма покруче “Песни о Нибелунгах”. Победоносный жестокий бой, достойный битвы в Тевтобургском лесу.
Пришло время настоящей, большой, всеубивающей любви, решил Миха.
И на следующем концерте ринулся в бой.
Не учел того момента, что, когда он вскочил на воображаемого коня, поднял копье, опустил забрало и поскакал, Андрюха, блядь, поскакал ему навстречу.
— Следующую песню, — сказали они хором, прям секунда в секунду, тут же заткнулись и уставились друг на друга.
“Вот сука”, — подумал Миха. На более развернутую мысль сил не хватило.
На лице Андрея читалось то же самое.
Оба замерли, глядя друг на друга. Главное не моргнуть первым, машинально подумал Миха — дух соревнования не покинул его даже в этот трагический момент.
— Эту замечательную песню, — своей максимально кошачьей интонацией промурлыкал в микрофон Шурик, — песню о первой любви, мы посвящаем нашим прекрасным вокалистам, Михаилу и Андрею.
И красноречиво глянул на Миху. На Андрея тоже глянул, но тот стоял к Балу спиной, поэтому взгляд не произвел нужного эффекта, но как минимум по касательной задел — Андрюха вздрогнул и отвел глаза от михиных.
Ухбля, ну хоть тут не всрал, подумал Миха и жалобно посмотрел на Шурика.
— Долбоеб, — одними губами произнес Шурик и скрылся за занавесью своих роскошных волос.
Заиграли “Инструмент”.
В ситуации был один неоспоримый плюс — Андрюха разозлился как черт, гневно зыркал на Миху своими синими, как флаг Казахстана, глазами, стискивал микрофон так, что жилы на руке проступили (Миха мысленно вздохнул), и яростно пел, как он Михе щас покажет, щас покажет. Красивый пиздец. Всегда красивый, но в гневе особенно.
Миха понимал, что после концерта получит мощной пизды, но надеялся, что потом Андрюха все-таки покажет. Не то чтобы он до этого не видел, но готов был смотреть вечно.
Только-только выйдя со сцены, они, не сговариваясь, остановились как вкопанные и уставились друг на друга.
Еее, устало подумал Миха, опять играем в “Кто первый моргнет, тот ренегат”. Но было уже настолько безнадежно грустно оттого, что он не впечатлил Андрюху своей душераздирающей любовью, что он тут же отвел глаза, глядя куда-то в сторону.
— Ну, — помолчав, спокойно сказал Андрей. — Пойдем, покажу.
Миха тут же посмотрел на него с надеждой, но в этот момент, весело напевая “Один серый, другой белый, оба долбоебы”, между ними протиснулся Балу, наступив каждому на ногу.
Андрей заржал, а потом нежно положил руку Михе на задницу, и они пошли.
В туалете было тесно и неудобно, но они справились — ведь любовь побеждает все.
В этой битве засчитали ничью, хотя Андрей и сдался первым со своим предложением показать кое-что.
Следующий поединок должен был стать определяющим.
Андрей решил подойти к выбору серьезно — то есть еще серьезнее, чем раньше. Он даже сел и подумал. Минут десять.
Потом его осенило: вот он. Безупречный ход. Шах и падишах.
Правда, безупречный ход требовал предварительной подготовки и даже, страшно сказать, разговора с Ренегатом (и остальными музыкантами).
Те, конечно, охуели, но покивали — Балу вот даже не задал никаких вопросов (видимо, ничего не хотел знать), а Маша даже согласилась придумать скрипичную партию.
Времени репетировать особо не было — Андрей крайне настаивал, что нужно поскорее и что от этого зависит его, гм, жизнь, поэтому пришлось выкраивать время на саундчеках, чтобы хоть немного сыграться. На паре последних концертов Князь пришел на саундчек пораньше — проверить, попадает ли вообще в ритм. Вроде попадал.
Все время до Концерта Икс Андрей ходил и загадочно улыбался Михе, отклоняя все его телепатические запросы.
Миха вообще-то был уверен в своей победе. Что может лучше сказать о крепкости и силе любви, чем “Представляю я”? Вот и Миха не представлял.
Но сучий Князь его переиграл.
Андрей успел подло вклиниться в сетлист до михиного фаталити. Парень он был не промах, но тут с гордостью понимал, что превзошел самого себя. С некоторой помощью своих друзей.
И Миха понял это очень отчетливо, когда заиграли первые аккорды песни, которую он не знал.
Андрей, словно бы специально не глядя на Миху, взором души своей посмотрел на Балу, вышел вперед и объявил:
— А сейчас вы услышите новую песню. Я написал ее специально для Михаила Горшенева, нашего анархо-идеолога. Исполняется впервые.
Миху ебнуло каким-то неизвестным чувством, которого он доселе не испытывал. Что-то между ужасом и восхищением.
Андрюха мог бы просто сбацать на акустике — Миха бы все равно пал смертью храбрых и его пришлось бы нести со сцены на щите (окей, без щита тащил бы Реник, как самый грузоподъемный), но заиграли всей группой — когда только успели подготовиться.
А потом Андрей открыл рот и запел, и у Михи кровь отлила и от головы, и от остальных частей тела и ломанула куда-то в сердце, угрожая разорвать его к ебеням.
— Говорят, что кур доят, а для нас разлука — яд, — проникновенно пел Андрей, и михино сердечко делало ебоньк, а потом еще ебоньк. И еще. Боньк-боньк-боньк, блядь.
Он беспомощно отвернулся от зала и посмотрел на Поручика, чтобы хоть как-то заземлиться. Поручик посмотрел на него в ответ, закатил глаза и невзначай ебнул себе по лбу палочкой.
— Ради этих глаз ее я готов пойти на все… — выдал свой максимально проникновенный голос Андрей.
Он залихватски взмахнул рукой, и рука как-то нечаянно остановилась в воздухе, указывая на охуевшего Миху, который замер, как статуя самому себе, и мог только беспомощно лупать глазами.
Он был готов то ли взлететь прямо к апостолу Петру (который бы его, конечно, в Рай не впустил и, прописав пиздов, отправил обратно), то ли низвергнуться в адище (где его бы, наверное, приняли с удовольствием).
Андрей открыто, при всех, признавался ему в любви. На весь ДК Калужского турбинного завода.
Да. Вот это было настоящее фаталити, прямо нахуй в душу.
Пока Миху волнами настигали чувства, Ренегат на секунду перестал выдавать свой забойнейший рифак, который придумал на саундчеке накануне, уставившись на фронтменов во все свои близорукие глаза. Но он все-таки был настоящим профессионалом и гитарным богом, так что после коротенькой заминки продолжил играть дальше.
На всякий случай он попытался взглядом найти Балу, который всегда был в курсе сомнительного движа, но тот Реника проигнорировал (испугавшись перспективы еще одной телепатической связи).
Зато взгляд Реника поймала Маша, пожала плечами, подмигнула и вступила — как раз начиналась ее партия.
— Вы что, — спросил Ренегат в перерыве между песнями. Его ржавчиной жрала самая страшная сила в мире: любопытство. — Вы типа… вместе?
