Глупый мальчик

Покинув Россию после ранения, он хотел было найти Хиджикату. Триумфальное возвращение, навязчивая идея. Покуда не понял, что почти что не может стрелять. И что призрак, стоящий над ним, теперь кроме голоса обрел вязкую плотность вытекшего глазного яблока. Молча, Огата смотрел на его сапоги, пока ехал в поезде в Токио. Из-под козырька украденной вместе с формой фуражки, он видел, как призрак, сидящий напротив, украдкой делает пальцами перебор по согнутому колену и его ногти легонько царапают ткань. Огата, с силой зажмуриваясь, надавил на повязку основанием ладони. Головные боли его теперь посещали не менее часто. Он лишь хотел убедиться… И был уверен, что помнит все правильно: после убийства генерал-лейтенанта, Цуруми как бы невзначай ему сообщил, что они там вдвоем. На кладбище офицеров, под одним камнем. «Отец и сын» — сказал он, «протопав» пальцами вверх у него по плечу. Огата оттянул рукава, в задумчивости взирая на постамент. Теперь одно из имен было сбито. Его там не было — эта мысль в какой-то мере заставляла его усомниться в собственном восприятии слов и вещей. Ююсаку там не было. Давно ли? Кладбищенский сторож не мог сказать точно. Огата махнул рукой рядом с ухом, будто бы отгоняя мошку. Где-то в том месте призрак показывал между губами два ряда жемчужных зубов, а его меч позвякивал в ножнах на поясе. Сторож сказал, что могилу еще раз вскрывали после после похорон генерал-лейтенанта, может быть, через полгода, и урну вывезли для перезахоронения вроде как в Кагошиме. Кто вывез? Ему казалось, он раньше видел ее на каком-то бромиде среди личных архивов Цуруми. Кажется, за пару лет до войны, генеральские жены — зверь неприметный, он не запомнил толком лица, да и какое значение это имело теперь… Призрак мерно стучал по колену сильными пальцами. Огата смотрел в окно поезда. Его мать. Сейчас ей должно было быть чуть за сорок, может быть, сорок пять. Ему повезло, что она не сменила фамилию, поэтому он сумел разузнать, что после смерти генерал-лейтенанта госпожа Ханазава Хиро вернулась в префектуру Сацума, где по известным сведениям родилась, и жила в станционном небольшом поселении под Кагошимой. Его не удивило, что ей было известно, кто он. Однако ославлен в ее глазах он был явно не теми заслугами, что он думал, потому что госпожа Ханазава приняла его с совершенным спокойствием и внимательностью. В его доме, в детстве, подобного официоза принято не было. Госпожа Ханазава расслабленно пододвинула ему блюдце с закуской и чашку саке, сказав, что давно уже не принимала гостей. Огата кивнул и поблагодарил ее, чувствуя утомленность дорогой, но неотрывно за ней наблюдая. Привычка — вторая натура, выверяемая годами. Ее руки не дрожали, когда наливали ему выпить, ее спина не сгибалась, когда она опускалась на колени перед очагом, — совсем не то, что он ожидал. Каждый жест и движение, даже ее взгляды, брошенные из-под ресниц, были выученными настолько, что сложно было понять, что из всего этого ее собственное. Быть может, и совсем ничего. Когда он сказал, что был на могиле генерал-лейтенанта Ханазавы, она склонила голову, выказывая любопытство. Расчитанный жест. Выражение ее лица, подернутого бесцветной вуалью скорби и порезиками морщин по обе стороны от безупречного носа, не изменилось. Этот нос был Огате до боли знаком, потому он продолжил. Нетрудно было предположить, что это была она. Кто еще мог? Госпожа Ханазава сдержанно улыбнулась, подливая ему саке. Не сумевшая из-за влияния мужа сохранить сына среди живых, ей оставалось лишь безразлично сыграть на поле, где хоть на что-то влияли лишь деньги, которых у нее было в избытке. Земля, их поместье почти в центре столицы, он слышал, ушли с молотка чуть ли не сразу же после смерти генерал-лейтенанта. Никаких слуг, никаких регалий — так выглядело очищение. И судя по ее виду сейчас, она не жалела о возвращении с сыном на их малую родину. Их, сказала она, — Огата вдруг осознал. «Он родился в этом доме». В отличие от младшего лейтенанта Който, Ююсаку никогда не бравировал сацумскими корнями, скрывал или не считал это важным для упоминания, не говоря уж о диалекте, которым, как госпожа Ханазава сказала, тот владел в совершенстве. Она