put it straight

Хэйдзо замечает их совсем случайно, когда прогуливается по гавани в попытке прийти в себя после выпитого. Голова трещит и раскалывается, а опускающееся к водной глади солнце в стороны разъезжается. Оттого Сиканоин поначалу думает, что парочка, стоящая в метрах десяти от него, всего лишь галлюцинация, выдумка мозга, законсервированного в алкоголе. Однако, когда Казуха оборачивается и замечает его, подзывая к себе, Хэйдзо замирает на месте. Кровь застывает в жилах, конечности отказываются сдвигаться, а из головы все мысли пропадают. Возвращаются они в ещё большем, оглушающем и сбивающем с ног объеме, когда аметистовые глаза переводят свой взгляд на детектива. Задерживаются на нём, проходятся неспешно с ног до головы, а на лице его еле заметная брезгливость мелькает. Полностью оправданная, Хэйдзо согласен с этим, так как выглядит он максимально ужасно и устало от чувств, бурлящих у него внутри с того самого момента, однако всё равно неприятная, потому что исходит от него. От причины всех его бед. Вернее, одной конкретно. На неудавшийся отпуск он забил болт еще несколько дней назад, когда вымаливал у местного бармена шот за информацию о том, кто продукты со склада выносит — Хэйдзо успел стать завсегдатаем в этом баре, оставляя в нём добрую, если не всю, часть зарплаты в желании забыться. Сдвинуться с места приходится: Казуха голову склоняет, а в алых глазах вопросительные нотки начинают мелькать, испепеляя и задевая всё нутро, каждую клеточку тела. — Рад встрече, — не нагло врёт, а скорее недоговаривает, потому что Казуху он и правда рад встретить. Не было бы рядом с ним ещё ненужного балласта. — Мы тоже рады, — Казуха улыбается, мельком поглядывая на своего спутника, который, по ощущениям, пытается превратиться в каменную статую, желая избежать и этого разговора, и этой встречи. Хэйдзо его отчасти понимает. Взгляд как-то совершенно случайно опускается с лица Казухи ниже, туда, где становится видно переплетённые ладони. Хэйдзо в это мгновение забывает, как дышать, и взгляд поспешно отводит в сторону, к воде, будто бы ничего сейчас не произошло, будто бы он ничего не заметил. Всё ведь нормально. Его друг имеет полное право проводить время с тем, с кем хочет. Не с ним. — Хэйдзо? — обращается к нему Казуха как-то взволнованно, и Сиканоин хочет исчезнуть, провалиться сквозь землю. — Уже вечереет. Думаю, я пойду в свой номер, — предпринимает попытку сохранить лицо. Разворачивается быстро, даже взгляда не поднимает, желая сбежать отсюда как можно быстрее. Потому что не хочется мешаться; потому что собственное сердце на кусочки разрывается всё сильнее с каждой секундой, проведенной рядом. Да и алкоголь, честно говоря, на голову давит не меньше, превращая все испытываемые чувства в кашу. Хэйдзо делает один единственный, жалкий, быстрый шаг в сторону — к своему номеру и спасению, — как его останавливают. Останавливает рука Казухи, ухватившаяся за его запястье крепкой, стальной хваткой. Хэйдзо теряется. Хэйдзо моментально застывает на месте. Хэйдзо даже развернуться не может, чтобы попросить отпустить его. Хэйдзо не может взглянуть в лицо Казухе. — Хэйдзо, — Каэдехара сжимает его запястье ещё сильнее, хотя детективу казалось, что оно и так готово отвалиться в любую секунду, а потом делает шаг в его сторону. Сам. Первый. Останавливается совсем рядом, — может, где-то на расстоянии не до конца вытянутой руки, — и алым взглядом пилит опущенную голову. Хэйдзо просто не может поднять её. Он не готов. И он не понимает, что сейчас происходит. До его отплытия на родину остались грёбанные сутки, почему именно сейчас. — Ты выглядишь неважно, — начинает он издалека. Горькая усмешка лезет на лицо Сиканоина, и он поспешно кусает губы, надеясь, что за волосами этого не было видно. Однако ошибается. — Хэйдзо? У тебя всё в порядке? — очевидно, нет. Очевидно, они оба знают ответ на этот вопрос. — Да, — нагло врёт, на секунду встречаясь с алыми, обжигающими радужками. — Перепил, кажется, — предпринимает попытку потянуть руку в свою сторону, дабы освободиться от крепкой хватки, но его не отпускают. Продолжают буравить взволнованным и недовольным — видать, нахождение рядом с куклой повлияло — взглядом. — Это не похоже на тебя, — Хэйдзо согласен с ним отчасти. Не то чтобы раньше детектив пил меньше — стресс от работы сказывался — просто сейчас у него появилась более весомая и не терпящая отлагательств причина. Причина, из-за которой он изводится уже где-то неделю, ночуя в барах и гуляя по пустым улицам Сумеру, освещаемым первыми лучами солнца. — Наверное, плохо знаешь меня, — колкость срывается с губ необдуманно, пылает обидой, от которой сердце кровоточит. Алкоголь на него дурно влияет. Казуха на него плохо влияет. Каэдехара поражённо замолкает на несколько минут. Хэйдзо