— Спасибо, что заметил, — заржал Андрей.
Ренегат степенно кивнул, оценив благодарность.
Еще перед концертом Ренегат попытался подкатить к Андрею с пояснением, что правильно “наденьте”, а не “оденьте”, но Балу затормозил его на полдороге:
— Мы не говорим Андрею таких вещей! — а потом захихикал: — Пусть узнает от критиканов. Помнишь, как с “Карапузом” смешно вышло?
Реник участия в записи “Акустического” не принимал и честно был уверен, что бородатый карапуз — это многоуровневая метафора об инфантильной части маскулинного поведения, но послушно посмеялся.
*
К сожалению, вечера в гостишке у них после этого не планировалось, так что переговоры предстояло проводить в пустом тамбуре ночного поезда.
— Бля, ну ты, это самое, убил. Победил. Выиграл, — Миха был так счастлив, что даже не расстроился. Чего уж там, на самом концерте он даже забыл, что хотел посвятить любви всей своей жизни величайшую балладу “Представляю я”. — Охуеть, ты, конечно…
Андрей погладил его по шее, и Миха послушно наклонился к нему, мазнул губами по щеке.
— Так уж и быть, выебу тебя, — прошептал Миха ему прямо в ухо. — Георгий Победоносец.
— Что до этого, — протянул Андрей в ответ, — собственно говоря, я передумал.
Миха резко отстранился.
— Чегобля.
Он уже, вообще-то, настроился на то, что выебет Андрея, и даже планировал получить от этого минимум неловкости и максимум удовольствия — а тут такой удар в псину.
— Ну, — Андрей закинул руку ему за шею и засунул пальцы за воротник майки, — че тебя неволить, не хочешь меня ебать и не хочешь. Я вообще-то, — тут он опустил другую руку Михе на жопу, — только “за” за твой вариант.
…в смысле “не хочешь ебать”.
— В смысле не хочу ебать? Хочу конечно, — возмутился Миха. — Если ты рисковый такой, что хочешь дубину в очко запихнуть, че я тебе мешать буду!
Они застыли, глядя друг другу в глаза.
Потом начали ржать, конечно.
— Сука, — всхлипнул Андрей, — невозможно уже.
— Я знаю, что делать.
Миха округлил глаза, а потом рванул обратно в вагон. Слегка испуганный Андрей пошел за ним, а когда понял, что Миха захотел провернуть, резко ускорился, но перехватить его не успел. Тот уже вовсю колотил в дверь купе
— Шура, — гудел Миха вполголоса, чтобы не получить пизды от проводницы. — Шура! Балу!
Балу высунулся из купе. За дверьми грохотал кутеж. У Яши на голове стояла бутылка из-под коньяка, а Поручик пытался попасть в нее ломтиком хлеба.
Андрей смотрел на эту пастораль и у него болела душа, потому что Миха уже начал задавать свой вопрос:
— Слушай, вот мы с Андрюхой, — тут он закинул Андрею руку на плечо, — поспорили. И вот сначала он был прав, потом я, а потом вроде как снова он прав, но теперь он доказывает, что я прав, а мне уже кажется, что он прав!
В ответ Балу ничего даже не сказал. Он закричал чайкой и захлопнул дверь купе перед его носом.
— Мне кажется, он меня не понял, — расстроенно забубнил Миха и снова постучал в дверь, на этот раз ногой.
Андрей осторожно приобнял его и повел в сторону.
— Нет, знаешь, мне кажется, он как раз понял.
Думали было устроить лютое пиздилово в коридоре, но оба понимали, что победит проводница — она уже пару раз вежливо заглядывала в купе, где они наебенивались с ребятами, и дружелюбно обещала поотрывать всем яйца и повесить эту гирлянду как украшение в туалете, Новый Год скоро.
Вернулись в тамбур. Задумчиво покурили. Задумчиво пошли в сторону своего купе, посмотрели друг на друга, задумчиво вернулись обратно в тамбур, покурили.
Снова посмотрели друг на друга.
— Спать пошли, — наконец нарушил молчание Андрей. — Утро вечера мудренее. Ночь пройдет, наступит утро ясное.
— Стояк утренний наступит, — пробурчал Миха. Андрей в ответ заржал так, что сложился пополам.
Миха обиделся, конечно, но не очень. Поднял, обнял, поцеловал в висок, и они пошли в свое купе, где заботливая Машенька уже застелила им постельки.
— Только давай вот прям утром в гостиницу заедем и сразу решим как-нибудь, е-мое, — сонно пробормотал Миха, сжимая ладонь Андрея — они лежали на нижних полках, держась под столиком за руки, как хуевы влюбленные (ебоньк, подумал Миха). — Я уже не вывожу, блядь, на самом деле.
— А я типа вывожу, — буркнул Андрей. — Хуй знает как, но надо решить уже наконец. Заебало.
Как раз-таки никого ничем не заебало до сих пор, и в этом проблема, грустно подумал Миха и отчалил в сон. Снилось, как они с Андрюхой делали коллаб с Кадышевой. Миха был красавицей с черными бровями — накладную косу с кокошником выдал стилист, черные брови были свои. Андрюха был главным парнем на селе, в своей знаковой рубахе, происходило что-то непонятное, а потом Андрей сорвал с него сарафан и кокошник, поставил раком и, схватив за длинную накладную косу…
У Маши зазвенел будильник. С него Миха, конечно, не проснулся, но потом Андрей подергал его за ногу и вынул из-под головы подушку, так что пришлось вставать.
Вставать пришлось практически во тьме ночной — поезд прибывал в ебаную рань. В холодном автобусе, на котором их везли в гостиницу, Миха заебунел и задремал на плече Андрея. Андрей, наматывающий его накладную косу на руку, чтобы того-этого, больше не приснился, снились только какие-то пляшущие вприсядку карлики.
Спать опять хотелось пиздец (нечего было в ночи бухать, а потом час слоняться по коридору туда-сюда в молчании), поэтому планов на утро, кроме как завалиться спать до самого концерта, не было.
Ввалились в номер в полумраке. Андрей пропустил Миху вперед, закрыл дверь, и тут Миха неожиданно впечатал его в стену.
Ну вот ни раньше, ни позже, подумал Андрей — в другое ебучее утро он бы с адостью, но сейчас в первую очередь хотелось в горячий душ (в автобусе он тоже порядком заебунел) и спать в обнимку с этим долбоебом. Хотя ладно, стоять в его объятиях стопицот лет хотелось тоже.
Вместо того, чтобы пламенно засосать и полезть в штаны, Миха неожиданно крепко его обнял, прижался щекой к виску и, кажется, всхлипнул.
— Мих, ты че? — Андрей испугался. Миха, конечно, мог растрогаться от рандомной хуйни (девушка, дедушка, собачка, кошечка, грустный фильм, хуй знает что еще), но показывал это довольно редко, а тут…
— Я тебя тоже очень люблю, — снова всхлипнул Миха куда-то ему в волосы. — Очень.
— А я-то тебя как, егоза, — Андрей ткнул его в бок и засосал, конечно. После такого-то.