сказала, что он никогда не хотел уезжать в Токио, — Огата заметил, как ее взгляд стал рассеянным. Образ Ююсаку, у которого были секреты, вдруг тронул его любопытство. Они снова выпили. Призрак молчал, поскрипывая сапогами у него за спиной. Кровавый шлейф из-под козырька фуражки шуршал как листья деревьев, растущих позади дома. Госпожа Ханазава провела рукой по собранным в узел на затылке волосам, сколотым невыразительной шпилькой. Ее кимоно и оби были черными, как вороньи глаза, или пустоты на их местах, если их выколоть. Не слишком изысканный вид, но достаточно ясный. Она была генеральской вдовой и предавалась здесь отрешению. Ее муж скончался при загадочных обстоятельствах. Ее сын был мертв, а ее пасынок — тем, кто убил их обоих, хотя она об этом вряд ли догадывалась. Словом, кому-то что-то доказывать ей не было смысла, так Огата подумал и расценил это как нечто очень разумное. Он решил сказать честно, чтобы посмотреть на реакцию: «Не думал, что младший лейтенант Ханазава родился на Кюсю». Госпожа Ханазава чинно сложила руки поверх коленей. Кончик каждого пальца на свою линию, что получается без усилий, если делаешь это всю жизнь. Заговорив с отмеренной долей любезности, она приподняла подбородок, что тоже привидилось очень знакомым: «А я не думала, что первенец моего мужа решит удостоить меня визитом. Я впервые вас вижу, но даже не зная, кто вы, я бы ни на мгновение не усомнилась.» Зря она это сказала. Ему не понравилось. Огата поставил пустую чашку на стол и ладонью прибрал скользнувшие на лоб волосы: «Я похож на свою мать.» Она с расчетливым пониманием кивнула его словам, прекрасно зная, что он искал ее не для посиделок за подобными разговорами, и поднялась на ноги, однако, все же позволив себе сказать: «Это так. Верите или нет, господин Огата, из нас двоих с вашим отцом, ваша мать всегда была намного интереснее мне, чем ему. Пойдемте, я провожу вас». Огата выждал, чтобы она набросила на себя хантен землистого цвета, и они вышли из дома. Даже не оборачиваясь, он знал, что призрак идет за ним, обоняя прогорклую от селитры и пороха мерзлую землю высоты двести три у себя за плечами. Шаг за шагом, он был на расстоянии вытянутой руки. Молча Огата оправил винтовку и поудобнее перехватил китель, который нес переброшенным через сгиб локтя. Кладбище было разбито в погожем месте. Где его еще не задевали непригодные для распашки поля, но и не тревожило громыханием поездов на железной дороге. Значит, он действительно был здесь, — Огату слегка покоробило слово «сынок», обращенное к могильному камню. Она убрала начавшие вянуть цветы, сжав их в горсти. «Хорошо, что вы приехали», — госпожа Ханазава к нему обернулась, — «он здесь совсем один», — и сделала шаг назад, уступая ему. Впрочем, у Огаты не было привычки молиться. Ремень винтовки, навешенной через плечо, пережал ему большой палец. Рядом была могила ее родителей или родственников, насколько он смог понять, когда она помолилась соседнему монументу, а затем обошла его кругом, снимая стебли вьюнка. Вероятно, в ней не было места. А может, жена генерала просто решила, что в состоянии позволить своему любимому сыну, герою войны, личное место упокоения, отделив таким образом ветку замужества от своих предков. Огата вновь посмотрел на могилу, — каменная плита, казалось ему, была теплой, нагретой солнцем, — и в самом деле почувствовал что-то вроде спокойствия и облегчения: Ююсаку был здесь и бродящая за ним попятам и стоящая за плечами проклятая сущность никогда не была им. Когда он собрался с ней попрощаться, Госпожа Ханазава уклончиво оповестила, что он пропустил последний поезд в Кагошиму на сегодня, и она может позволить ему остаться на ужин и провести ночь. Ююсаку лежал в могиле, — эта простая мысль взбила со дна его сердца бодрость. Оставив рюкзак и взяв только винтовку с патронами, Огата выскользнул в утро с задней стороны дома, сокрытый от чужих глаз. Днем у него была утка. Пять выстрелов. Госпожа Ханазава, приняв ее, в качестве платы за незапланированный ночлег, попросила, чтобы на завтра он не забыл взять с собой на охоту паек, который она для него приготовит. День перетек в следующий, вскоре сложившись в неделю, — его удивляло, что она не спешит отослать его куда бы то ни было. Может привычный в замужестве быт, в котором приходилось мириться с двумя солдатами в доме, отбил ей все любопытство, но она не задавала вопросов, откуда он появился у нее на пороге. И куда мог сойти с него в путь. Погруженной все это время в уединение ей могло быть отрадно соседство с живым человеком и свежая дичь на обеды и ужины, но в то же время они почти что не разговаривали. Смирная, скованная как полынья, госпожа Ханазава не выражала ему ничего по части его пребывания: ни недовольства, ни излишнего одобрения. По его личному ощущению, она вообще, совершенно никак не относилась к нему — и это было ново. В этом Огата видел нечто весьма любопытное для себя, ожидав совершенно иного с учетом того, что он был сыном любовницы ее мужа, о чем ей было известно. Всегда ли она вела себя так? Не чувствуя, а может быть, притворяясь? Он не знал. Или же прикосновение смерти сперва сыновьей, а затем мужниной так надавило ей на душу… «Кодзиро никогда бы не совершил этого без меня», — только однажды заметила она вслух, объедая вареную утиную ножку. Утку Огата снова принес ей сам после парочки выстрелов в молоко. Глаз все еще его подводил. — «Самоубийство не импульсивно. Ваши предки ведь самураи из Мито, я не права?». Огата взглянул на нее через ободок пиалы с бульоном. Госпожа Ханазава беззвучно втянула губами жир с пальцев и крюком подвела к себе повешенный над огнем чайник, убедившись, что он закипел. Сытый, Огата отставил пиалку, желая выпить вместе с ней чаю. Он стер пальцем разводы от супа с верхней губы, справа, слева, и подал ей свою чашку: «Мой дедушка был самураем, вы правы». «Мой тоже», — сказала она, бережно подвернула рукав своей вдовьей черной мофуку и налила им обоим по чашкам горячей воды, не пролив на татами ни капли. Она ни разу не говорила, что знает наверняка. А Огата, продолжая гостить в ее доме, не пытался удостовериться, не видя особого смысла расшатывать сам собой заведшийся между ними порядок. У него была комната и футон с одеялом, у нее были утки, и рябчики, и дикие голуби. Иногда кролики, если с птицей совсем не везло. Все добытое с четкой уверенностью, что ни одна живая душа не видела его уходящим или приходящим к ее порогу. В ответ госпожа Ханазава делала все, чтобы его пребывание было избавлено от тревог. Солдату вообще очень мало надо для собственного комфорта. Постиранное белье и рубашки, сухие носки, сон с крышей над головой, горячая пища — она много раз это делала для других, наверное, и для Ююсаку, когда он был в увольнительных дома. Словом, ей было не впервой, это чувствовалось. Это было приятно. Он не считал точно, сколько ночей прошло, прежде чем она заглянула к нему в первый раз. Это был ее дом, однако, в своей хозяйской манере, она бы сперва спросила с него разрешение. Но все было иначе. Зайдя босиком, переступая по половицам, она поставила неяркий светильник на пол либо страшась темноты, либо делая так, чтобы он сам на всякий случай не усомнился на утро в том, кем был взаправду его ночной посетитель. Разглядывая ее единственным глазом, Огата не шевелился, ожидая, что будет. Смотанный бинт, снятый с его головы перед сном, лежал подле футона. Госпожа Ханазава подошла с другой стороны, опустилась на оба колена, шурша подолом темно-коричневой хлопковой юкаты. Он спросил ее очень тихо, может что-то не так, может что-то ее напугало. В ответ — только покачивание головой, после чего, подсев к нему на футон чуть-чуть боком, она, отодвинув одним движением одеяло, переставила руку в упор через него. Часто он спал как и в чем придется, но голым исключительно никогда. Привычка замерзать ночью накрепко осталась с ним после войны, вот и сейчас под одеялом он лежал почти что одетый. Рубашка, кальсоны, разве что носков не было, днем он промочил их, когда ходил на охоту. Госпожу Ханазаву это совсем не смутило. Медленным длинным поглаживанием ее ладонь провела от его груди вниз, не давя на живот. Вверх, обвела его плечи. Снова вниз. Огата хмурился, оставаясь не в восторге от подобного действа, но в то же время не чувствуя очевидной угрозы. В этом случае он полагал, что моментально и без прикрас свернет ее утиную шею. Это он представлял, когда ее