А потом пинком отправил в душ.
*
— Я придумал.
Они сидели на кровати и думали уже было раскинуть картишки (Андрей размечтался о покере на раздевание), как вдруг Миху осенило и он поднял на Андрея горящий взгляд.
— Жги.
— Вот мы все собачимся да сремся… помнишь, короче, как у нас в песне, которая про двух воров?
— Предлагаешь до мертвяка доебаться?
Миха кинул в Андрея потрепанную колоду.
— На кладбище не попиздохаем ща. У них же короче монета в конце оставалась... а давай мы, короче, монетку кинем? Орел или типа решка? Понимаешь, да?
И Андрей так хорошо понял, что еще до того, как Миха договорил, стал выворачивать карманы в поисках мелочевки — сначала михины карманы, потом свои.
В косухе все-таки нашелся однорубленник.
Они положили его между собой на покрывале и уставились на него, завороженные.
— Ну что, — хрипло проговорил Андрей. — Выбирай сторону.
— Ну орел, хуль, — прищурился Миха.
— А че это ты орел, — дернул бровью Андрей. Потом подумал, вздохнул и сказал. — Ладно. Давай считалочку. Шишел-мышел, ты пернул, лети, орел ты хуев.
Миха и обиделся, и обрадовался разом, и застыл роденовским мыслителем — его половина мозговой клетки плохо обрабатывала несколько эмоций одновременно. Потом просветлел, а потом опять задумался.
— А кто кидать будет?
Андрей закатил глаза и отвесил ему подзатыльник.
— Ты орел, кидаю я, у тебя лапки.
— Хуяпки, — на автомате ответил Миха и воззрился на монетку, которая определит их дальнейшую судьбу.
Андрей потряс монетку в сомкнутых ладонях и подкинул — она подлетела к потолку, ударилась об люстру и, как-то вкось ебнувшись об угол стола, укатилась под кровать. Переглянувшись, они с Михой ринулись шарить под кровать, но пространство между ней и полом было совсем узким. Мертвец, гремя костями, из-под нее не вылезал, к сожалению, попросить о помощи было некого. Пришлось двигать.
Ну, то есть, Андрею двигать, конечно — Миха сперва просто сидел рядом и смотрел, а потом залез на саму кровать и потянул руку с другой стороны в попытках нашарить.
— Бля. Не. Надо поднимать, по ходу, — рассеянно почесал голову Андрей.
Не медля ни секунды, Миха вскочил с другой стороны и потянул наверх. Кровать послушно поднялась.
Они стояли и смотрели друг на друга. Кровать была поднята, но монета сама оттуда почему-то вылезать не стала. Миха еще и начал хмуриться — спина давала о себе знать. Андрей покряхтел и предложил:
— Давай ты тогда лезешь, я подержу.
— Ну допустим…
Андрей удержал кровать, всеми фибрами души своей надеясь, что щас она на голову Михе не ебнется. Тот взял пластмассовое ружье (не зря вели войну) и, взгромоздившись коленями на пол, стал шарить ружьем в попытках дотянуться.
— Бля, Мих, — предупредил Андрей, — пиздуй.
— Че?
— Вылезай оттуда, бля! Не выдержу!
— Ща-ща, я почти уже…
— Вон, — заорал Андрей.
Миха выскочил из-под кровати, в прыжке все-таки выцепив монетку из глубин. Андрей отпустил руки и кровать с грохотом упала на пол.
Потеряв по дороге ножку.
Миха, видимо этого не заметив, запрыгнул на нее обратно, и она, затрещав, провалилась под ним.
К счастью, Миха остался цел.
К несчастью, пришлось что-то объяснять работникам отеля.
На звуки разгневанной Горгоны с ресепшена сбежался директор, мужественно прикрывая тощей спиной незадачливых фронтменов, и Балу, который всегда был рад лишний раз поугорать с этих долбоебов. Ну, и помочь по возможности, конечно (нет). Остальные заинтересованно выглядывали из номеров, но подойти не решались.
Когда туча возмездия уплыла обратно за стойку администратора с пятихаткой в кармане, директор наконец повернулся к ним (Миха и Андрей стояли по струночке и глядели в пол, как нашкодившие пездюки), потом оглядел кровать и, вздохнув, вышел из номера.
— Лучше б вы ебались, — специально погромче сказал Балу, чтобы отвести подозрения от двух неуклюжих делителей монеты. Погремел костями, метафорически выражаясь.
Миха сгреб его в объятия, взлохматив Шуркины роскошные волосы. Балу пригасил чайку (для разнообразия) и обнял в ответ.
А монетка, как они убедились после того как спровадили всех из номера, выпала “орлом”, так что Миха радостно притянул Андрея за талию и заорал прямо в ухо: “Жопу готовь!”
Собиравшийся было постучать в номер Яша сделал медленно пять шагов назад, а потом развернулся и побежал прочь как можно быстрее.
*
Через несколько дней они (наконец-то!) возвращались в Питер, и историческое событие было единогласно решено отложить до дома (и хоть какой-то да кровати, и отсутствия музыкантов под носом).
Пока, впрочем, нужно было тщательно продумать вопрос подготовки — несмотря на весь андреевский азарт и интерес, проверять библейскую истину про верблюдов и игольное ушко на своей жопе он с размаху не хотел бы.
Вот если постепенно… ну и, опять же, время до Питера у них было, и даже не все ночи были в переездах…
О своих планах он сообщил Михе и тот, глядя на него голодными глазами, попросил такие темы перед концертом не поднимать. А то поднимается кое-что еще.
— Так это ж хорошо, — хлопнул его по плечу Андрей, — ты со стояком знаешь как выступаешь! Сразу видна любовь к делу.
В ответ Миха ткнул его кулаком под ребра.
Перехватил его Миха в гримерке после концерта, когда пацаны (и Маша) разошлись — им всем клятвенно было объявлено, что фронтменам нужно “обсудить идеологическую концепцию группы”. Поверил в это, вероятно, только Ренегат, хотя остальные очень бы хотели.
— Концепцию группы, значит? — вскинул бровь Андрей.
В ответ Миха запыхтел, но ничего не ответил. Андрей вздохнул, притянул его к себе, запустил руки под одежду сразу — Миха посмотрел на него очами черными, прежде чем наклониться и поцеловать в ухо. Потом сказал:
— Бля, ты как сказал, что… пробовал что-то уже… я не рехнулся едва. Че пробовал-то?
Скипнув все шутки про огурцы в жопу, Андрей решил ответить честно:
— Да по-старинке, собственно говоря, — погладил Миху по талии, потом провел рукой выше, до шеи, — пальцем там…
Миха засопел и начал грызть ухо.
— А… можно мне?
— Я думал, за этим ты нас здесь и собрал… бля! — почти вскрикнул Андрей, когда Миха стремительно опустил ему руки на задницу и крепко сжал. Потом решил уточнить: — Че, прям тут?
— А че нет, — пробурчал Миха, — запремся только…
Правда, замка на двери не было. Пришлось забаррикадироваться (стулом, шваброй и останками шкафчика, который доломали какие-то артисты прошлого — наверное, Киркоров с Моисеевым уже столкнулись с симметричной проблемой).