пальцы забрались с поглаживанием под его пояс, неглубоко, слегка надавив на низ его живота, обведя выступающие в подвздошье кости. Когда она расстегнула на его штанах пуговицы, он быстро сдавил в охапке ее запястье, предупреждая, но лишь слегка отсрочивая момент, когда ее ладонь накрыла его покойные гениталии, втиснулась промеж ног под мошонку. Это было слишком. Когда она чувствительно сжала его за член, он резко сел и той же рукой, которой вынес предупреждение, отрезвляюще щелкнул ей по щеке тыльной стороной пальцев. От неожиданности она чуть отпрянула, съежилась, недлинные волосы, свитые на конце в расслабленный узел соскользнули с ее плеча. Но хватка на нем не разжалась. Наоборот, когда госпожа Ханазава вновь подняла голову, моргнув немного рассеяно в попытке претерпеть боль, ее вторая рука резковато взяла его челюсть под подбородком. Огата замер, подгадывая наилучший момент, чтобы убить ее быстро. Большой палец обвел вверх-вниз идущий по щеке шрам, оправил бороду около его рта, надавил мягко на губы. Ее лицо было близко и в резких полутенях казалось моложе, но далеко не таким же очаровательным, каким могут похвастаться едва повзрослевшие гэйко. Мысли об этом и о ее шее отвлекали его от размеренных и чувствительных схватываний у него между ног и неясных разглядываний, но в конце концов, обведя его брови, госпожа Ханазава отбросила прочь свою руку с его лица, медленно, почти театрально прикрывая глаза и отворачиваясь. Отвергнутый или униженный, но точно совсем сбитый с толку, Огата не знал что и думать, воззрившись на ее голые пятки, когда она пересела спиной к нему, не переставая его ублажать с безропотностью, которой мог позавидовать кто угодно, кому приходилось хоть раз полировать ствольные части винтовок после боев. Пораскачивавшись в унисон этой мысли, он, вдруг подернувшись в копчике, с недоумением ощутил, что ее рука увлажнилась. Он молчал, пока она бережно прибрала, уложила его, застегнула на нем кальсоны на все пуговицы до пупка и пожелала спокойной ночи. С неловко стучащим от возбуждения сердцем Огата смотрел, как она поднялась над ним, взяла почти что погасший светильник и вышла из комнаты. Утром его ждала пара ведер нагретой воды для умываний, завтрак и сверток с рисовыми лепешками, если он вознамерится идти на охоту. И он пошел. На обед и на ужин они тихо глодали рябчика, и госпожа Ханазава не указывала ему на манеры. А ночью она пришла вновь — Огата видел как смазанное оранжевое пятно света колышется за бумажными перегородками седзи. Когда она заплыла, босая и недосягаемая с его футона, Огата приподнял голову и повернулся на бок, подразумевая отказ поощрять ее бессонные похождения, за что поплатился, будучи захваченным с тыла, когда она прилегла к нему поверх одеяла. Ее рука была мягкой, но сухой, как льняная рубашка, которой он часто вытирал лицо после бритья. Больше он так не делал, предпочитая лежать на спине, неподвижно, удерживая себя от излишнего напряжения в ягодицах, из-за чего эрекция наступала куда более сильная, чем обычно, по излиянии оставляя его крайне расхристанным и смущенным количеством семени промеж ее пальцев. Так повторялось теперь каждую ночь. И он мог бы сбежать. Но удушающая как седьмой пот телесность их ночных встреч сменялась прохладным и ненавязчивым, наклюнувшимся постоянством совместных приемов пищи в течение дня; тщательностью ее заботы, чтоб у него все было свежепостиранным и подлатанным; размеренностью его охоты, приносившей ему довольство собственными успехами в восстановлении восприятия движимых целей в пространстве. Богатая, но по всей видимости не избалованная вниманием, она всегда принимала то, что он приносил. И они ели исправно и очень сытно. И когда на него нашло что-то вроде принятия, в наступившей ночи она пересела через его бедра спиной к нему, спустила кимоно с плеч и осторожно, потому что он все еще был слишком мягким, протолкнула в себя, прижимая ладонью у основания. Огата резко дернулся, полуподскакивая. Она покачнулась на нем волнообразным движением. Слегка запрокинула голову. Опираясь на руки у себя за спиной Огата чуть задушился резкими выдохами, но затем — неловко опал на локти. Из-за слоев ткани вокруг, он не мог видеть, как там все выглядит, только чувствовать ее вес на себе и как раскачивание на его бедрах постепенно уходит все выше. Локти с предплечьями начали затекать от такой стойки и он лег на спину. Все это время он позволял себе упускать из виду факт, что в сотворении Ююсаку в том виде, в каком Огата отправил его на тот свет, эта женщина была виновна наравне с генерал-лейтенантом. Она была сумасшедшей или, как его мать, сошла с ума от произошедшего в одну ночь, резко, как по щелчку спускового крючка у виска… она была сумасшедшей… Как и его мать. И они обе — фрагменты поощрения собственной странной тяги генерал-лейтенанта Ханазавы Кодзиро, достояния его личной коллекции, женщины, заткнутые за его пояс как трофейные пистолеты, где каждый заряжен только одним патроном. Он чувствовал, как нехотя затвердел, пригретый внутри нее, но не шевелился. Его пальцы перебирали край футона, а мысли блуждали туда-сюда, перекатываясь от подсчета балок на потолке до неровной россыпи мелких родимых пятен вдоль ее позвоночника. Одна пуля, которую шесть долгих лет носила в себе его мать, ушла Ююсаку. Вторая… Огата стиснул до боли губы, выгибая шею назад. Слушая, как влажным шелестом кожи о кожу его ощущение своего тела в паху потеками и мазками размывается во что-то бесформенное. Как наваленное ему на живот траурное комоно. С полувыдохом-полустоном она сгорбилась, свесив голову, для упора схватив его за ноги над коленями. Опустилась пониже, чтобы не выскользнуло, и вновь мерно задвигалась, в стеснении мышц подтягивая его за собой, пока он не разлился, растерянный, разбухший в тепле, глубоко в ее лоно. Утром он ушел на охоту без завтрака, переступив через ждущий его паек. И вернулся в потемках, сердясь от голода и слишком долгой погони за птицей, оказавшейся какой-то излишне костлявой, то ли просто больной. И чья пуховая, разделенная выступающим килем грудка со свалявшимися от влаги перышками слишком напоминала ему о случившемся и вызывала не совсем те аппетиты, которые нужно. Побродив над своей хилой добычей, Огата пригладил волосы и коротко, нервно сжал себя через армейские брюки, оправляя ткань от натяжки, чтобы не натирала. Запыхавшийся и с промоченными ногами, он по возвращении долго отогревался в подогретой ему воде и не хотел никого видеть. Пределом его желаний было съесть чашку риса и поскорее лечь спать, упиваясь собственным недовольством. Он упорно держал глаза крепко закрытыми, когда госпожа Ханазава пришла к нему как обычно. Ее взволнованное дыхание тревожило его уши, он слышал легкий стук светильника об пол, затем шорох, когда туда же соскользнуло ее кимоно. Огата приоткрыл глаз и она, обнаженная, как подстреленная по-птичьему плюхнулась на живот рядом с ним, замирая и пряча лицо в ладони. Он повернул голову. Позвонок в основании ее шеи выступил будто от сожаления. Она была не так худа и осунута, как он помнил пару недель назад, причесана на ровный пробор частым гребнем. Огата тер лоб ладонью, щурясь от света и оттягивая назад ото лба свои волосы. Ощущал изгиб ее тела под своим боком и понимал, что нужно спровадить ее, отослать прочь ее от себя и не пускать больше. Твердо уверившись в этом желании он приподнялся у нее над загривком, сдергивая одеяло. Крепко взял за плечо, чтобы встряхнуть, вдруг почувствовав, как она подает ягодицами к его паху, прижимаясь волнующе, мягко, и минуя его намерения. Кряхтя от растущего негодования, он с нарочитой, но не истинной грубостью ощупал ее в межножии твердыми пальцами, надеясь спугнуть грозившим приличию дамы напором похабства, но не преуспел. Между ногами у нее было как надо, но хотелось бы перевернуть госпожу лицом вверх, чтобы донести уже мысль. Он даже пробился ладонью между футоном и ее боком для этого, но она подалась к нему снова. Надавливая на него, словно вкрадчивым голосом, чуть сильнее, чуть откровенее. И Огата, выдохнув через зубы, тихо откликнулся, толкнувшись украдкой через нательное туда, где его ждали, и ощущая, как стало легче. Далее он чуть сбивчиво расстегнул пуговицы, одернув белье на бедра, и навалился всем телом, схватившись с ней глубоко и недолго, но с достаточным рвением, чтобы остаться разгоряченными и ужасно подтекшими между ног. Огата немного