Пока двигали мебель, радостно хихикали — было все-таки в этом что-то от юности, когда запираешься в ванной, чтобы потискаться с девчонкой на тусовке. Только вам тридцатник, и девчонка скалится выбитыми зубами, и ты бы ни на что вообще это все не променял.
Мебель кончилась. Терпение Михи, видимо, кончалось тоже, судя по тому как он вдумчиво щупал андреевское бедро, залезая на внутреннюю сторону. Андрей слегка напрягся и даже покраснел.
— И че, — хриплым голосом спросил Миха. — И как.
Андрей хотел было хихикнуть, что голос у него сейчас в точности как тогда, когда он на сцене деда изображает, но Миха все-таки потянулся к застежке его джинсов, и хихиканье застряло в горле.
Джинсы с Андрея стащили быстро, из футболки он вылез сам — тупо себя как-то чувствовал в майке и без штанов. Посмотрел на Миху и повернулся к нему спиной, оперевшись на полку перед зеркалом. Попросил:
— Будь понежнее, — и подвигал бровями.
Миха как-то замер и спросил:
— Прям так сразу?
Ну тут Андрей выдохнул, развернулся обратно и притянул Миху к себе — закинув ногу ему на талию, для плотненького контакта. Тот с готовностью распахнул рот навстречу андреевым губам — и да, целоваться с Михой было кайфово. Еще даже кайфовее, чем раньше. Тот терся об Андрея всем телом, сопел в поцелуй, прикусывал губы, пока Андрей вылизывал ему мягкие десна и вдумчиво лапал его под майкой. Потом Миха оторвался от его губ, начал выцеловывать шею и плечо, спустился рукой на бедро.
— Бля, бля, ладно, давай, — пробормотал он, наконец видимо перестав бояться. Андрей послушно развернулся в его руках.
— Смазка в рюкзаке, — кинул он через плечо, вдруг вспомнив о важном — и понадеявшись, что Миха щас не помрет от смущения.
Тот успешно не помер, отошел — без теплого тела сзади спине Андрея даже стало как-то прохладно. Но вскоре вернулся, поставил рядом с Андреем на полку баночку и деловито спросил:
— Ну че, как ебать тебя будем?
И заржал.
— Ну смотри, — ответил Андрей с серьезным ебалом. Он поднял голову и увидел их отражение в зеркале — Миха навалился на него, упершись подбородком в плечо, раскрасневшийся. Ну чисто врубелевский демон. Сексуальный врубелевский демон. Демон Анархический. Андрей посмотрел ему в глаза — раскаленные как угли. — Смотри. Вот смазка. — Он взял баночку. — Вот твои руки. — Вложил баночку в михину широкую лапу. Подумав, открыл крышку. — Жопу мою показать?
— Покажи, — в тон ему серьезно ответил Миха.
Ну, Андрей не будь дурак спустил трусы, переступил, вылезая из них, и остался перед Михой уже совсем голый. Поежился чуток.
— Ебать ты конечно, — пробормотал Миха, отчетливо любуясь им. Провел рукой по боку, перешел на бедро. Андрей подавил желание повилять жопой (нехуй настрой сбивать) и вытянулся вперед, подставляясь под михины руки. Тот скользнул одной рукой вперед, обхватывая член, подвигал чуток, покатал в ладони яйца. Потом отвлекся на смазку, рука его стала скользкой — и да, господи, как же стало приятнее. Когда Миха снова поцеловал его в плечо, царапнув щетиной, Андрей выдохнул — и зажмурился, вывозить его взгляд в отражении он больше уже не мог. Столько в нем было всего…
— Бля, давай, — не выдержал он наконец, когда Миха стал наращивать темп. Тот сдавленно ответил что-то, Андрей не разобрал слов, и провел между ягодиц. Андрея выгнуло этим обещанием, и он закинул колено на полку, прогибаясь в поясе и раскрываясь для прикосновения.
— Бля, Андрюх, — Миха наконец прошелся мозолистыми от гитары пальцами (даже смазка не сгладила чувства) по сжатому кольцу мышц и выдохнул ему в ухо, — я чет даже пошутить не могу, такой ты горячий…
Андрей приоткрыл было глаза, снова уперся в михин взгляд в зеркале и снова зажмурился, потому что было пиздец невозможно.
— Хочешь, я пошучу, — рвано выдохнул он, подавшись назад.
— Не особо, — честно признался Миха, другой рукой погладив его по боку. — Но если тебе хочется… ну…
— Не хочется, — простонал Андрей и повернул голову — Миха встретил его на полпути, навалился на него (ткань его одежды ощущалась к голой коже странно, но приятно), мягко целуя, и одновременно протолкнул палец внутрь.
Да. Пальцы у Михи, конечно, тоже были большие.
— Все хорошо? — обеспокоенно уточнил Миха.
— Да. Блядь. Господи. Продолжай.
И он, конечно, продолжил. Хороший мальчик.
Покусывая андреевское плечо, он протолкнул палец глубже и пошевелил — то ли обвыкаясь, то ли пытаясь его расслабить, то ли че. Чувство было странное — но определенно круче, чем во время собственных экспериментов.
— Давай второй, — сквозь зубы проговорил Андрей. Голос ему вдруг изменил, но Миха услышал — и, покружив вторым пальцем рядом, мягко начал им давить. Другую руку он вернул Андрею на член и синхронизировался, словно играя на блядской гитаре. Изгиб, блядь, вокалиста. Ты обнимаешь нежно.
Слишком, сука, нежно.
— Мих, резче, — простонал Андрей, и тот наконец втолкнул второй палец внутрь. И начал двигать уже двумя — и да, вот это был уже настоящий кайф, вот это чувство наполненности от михиных пальцев, и когда тот разводил их вширь, и когда чуть качал по сторонам, и — если его пальцы так чувствуются, то как будет член? — и тут Миха как-то шевельнул ими, господи, да — вот это щас было… в точку.
Андрей застонал уже в голос, не сдерживаясь — и Миха понял, что нужно делать, и дальше уже двигал под определенным углом — и Андрей совсем потерялся, изгибаясь в его руках, потому что дрочить ему Миха тоже не переставал, и ощущений было, сука, слишком уже много — и Андрей распахнул глаза, поймал михин взгляд, свои красные щеки да растрепанные прилипшие к щекам волосы, — и когда тот осторожно подтянул третий палец, Андрей кончил в его объятиях, зажмурившись так плотно, что кажется увидел и космос, и звезды, и может быть, даже святого Петра (Кропоткина).
Потом пришел в себя — Миха осторожно гладил его по спине, — и Андрей развернулся к нему и втянул в поцелуй.
— Ты, Миха, да пальцы твои, — поднес его руку к губам и сперва поцеловал, потом лизнул.
— Не противно? — снова не понял Миха. — Я эту руку тебе засовывал…
Вместо ответа Андрей втянул его пальцы в рот — и тут Миха запнулся на полуслове.
Потом Андрей запустил ему руку в штаны и додрочил — несмотря на сдержанный вид, Миха сам был возбужден уже до предела и много ему не потребовалось.
— Че как тебе, — спросил Миха потом, когда они вытирались запасной майкой. — Нормально? Не передумал?
— Блядь, Миха. Мне охуенно.
— Тогда тоже мне так сделаешь, — облизнулся Миха. — Ну, потом.
Его разгон от осторожности до любопытства, к счастью, временами был совсем небольшой.
*
На поезд они из гримерки примчались, едва не опоздав.
— Ну что, — с нечитаемым видом спросил Балу, — какова новая идеологическая концепция нашей группы?
В кои веки Андрей растерялся больше Михи и беспомощно посмотрел на него как на главного идеолога.
— Да это, е-мое, — почесал затылок Миха. — Решили, что, ну, это, понимаешь, да? Как его. Шуток надо добавить, бля.
Балу продемонстрировал недюжинную силу воли, чтобы не заорать чайкой на весь вокзал. Остальные сделали вид, что их тут нет. Реник недоумевающе смотрел на Миху — кажется, перед его внутренним взором проплыли все важные разговоры об утяжелении музыкального звучания.
— Ладно, пошли, — раздуплился Балу и двинул в вагон.
Андрей с Михой зашли последними, и Андрей, замыкающий цепочку, беспалево потрогал Миху за жопу.
Проводница, наводившая в вагоне порядок, отличалась внезапной красотой. Кареглазая, темноволосая. С черными бррровями.
Андрей, как увидел, аж присвистнул. Проводница, его увидев, игриво подмигнула. Миха больно схватил его под локоть, протащил по коридору, чуть ли не пинком отправил в купе и с грохотом закрыл дверь.
Пытаться скрасить ожидание, обжимаясь в тамбуре или снимая друг другу напряжение в туалетах (которые, внезапно, были столь же чисты, сколь прекрасна была проводница), было невыносимо — хотелось большего, и подольше, и погромче, и с большим размахом, поэтому коротали время в соседнем купе с бухлом, ребятами и тупыми шутками.
В один прекрасный (не очень) момент возникла пауза, в которую Миха открыл рот. Мирные посиделки резко оказались под угрозой быть втоптанными в грязь тяжелыми сапогами монолога про анархию. Самым страшным было то, что сидевший в аккурат напротив Михи Реник (Андрей обратил внимание, как они романтично соприкасались коленями, потому что длинные ноги обоих иначе в проход не помещались) тоже открыл рот. А вот это уже грозило лютым срачем про древнерусскую историю времен княжеств и паники в селе.
Ебанет, подумал Андрей и, чтобы спасти ситуацию, тоже открыл рот.
— А давайте в “Правду или вызов”? — стремительно предложил он, затыкая михин рот рукой. Жаль, до Реника не дотянулся бы.
— Что за детсад, — немедленно возмутился Поручик. Но с верхней полки слез.
— Ну можем “я никогда не”, — пожал плечами Андрей.
— Одна хуйня. Да похуй, делать все равно нечего.
Яха тем временем уже разливал всем бухло по пластиковым стаканчикам — для игры порции должны были быть коммунистически равны.
— Ну че, — гордо зареял буревестником Миха. — Давайте я начну. Я никогда не. Панк-версия.
Ренегат перекрестился, но Миху это не смутило.
— Я никогда не пил мочу из кроссовка!
Ну тут уже все на него покосились.
— Мих, цель игры в том чтобы все накидались, — осторожно заговорил было Балу, но тут вдруг заметил, что Яша сделал глоток. — Яша, что?
— Да я пошутил просто, — поднял руки Яха, словно сдаваясь. — Я же не панк.
— Ну да, ну да. — Андрей сделал вид, что поверил. — Тогда ход за тобой.
Яха покосил на него хитрым глазом.
— Я никогда не… спал с мужиком!
Все дружно закряхтели, стараясь не глядеть на вокалистов. Андрей решил сразу уточнить:
— А что мы считаем за спал?
Но пока он говорил, Реник уже выпил.
— Лось, дорогой, ты чего?
— Ну в одной постели-то спал, — пожал Ренегат плечами.
Тут уже и все выпили, раз Ренегат так мощно уравнял их в условиях. Чей дальше был ход, непонятно, так что на всякий случай Андрей взял дело в свои руки:
— Я никогда не читал Достоевского.
Выпили все. Кроме Андрея, естественно.
Миха залпом опрокинул в себя стакан и не успел даже открыть рот (хотя хотел), потому что Андрей опять его заткнул.
— Мих, — мягко сказал он.
— Достоевский — больной писатель, — ласково погладил его по голове Балу.
— Больной, — кивнул Яша.
— У него в глазах двоится, — серьезно сказал Поручик.
— Андрюх, а вы в школе разве не проходили? — хлопнул институтскими глазками Реник. — Мы еще, кажется, в восьмом классе читали, там же как раз про внутренний мир петербургского мечтателя в “Белых ночах”...
Андрей хехекнул. Миха перехватил затыкающую его рот руку и мстительно укусил за палец.
— Меня никогда не звали друзья смотреть порно. После шестого класса, — вне очереди объявил он.
Балу предъяву не понял
— Так мы с тобой в шестом классе и познакомились?
— Вот вы и не звали. Я обиделся.
Балу, Поручик и Андрей переглянулись, пожали плечами и выпили. Ренегат с Яшей гипнотизировали стаканы — думали, наверное, об упущенных возможностях.
— Меня и до шестого не звали, — обронил Ренегат после паузы.
— Ну хочешь, щас позовем? — оживился Балу и задвигал бровями. — Устроим, так сказать, групповой сеанс…
— Бля, Шура.
— Ну а чего он!
— Только если “Калигулу”, — торжественно объявил Ренегат. — И всей группой.
— Нет, ну Тинто Брасс, конечно… — Миха оживился и включился в дискуссию.
Рука Андрея уверенно и неумолимо потянулась к лицу.
Миха стух и выключился из дискуссии.
— Так, — заулыбался Шурик, пользуясь тем фактом, что Миха был временно нейтрализован, — у меня никогда не вставал на концерте.
И игриво отбросил волосы со лба фирменным движением.
Выпили все. Кто-то гордо, как Андрей и Поручик, Реник — слегка смутившись, Яша — хмыкнув и пожав плечами, а Миха пиздец покраснел.
А потом все обернулись к Балу.
— Шур, — поднял бровь Андрей.
— Пей, — улыбнулся до ушей Яша.
— Давай-давай, — заржал Поручик.
Тут была бы очередь и Ренику что-то сказать, но он затупил.
— Нихуя, — гордо фыркнул Шурик. — Доказательства-то у вас есть, а?
Понадеялся, что за гитарой не видно, ага.
Андрей лихо вздернул бровь и напел:
— Я это видел!
Всем купе заорали “Куклу колдуна”, максимально не попадая в ноты. Балу выпил, чтобы остановить это акустическое изнасилование, и обиженно занавесил лицо волосами.
— Ренегат еще не загадывал, — Миха хлопнул Реника по коленке.