погладил ее по спине, когда госпожа Ханазава тихонько от него встала. Она так и не оставалась с ним ночевать, всегда после соития неизменно прибирая его, желая спокойной ночи и уходя в свою комнату. Деля с ним постель, она порою была отстраненной и недоверчивой — в такие ночи близость выходила нескладной и его член опадал сразу же, как только он из нее выходил, оставляя ее молчаливой и неудовлетворенной. Жалкой… Как тонкие, но тяжелые нитки спермы, протянутые с его конца и уходящие промеж ее бедер. Но чаще все было лучше. Когда она приходила с намерением, спрятанным в месте, в котором хотела, чтобы он поискал очень тщательно. Взглядом, пальцами (языком она не любила), но лишь до поры, пока этого не станет мало. В такие ночи он ждал момента, когда ее рука ляжет к его затылку, немного почесывая, и с ее губ между стонами слетит «Хорошо», как будто никто не должен услышать. Он ждал поцелуя на сон грядущий в середину щеки или под бровью, когда она приобнимала его легко за оба плеча, укрывая и щекоча упавшими через плечо волосами. Он засыпал тогда очень быстро, а в течении дня привечал необремененные стыдом мысли о ее теле при неярком оранжевом свете, которые теперь вызывали волнение и приятную маяту. А почему нет… Ее бедра были теплыми, а груди под своим весом лежали не слишком низко. Огата подстреливал утку и ухмылялся, без усилий сдвигая затвор. Она была плотной, где нужно, — он стрелял снова, — с ивовыми руками и шеей. Красивой? Ююсаку у себя на лице раскрыл облагородил ее красоту куда лучше, чем ее собственный возраст. Овальные скулы, манера держать подбородок. В юности подобные типажи плохо запоминаются. От таких женщин не знаешь, чего ожидать, пока их обычные настроения не подвязывает к лицу морщинами, будь то излишняя беспокойность, плаксивость или склонность обо всем хмуриться. Хотел бы он знать, что она думает обо всем этом. Сходятся ли их мысли, думает ли она о нем схожим образом в течение дня, пока ждет, когда он вернется в свою постель, где новой ночью она снова сможет его изловить своим безыскусным силком. Силком для вальдшнеппа… По его ощущениям, прошло около года к тому моменту, когда он заметил, что ее мучает тошнота по утрам, и на вопрос что это с ней и не заболела ли она, госпожа Ханазава просто сказала, скромно и без издевки: «А это, милый, шутка мироздания». И прижала ладонь к нижнему краю своего черного оби. Как только он осознал в своей голове, что именно она сказала ему, он встал и ушел. Взвалил на спину свой армейский рюкзак, навесил винтовку за спину и зашагал прочь. Набросив капюшон плаща на голову, он прошел до железной дороги, и даже прошел немного вперед, по шпалам, выступающим с краю рельс. Он смотрел на лесные массивы вдали, а потом сошел в поле, подстрелил утку с первого раза и принес ей, сложив на веранду и не решаясь подняться. Выйдя на звук его неловких шагов по внутреннему двору, госпожа Ханазава, держась рукой за несущий упор, возвышалась над ним с недвижимым выражением на лице. С равнодушно приподнятыми, как у Ююсаку, бровями. Не отрывая взгляда от ее глаз, на которые так и хотелось навесить глубокую тень, Огата подвинул утиную тушку подближе к ее ногам. Она поджала пальцы в безукоризненно белых носочках-таби, но спустя пару мгновений, развернувшись чуть боком присела и приняла его дар словно бы вместе с его невысказанными извинениями. На ужин они ели утку, а потом Огата поглядывал издали, как госпожа Ханазава перебирает старые фотоальбомы. Она показала ему фотокарточку, на которой она была запечатлена с двухлетним Ююсаку, держащим ее за руку. Он не улыбался, его вторая рука прижималась к губам, голова смотрела совершенно в другую от камеры сторону. Огата взял карточку. Ему трудно было соотнести ребенка на фото с тем человеком, чей труп он наблюдал лежащим на склоне на высоте двести три. Повертев фотокарточку, но не найдя никаких надписей на обороте, он отдал ее обратно. Ююсаку напрашивался на эту пулю. Ребенок на фото вызывал лишь желание беззлобно спросить, что он там такое увидел. Вечером перед сном, ни слова не говоря о его выходке с почти совершенным побегом, госпожа Ханазава навестила его. Выскользнув из кимоно, прижалась к нему на футоне. Он потрогал