— И правда, — кивнул Андрей, стараясь игнорировать соприкосновение милой сердцу руки с ренегатовским коленом. — Саня, жги.
Ренегат приосанился, изящно взмахнул стаканчиком и заявил:
— Я никогда не лажал на концерте.
Выпили все.
— Рене, а ты? — вдруг спросил Андрей.
— А я? — недоуменно моргнул Реник.
— Калуга, — ухмыльнулся Яша.
— Стальные кандалы, — гоготнул Поручик.
Балу и Миха просто чокнулись стаканчиками и противно так захихикали.
Реник попытался оправдаться тем, что в тот раз у них было мало времени на подготовку, плюс его отвлекло внезапное осознание возвышенного (или наоборот) характера отношений вокалистов группы на том памятном концерте в ДК Калужского турбинного завода.
Но выпить пришлось. Против истины не попрешь.
— Я никогда не ебался в гримерке Новгородского Дворца Культуры и Молодежи, — объявил Балу на следующий ход.
Впихнув в рот сухарик, Андрей стремительно начал собираться и зашарил руками по полке в поисках отсутствующих вещей.
— Ну я пойду…
В такт ему и Миха затряс своей лохматой головой.
— Да-да, мне тоже уже пора. Нам пора. Да.
Сохраняя невероятно нейтральное выражение лица, Балу спросил:
— Куда? Идеологическую концепцию группы обсудить?
Отрицать не было смысла. Даже Реник все понял (судя по тому, как мощно закашлялся и все никак не мог продышаться). Яха заботливо протянул им стаканы:
— Ну хоть на дорожку-то выпейте.
Они покраснели и выпили.
Питер был все ближе.
*
— К тебе или ко мне? — воодушевленно спросил Андрей.
Вокруг грохотал Московский вокзал. Пахло шавухой и прокисшим пивом, под ногами шуршали газеты дачников. Миха смотрел ему в глаза, и мир остановился.
— Бля. Нет. Мы не будем трахаться на твоей детской кровати. — Миха замотал башкой.
Андрей пожал плечами.
— А зря. Хотя мама, наверное, не оценит…
Так что поехали к Михе на съемную хату. Тот там только спал, так что уюта было примерно на минус сорок из десяти, но как-то так похуй уже было.
Пока Миха кряхтел над замком (за месяцы тура удивительно, что ключи не посеял), Андрей обнял его сзади, оплел руками талию.
— Че прижался как бабка в очереди, — возмутился Миха.
— Молодой человек, быстрее, — своим фирменным голосом бабки ответил Андрей ему в ухо — пришлось, правда, немножко встать на цыпочки.
Миха как-то живо вздрогнул, и ключ наконец-то повернулся в замке.
Мечты Андрея начали сбываться с порога, потому что, стоило ему этот самый порог переступить, как Миха с размаху въебал его в дверь и пламенно засосал, вжимаясь всем телом. Не то чтобы Миха часто так делал, поэтому каждый раз был праздником. У Андрея от такого маневра простора для ответных вжиманий в Миху не осталось совсем, поэтому он просто притянул Миху за плечи пониже, к своей ватерлинии, прочесал лохматые волосы, опустил руки на бедра — и Миха почувствовал, как ему в бедро упирается бодрый стояк Андрея.
— Бабуль, — прорычал ему на ухо Миха, — ну хватит меня клюкой пихать, очередь от этого быстрее не двинется.
Андрей, до этого стонавший от охуенности происходящего, хотел было заржать, но сдержался и голосом бабки запустил ответочку:
— Я тебя щас этой клюкой по лбу охуярю. Ишь чего, молоко на губах не обсохло, а уже со старшими пререкается.
— Это не молоко, — заржал Миха, отстраняясь, и Андрей, пользуясь моментом, выскользнул из его объятий, стремительно рванул в комнату, схватил из шкафа первое попавшееся полотенце и влетел в ванную, закрывшись изнутри — все за те 30 секунд, что Миха валялся в прихожей, хохоча. Армейская подготовка. Даже воду успел включить и в ванну залезть, пока этот дебил пытался проржаться.
— Андрюх, ну, — отсмеявшийся Миха почувствовал наебку и постучал в дверь. — Ну кто так делает-то, бля?
— Отъебись, дай жопу помыть, — вежливо ответствовал Андрей.
— Сукаааааааа, — завыл Миха на весь двор и, судя по звукам, сполз по стене, обреченно сев на пол под дверью. Как собака, когда хозяин идет в туалет посрать, а ее с собой не берет. Но впускать его к себе Андрей не собирался. Ну, пока что. Потом можно будет и поводолействовать вдвоем. “Хотя, — задумался Андрей, — Миха же Лев, а кошки не любят воду…”
Немного посетовав, что сумку свою с собой в душ не ухватил и жопу смазать тут не получится, Андрей забил, сполоснулся, чуть больше внимания чем обычно уделив нижнему сектору, и вышел. Миха сидел рядом — и Андрей помахал рукой перед ним, выводя из ступора.
— Свободно, пиздуй давай.
Когда Миха, все еще в задумчивости, выплыл из душа, Андрей уже раскинулся на его холостяцкой койке.
— Нарисуй меня, как своих французских женщин.
“Титаник” они смотрели вместе еще в девяносто седьмом, купив билеты на гонорар с концерта. Миха тогда ему всю футболку прорыдал (потом, конечно, сделал вид, что этого не было и вообще он мужской мужик). Ах, молодость. Хорошо, что сейчас уже времена пошли не такие минорные (а скорее в до-мажоре).
— Бля, Андрюх, давай как-нибудь… ну может не щас…
Андрей встрепенулся, явно представив, что Миха щас может реально пойти за тетрадкой и сесть его рисовать, и раскинул руки — тот не кинулся к нему в объятия, но присел с краю.
— Ты че, — спросил у него Андрей, оглаживая плечо. — Передумал? Можем не сегодня…
— Повелся, — торжествующе заорал Миха в ответ и повалил Андрея на спину, забрался сверху.
Миха за время в душе успел немного подостыть (а его рвение несколько, хм, упасть), и его подло нагнали мысли (обычно он был быстрее, а тут успели, скакуны, блядь). Если бы они сразу с порога ринулись в процесс, было бы, пожалуй, легче, но тут у михиной половины мозговой клетки появилось время подумать, пока он вдумчиво натирал мочалкой жопу (и хуй).
Поэтому Андрея на кровать он повалить-то повалил, а дальше мысль обрывалась.
— Мих, — Андрей погладил его по спине. — Че ты загрузился опять? Хочешь стих расскажу, чтоб обстановку разрядить?
Миха представил перспективу.
— Опять про оторванные яйца? — спросил он. — Других-то у тебя нет.
— Ну почему, — обиделся Андрей. — Хочешь про то, как хуй в горшок упал? Или в горшка…
Слушать шутки Андрея резко стало уже совсем невыносимо, так что Миха, чтобы хоть как-то его заткнуть, накрыл его губы своими — и, все, программа запустилась обратно и начала работать уже бесперебойно.
Целовались они долго и вдумчиво — Миха вылизывал Андрею рот, пока тот цеплялся за его спину, иногда впиваясь так, что, наверное, и синяки останутся. Потом Андрей чуть ли не за шкирку оторвал Миху от себя и строго сказал:
— Миха.
— Ну Андрюшенька, — возмутился Миха, но как-то без настоящего праведного гнева.
Он напоследок лизнул Андрея в губы еще, потом в ухо и, не удержавшись, засунул язык в серьгу. Потом спустился ниже, выцеловывая мощный андреевский грудак и живот (на ощупь мягонький, но Миха уже тыкал туда пальцем и знал, что под любовью к пиву в Андрее скрывается нормальный такой пресс). Дошел до члена, лизнул его тоже, накрыл губами головку (опять порадовался, что микрофон так удобно довыбил ему зубы, кто знал, что пригодится на пидорском пути).
— Смазка, — простонал Андрей откуда-то сверху и похлопал рукой рядом.
Миха пока отрываться от дела не стал и, придерживая член рукой, пропустил глубже в рот. На пробу как-то так двинул мягким небом, что Андрей опять застонал и вцепился ему в шевелюру, потянул с силой. Потом еще сильнее.
— Смазка, — еще раз повторил Андрей, настойчивей. И на этот раз Миха его услышал. Выпустил член изо рта, нашел бутылочку, выдавил на пальцы — и потер, разогревая прохладную хуету. Андрей тем временем запихнул под жопу подушку (михину любимую, блядь), и скомандовал:
— А теперь обратно.
— Хуятно, — ответил Миха. Подумал, что подушку ему ради любви не жалко. В конце концов, он для Андрюхи не пожалел даже любимую футболку. С Misfits.
Снова взял член Андрея в рот — и на этот раз провел смазанными пальцами ниже, от чувствительного места за мошонкой до дырки, покружил вокруг и, одновременно пропуская член глубже, толкнулся пальцем внутрь. Тот так тесно сжимался вокруг, так жарко — и с одной стороны стало опять немного стремно в живого человека хуем тыкать, а с другой, да похуй, если что, Андрюха скажет. Разберутся.
Миха еще подвигал пальцем, проваливаясь глубже, покружил вторым — и Андрей подавался ему навстречу, и в итоге пришлось прервать отсос, а то как-то Миха оказался человеком однозадачным. Он поцеловал Андрея куда-то в бедро, и, добавив второй уже полностью, согнул пальцы на пробу. Очень хотелось сразу нащупать эту простату ебучую (азарт исследователя), Миха провернул руку еще — и да, блядь, наконец-то. Андрея под ним аж подкинуло.
— Третий давай, — велел тот.
— Ебать ты князь конечно, — фыркнул Миха. — Как скажете, ваше величество…
Пришлось добавить смазки, но и с третьим хорошо прошло.
Свое возбуждение уже давило на мозги, и когда Андрей опять как-то очень так душевно застонал и сжался вокруг пальцев, что это отдалось прямо в яйца, Миха спросил:
— Ну че?
— Погнали, — решительно кивнул Андрюха.
Миха встал на колени между его раздвинутых ног, и Андрюха потянулся к нему, восторженно выдохнул, обхватил пальцами михин член.
— Ну ебать ты гигант, конечно, — сжал плотнее.
Видимо, вероятность дубины в очко его все еще вдохновляла. Ну, не Михе судить.
— Сам хочешь? — деловито спросил Миха. Подумал, конечно, что если Андрей еще так пальцы сожмет…
— Не, давай ты. Полежу тут, удовольствие пополучаю…
Он откинулся обратно — Миха потянулся за ним, снова поцеловать. Потом вернулся, добавил побольше смазки еще и аккуратно приставил головку ко входу.
— Мих, — окликнул его снова Андрей.
— Че?
— Гони.
— Жаль нет ружья, — заржал Миха.
Потом чмокнул Андрея куда-то в круглую коленку и погнал.
И — бля. Вот как Андрей вокруг пальцев сжимался, ощущалось охуенно, но сейчас — бля. И плотно, и жарко, и как он тянулся навстречу, пытаясь насадиться. Андрей закинул ему ногу на талию, притиснул ближе, но Миха застыл, давая Андрею время обвыкнуться. Тот выдыхал — медленно, плавно, а потом требовательно пнул Миху пяткой по спине, и тот вошел уже до конца.
— Ну че? — осторожно спросил Миха.
— Чувствую себя свиньей на вертеле, — весело ответил Андрей. — Заебись. И член твой, и ты. Давай.
И Миха начал двигаться — сначала медленно, очень медленно, потом, когда мышцы подрастянулись — все быстрее. В какой-то момент ударило: наконец-то они одно целое. Как всегда должны были. Как он всегда мечтал оказаться внутри андреевской башки, только вот… бля.
Он чуть изменил угол, когда наклонился к Андрею — его все хотелось целовать и целовать, и тот вдруг застонал — очень, очень громко. Тот вообще особо в койке не молчал, но щас…
— Да? — уточнил Миха. Разговор словно якорил его, не давая отъехать совсем уж.
— Беда, блядь.
И он постарался дальше продолжать уже под этим же углом. Андрей не зажимался и не стеснялся, и то стонал под ним, то выдыхал протяжно, и когда уже, ближе к своему оргазму, он вцепился зубами Михе в плечо, тот неожиданно для себя простонал сам — и кончил первым.
Еще и вынуть забыл, бля. Ну хорошо, Андрюха не девка.
Быстро обернул пальцы вокруг его члена и додрочил — потом лег на Андрюху, ткнувшись башкой в шею.
— Охуенно, — пробормотал ему куда-то в волосы.
Андрей закинул руку ему за спину.
— Пиздец вообще.
Эксперимент с жопоеблей был единогласно признан удачным.
Андрей перевернулся набок, мечтательно глядя сквозь окно на серое питерское небо.
Миха обнял сзади, крепко прижал его к груди, уткнулся носом куда-то в волосы.
— Андрюх, — тихо сказал он, немного похрипел, собираясь с силами, а потом наконец выдал, — я тебя люблю.
Языком любви Михи были обычные человеческие прикосновения — но, после сегодняшнего, степень прикосновений к Андрюхе и так была абсолютной. На втором месте шла самая любимая футболка с Misfits, на третьем — “Паника в селе”. Но петь как-то не хотелось (даже Миху ситуация не располагала к воплям про деда в трусах и ужасе), а футболка с Misfits, аккуратно (что крайне нетипично для Михи) сложенная, лежала на полке со святыми артефактами — томиком Лавкрафта, первым плакатом группы, собранием сочинений Кропоткина и бюстом Махно, и если бы Миха сейчас подорвался и притащил ее, как собака свой самый любимый мячик, было бы довольно тупо. Хотя Андрюхе бы понравилось, но отрываться от него сейчас не хотелось.
Из доступных вариантов оставалось сказать словами через рот.
— И я тебя, Мих, — тихо ответил Андрей.
Миха прижался к нему еще ближе, и Андрей фыркнул.
— Отодвинься, бля. А то мне утром опять твой утренний рассвет в жопу упрется.