и немного помял ее еще пока мягкий живот со следами хорошей и сытой жизни и прошлой обремененности. Потрогал пальцами ниже — все так же, и все же, все по-другому. Ему было даже интересно немного, как она вынашивала Ююсаку когда-то. Его появления ждали, вряд ли в том времени для нее было место беспечности или тем более подобному баловству, думал он, чувствуя как в ответ на свое любопытство она чуть подается к нему, обхватывая его пальцы во влажном «рукопожатии». Ему были там рады. Огата довольно фыркнул. Мысли об этом и о том, как, жестко и со знанием дела или наоборот смехотворно недолго телился над нею Кодзиро ради зачатия, делали его воспоминания о Ююсаку чуть более плотными, такими, чтобы его дурацкие мягкие щеки и волевой подбородок можно было ощупать руками. Нелепость и глупость его родителей в решении выпустить его в мир вдыхали смысл и жизнь в его милые безвольные кости. Госпожа Ханазава в этот раз не разворачивалась спиной. За своей же Огата вновь ощущал, как призрак дышит и скежещет во лбу раздробленными обломками костей черепа. Краем сознания ему думалось, что стоит быть благодарным, что тот не издает более провокационные звуки, которые могли бы заставить его обернуться. Она наверняка хотела мальчика. Хотела попытаться еще раз, какая мать не хотела бы, — Огата смутно подозревал, что если все сложится по-её, она даст их ребенку единственное известное имя. Он никогда не спрашивал ее напрямую. Однако, пытаясь нащупать в себе зерно сопротивления этому будущему, но с молчаливого разрешения порой прикладывая руку к ее постепенно натянувшейся на округлости коже, чувствовал, что это имя так или иначе первое лезет ему в мозги. Царапает, но при этом с какой-то доселе неизведанной для него нежностью сжимает его за сердце. Ююсаку… Призрак был не при чем. Ююсаку он навещал иногда, возвращаясь с охоты. И с каждым разом все сильней убеждался, что госпожа Ханазава правильно сделала, что его увезла. Что ему было лучше без праха отца, воздвигнутого над ним. Иногда Огата даже сидел отдыхал подле его плиты, не испытывая гнетущего вязкого чувства чужого присутствия между ними, как это было при жизни, когда знамя, казалось, все время было наброшено на его плечи. И ощущалось все так, будто они наконец разговаривают друг с другом, пусть и без слов. Ему легко дышалось и охотилось, госпожа Ханазава доставала из сундуков старые детские вещи, принадлежавшие ее сыну, — сорочки и распашонки. На могиле Ююсаку иногда появлялись сорванные цветы. Призрак в те месяцы почти не показывался. И госпожа Ханазава приходила к нему, все чаще теперь ложась на бок. Принимая его часто все так же повернувшись спиной, она позволяла себе с придыханием заводить назад руку, прижимая не знающие трудов мягкие пальцы вниз к его ягодицам, побуждая быть посмелее; или же вверх, трогая его в основании шеи, раскрываясь тем самым навстречу для его хватки на своих набухших грудях. Его ребенок в ее утробе Огату не смущал. И порой, испытывая предел ее ласковости, когда все-таки удавалось развернуть ее к себе передом, он думал о белесых разводах молозива на своих губах и не стыдился этого. В ответ же, будто неявно направляя его голову, госпожа Ханазава лишь поглаживала его волосы, шепча ему с нежной печальностью и благодарностью в голосе: «Глупый, ты, глупый мальчик...». Она была права, глупая женщина с едва слышным голосом и молочными грудями. Он совершил несусветную глупость, связавшись сперва с ее сыном, а затем с ней. Он совершил глупость — и Ююсаку лежал в могиле. Он совершил глупость… Ее колени опали в стороны, одна из ступней с шорохом соскользнула из упора. Когда все началось, она убедила его, что сама справится. Что во второй раз будет легче, но спустя почти двенадцать часов, прогресса не было. Огата попытался заставить ее сделать усилие, но только его ладонь прилипла к ее холодной от пота щеке, госпожа Ханазава дрогнула почерневшими до мутности глазами в его сторону, подняла руку и, с усилием сложив вместе два пальца, провела ему по рубашке горизонтальную черту под пупком. Огата взглянул на это. Как ее рука стекла на пол. Госпожа Ханазава кривовато ему улыбнулась, сощурив один глаз. А потом взвыла от новой потуги, пытаясь, пытаясь, и