Миха предсказуемо напел “утренний стояк”, и оба от души заржали.
— Хочу потом, чтобы ты меня, — настойчиво напомнил Миха, пока они оба не отрубились.
“Хотя я бы из тебя не вылезал, конечно”, — рассеянно додумал он. Чувства внутри дребезжали — то ли как хрустальные бокалы, то ли как струны на гитаре. То ли как.. да. Кажется, это была новая песня.
*
Утренний рассвет за окном предсказуемо наступил, утренний михин стояк предсказуемо поднялся и уперся Андрею в задницу, Андрей предсказуемо вздохнул, отпихнул Миху и поднялся с кровати. И понял, что болит жопа. Ощутимо так.
Миха тоже проснулся и, по недовольному лицу Андрюхи и его неловким движениям, всю правду про жопу понял тоже и переключился в режим “заботливый Горшок”, который в основном сводился к тому, что Миха не знал, что делать и как помочь, и беспомощно лупал глазами. Тут, правда, на удивление смог что-то полезное — нашарил где-то в недрах квартиры обезбол, откопал поебанный жизнью стакан и принес Андрею таблетку с водичкой.
— Да хули ты надо мной трясешься, — пробурчал Андрей, который должен был сохранять лицо мужицкого мужика. Но было приятно, че уж.
Миха смотрел на него преданными глазами. Пришлось засосать в благодарность.
Было время сеять камни и собирать, или как там. Время раздавать пиздов и получать в ответку. Время бухать и время оплачивать счет.
Возвращать старые долги, короч.
Возвращать долги лучшему другу и бас-гитаристу в виде ящиков с пивом опрометчиво договорились сегодня, о чем Андрей пожалел. Не очень горько — ходить мог, сидеть мог, но так, немного без удовольствия. И они пошли.
— Ерема! — орал под дверью Миха, колотя в нее ногой. — Татары!
Андрей поставил на пол ящик пива и закрыл лицо рукой.
Шурик открыл дверь довольно быстро, пока вместо татар на михин зов не сбежался весь подъезд и не выдал им татаро-монгольских пиздюлей.
— Принесли вот, — гаркнул Миха богатырским голосом и обвел рукой свои дары белокурому атаману.
Шурик скептически оглядел два ящика пива у своих ног.
— А еще три где?
— В пи… — Миха собирался снова завопить во всю мощь своих легких, но Андрей по привычке заткнул ему рот рукой.
Миха сегодня был, сука, крайне воодушевлен. Еще бы, раздраженно подумал Андрей, у которого болела жопа.
— Четыре, Шур, — вздохнул он. — За Реника еще. С Ницше.
Балу ехидно заулыбался до ушей.
— Да вы не стойте, — он сделал приглашающий жест, и Миха уже было сделал шаг вперед, — а вы двое пиздуйте за остальными, раньше пойдете, раньше вернетесь.
Андрей было повелся и тоже почти шагнул в коридор, но Шурик не их, а пиво в дом приглашал.
Когда волхвы наконец донесли свои дары и водрузили у стены, Андрей потянулся было за бутылкой, но Шурик молниеносно шлепнул его по руке.
— А это мое, — и противно заулыбался.
— Жадина, — обиженно пробасил Миха. — Для лучших друзей-то, е-мое…
— Я этих друзей от Реника защищал, ценой своей кукухи, — гордо ответил Шурик.
— Вот ты пидорас, — огрызнулся было Миха, но тут же сам заметил несостыковку и гоготнул.
Андрей вздохнул. Он сегодня был как-то до обидного покладист.
— Мих, да пошли сходим. Пожрать заодно что-нибудь возьмем, у него полюбас шаром покати.
— Я схожу, — резво согласился Миха. — А ты отдохни пока тут.
Андрей развернулся было, чтобы пойти за ним, но Миха неумолимо, но осторожно толкнул его на диван.
Ебать спасибо нахуй, подумал Андрей, пытаясь с комфортом устроиться. Молодец, Миха. Смотри, Шурик, с порога, как Андрюха тут на двух полужопиях разом усидеть не может и на диване ерзает. С другой стороны, еще большим палевом было бы стоять весь вечер.
— Че это он такой ебать заботливый сегодня? — задумчиво спросил Шурик, а потом перевел свой всевидящий взор на Андрея. — А ты чет на диване ерзаешь, — он прищурился, — знаешь вот, как будто, — ехидно улыбнулся, — как будто, — улыбнулся еще ехиднее, — как будто жопа болит.
Андрей посмотрел сарказму и неминуемым дружеским подъебкам в глаза.
— Жопа болит, — уверенно ответил он.
Казалось, улыбнуться ехиднее невозможно, но Шурик мог и не такое.
— А че болит?
— Приседал, — все так же уверенно ответил Андрей.
— На что? — подвигал бровями Шурик.
Андрей не выдержал и отвернулся.
Шурик шлепнулся рядом на диван, закинул ему руку на плечо и заинтересованно спросил:
— И как?
Каком кверху, хотел было ответить Андрей, но звучало бы как-то двусмысленно.
— Ну так, — с одной стороны, было пиздец неловко рассказывать, а с другой — Шурик все-таки был лучшим другом. Да и все равно бы не отъебался, — сначала больно вроде, потом заебись.
Шурик задумчиво хмыкнул.
— Так у него же там это, ну, дохуя! — сам гыгыкнул над каламбуром, — Понятно тогда, почему жопа болит. Ну, а как вообще, там?..
— Шур, — прервал Андрей, — если так интересно, иди с Реником проверяй.
Шурик замолчал было, а потом задумчиво сказал:
— Не. У Реника размер не тот.
Миха вернулся быстро, натащив еще съедобных подношений белокурому божеству и пива (себе и своему персональному божеству с больной жопой).
— Пельменей купил, — пропыхтел он, вваливаясь в комнату — бежал, что ли? — и хлеба там с хуйней всякой, на бутеры. И пиваса.
В надежде, что уж едой коварный Балу поделится — пельмени-то ему за Реника не обещали.
Балу и Андрей посмотрели на него, Миха посмотрел на них, их взгляды скрестились.
У Михи с распознаванием человеческих эмоций было плоховато — он мог считывать лишь самое пиздец очевидное, а его память удерживала только несколько типичных выражений Андрюхи. Со вчерашнего дня на самом почетном месте запечатлелось еще и “Андрюху ебут (он, Миха, ебет), и ему пиздец нравится”.
Но сейчас даже Миха все понял.
— Шур, ну бля, — как-то потерянно вздохнул он и уронил пакет — хорошо хоть в кресло, а не на пол, но бутылки и пельмени все равно обиженно звякнули.
— Да норм все, Гаврил, — Шурик похлопал по дивану, и Миха обиженно сел рядом. — Так и быть, Ренику не расскажу, а то он давно на Андрюху глаз положил, — и, ехидно хихикнув, добавил: — А то смотри, уведет, гитарный бог все-таки!
Миха и Андрей заржали хором и заорали “Что вам нужно, глупые созданья?”, а Балу издал родной звук болотной птицы и крепко обнял обоих.