снова пытаясь. Упираясь ногами, цепляясь за его руку, она боролась. Но это было быстрее ее. Кровь продолжала прибывать, как вода в море, и еще сколько-то Огата слушал ее порывистое дыхание, предчувствуя, но не зная, как быть. Он мог бы увидеть в ослабевании ее попыток злой умысел, но вряд ли это было так. Она пыталась. Ради него или собственной памяти она подходила к краю и заглядывала за черту — ее желание разрешиться не вызывало у него сомнений, когда он заглядывал ей в лицо, перехватывал ее взгляд. Он видел, она не собиралась делать с ним все это намеренно. Но после еще двух потуг она перестала кричать. Он огляделся, но призрака нигде не было, ни поступи его сапогов, ни скрежета обломков костей в его лбу. Госпожа Ханазава дернулась телом от судороги, и Огата дернулся вместе с ней, ощущая сильнейшим образом, что они здесь только втроем. Он мог ощупать эту реальность и она была резче обычного: его глаза видели цвет, его уши слышали то, чего он не должен был различать. Когда он наконец положил руки ей на живот, в котором, казалось ему, еще чувствовалось, как сопротивляется их ребенок, она пискнула, как раздавленная под камнями, ее мышцы — он ощутил под ладонями — напряглись в последний раз… Вдыхая забившие нос знакомые с Порт-Артура миазмы агонии, Огата моргнул. Госпожа Ханазава еще дышала под ним. Ее грудь вздрагивала и опадала. Но ее губы высохли, как его собственные, а живой блеск в глазах уступил место плоской остеклянелости. Пока он в неявном порыве держал руками ее живот, как будто надеясь, что он отделится от ее тела, и одной его воли хватит, чтобы это остановить, Ханазавы Хиро не стало. Серая и мокрая, как утопленница, она осталась лежать, разлив между расставленных голых бедер зловонную реку смерти. Ее неподвижный живот выжидающе и одиноко возвышался над ее тельцем, вдруг ставшим каким-то жалким и съежившимся. Огата по-уставному сел на коленях, выпрямив спину и уперев кулаки в бедра. Густо впитавшийся в футон красный быстро чернел на воздухе. Он отдал найденные в ее доме деньги за кремацию и достойные похороны, несдержанно доплатив за отсуствие лишних вопросов. Не из-за себя даже, в больше мере ему не хотелось, чтобы все произошедшее свелось к слухам, что богатая вдовушка хорошо проводила свободное время, или что она потаскуха и что судьба ее наказала за прелюбодеяние. Его не тревожило бы подобное, будь там всего одни кости, но доброе имя госпожи Ханазавы было кому защитить и на том, и на этом свете, у его же ребенка среди живых был только он, а среди мертвых... ну, кого он еще мог попросить... Пусть так и не вернувшись на кладбище, а отправившись дальше вдоль железной дороги, он знал, что их прах, не разъединенный по понятным причинам, подхоронили в могилу к единственному Ханазаве на нем. Это было хорошо. Ююсаку, казалось ему, был бы рад, если бы у него вновь появилось, кого донимать своей добротой. Во всяком случае… даже неожиданно для себя Огате нравилось представлять их вместе: с его ребенком на руках Ююсаку виделся ему настолько земным, что он мог объять его в своих мыслях всего, до кончика каждого ногтя и изгиба белой и крепкой шеи, чтобы нести на ней разве что груз бесконечных ребеночьих обниманий. «Помаши ручкой, малыш!» — чуть вьющиеся локоны падали ему на глаза и его мать, избавленная от тяготы и усталости, прибирала ему их пальцами за уши, пока он смешливо наклонял голову к детскому личику для поцелуев, безобидный и ласковый, не отравленный гнилым, кровным армейским приспособленчеством, коим Кодзиро разъел его душу, как паука подсадив свою волю в запекшуюся пустоту. Ююсаку, ясноглазый и громкоголосый. Исцелившийся. С руками, достаточно сильными, чтобы всегда держать его первенца у себя на груди. Груди, созданной, чтобы впитывать тепло чужих тел, а не пули и предсмертные вопли. «Брат, смотри! Вот так мы здороваемся, да, малыш? Помаши ручкой своему папе. Вот так, "Здравствуй-здравствуй!"» Огата чувствовал крепнущее убеждение, что Ююсаку присмотрит за ними двумя до поры, и даже если на этой могильной плите, посвященной единственному Ханазаве, не будет упомянут один безымянный Огата, он будет с ними под ней. И пусть таким образом их семьи теперь навсегда останутся вместе.