надеется, что еще минута и его отпустят. Он ходит по чертовски тонкому льду, находясь сейчас рядом с Казухой. Он боится поступить опрометчиво и на эмоциях, окончательно разрушить между ними шатающуюся, но связь — многолетнюю дружбу. — Что с тобой происходит? — Хэйдзо не выдерживает и закатывает глаза. Казуха такой Казуха. Будучи окрылённым своей влюбленностью, он совсем не замечает или не хочет понимать его чувств. Плакать или смеяться — Сиканоин не знает. Зато знает, что сейчас ему лучше уйти, а завтра вернуться в Инадзуму, забыв всё происходящее здесь, как страшный сон. И да, он понимает, что этого у него сделать не получится. — Зачем ты так жестоко поступаешь с собой? Казуха пытается призвать его к благоразумию. Казуха пытается исправить свои ошибки и позаботиться, однако уже слишком поздно. Не Хэйдзо с собой жестоко поступает, упиваясь своими чувствами и убиваясь из-за них же, а Казуха. Казуха чертовски жестоко с ним поступает. Сейчас, потому что пытается залезть к нему в душу. Еще и при постороннем, — Хэйдзо чувствует его взгляд спиной, — «человеке». А до этого потому, что… Выбрал не его. Хэйдзо буквально в лепёшку расшибся вместе со старшим Камисато, который учтиво помогал и предоставлял некоторую необходимую информацию не по доброте душевной, а, скорее, из-за желания самому узнать, что же конкретно спровоцировало шаткое положение их клана в прошлом, и всё ради Казухи. Ради того, чтобы выяснить, кто такой Куникудзуши и зачем он разрушил некоторые из школ, входящих в Райдэн Гокадэн, а у клана Каэдехара и вовсе подменил чертёж. Хэйдзо, признаться, изначально согласился помочь, потому что Казуха обратился именно к нему. Это казалось божьим благословением — человек, по которому он неровно дышит и ночами своими мыслями о нём упивается, просит помощи именно у Сиканоина Хэйдзо. Конечно, роль сыграла многолетняя дружба и взаимопомощь в некоторых раннее раскрытых делах, однако сам факт того, что ему доверили что-то настолько личное и драгоценное, как попытка разобраться в истории клана, сносил ему крышу. Хэйдзо был рад. Чертовски рад. И потому, что Казуха был рядом с ним чаще и потому, что загадка оказалась со звёздочкой. Да такой, что руки дрожали от желания поскорее всё это распутать и выйти хоть на какую-то кривую дорожку, ведущую к разгадке. Бессонные ночи, вечера, проведённые в архивах и библиотеках, расспросы бесконечного количества людей, которые хотя бы краем уха слышали об уничтожении Райдэн Гокадэн — всё это стало некой рутинной романтикой для Хэйдзо и его верного, вовлеченного во все процессы помощника Казухи. Из них вышел прекрасный дуэт, дополняющий друг друга в разных мелочах. Работать с Казухой было приятно, а его чуткость поражала из раза в раз. И каким бы сложным не казалось это дело, особенно, когда все вокруг твердили, что не добьются они ответа и лучше бы всё бросить, как есть, они упорно продолжали искать зацепки дальше. Однажды даже в сёгунатский архив пробрались, не без помощи вышестоящего Камисато, конечно же. Дрожали они тогда от каждого шороха, оглядываясь по сторонам. Отчаяние забиралось в душу всё сильнее с каждым прочитанным свитком, пока вовсе не застряло в глотке, вынуждая душиться рвущимся наружу кашлем. У Хэйдзо глаза почти из орбит выкатились, когда они нашли информацию о том, кто на самом деле правил Инадзумой. И что сидящая там кукла вовсе не первый и сразу же удачный экземпляр. Тогда же пазл в голове начал складываться. А Бэй Доу на хвосте Алькора принесла одновременно отличную и пугающую новость — Предвестник в Сумеру. Тот, кто, предположительно, им как раз и был нужен. Все следующие дни они изводились пуще прежнего. Дорога до Сумеру была крайне долгой, а мыслей в головах обоих хватало с головой и до этого. Хэйдзо желал как можно скорее лицезреть причину упадка клана Каэдехара, убедиться в том, что он прав. Казуха же… Будто бы боялся этого. Сомнения мелькали в его уставших глазах, пока он натянуто улыбался Бэй Доу. Они подобрались так близко — до правды оставалась одна лишь протянутая рука и несколько долгих ночей в морском странствии. В течение которого Казуха жался к груди Хэйдзо так, будто бы он его последнее спасение, будто бы нет кого-то ближе — во всех смыслах — для него. Постоянный стресс, длившийся добрые несколько месяцев, вылился в то, что Казуха нуждался в том, чтобы отвлечься. Смена обстановки, вопреки положительному настрою, повлияла на него ещё хуже. И Хэйдзо не мог спокойно смотреть на друга в таком состоянии, крепко обнимая его в ответ и засыпая с ним в одной постели. К подобному они привыкли давно, хоть и случалось это редко, только вот… Когда Казуха стал как-то странно поглядывать на него, Сиканоин старался не обращать внимания. Но когда алые радужки всё чаще стали неоднозначно скользить по его губам и телу… Хэйдзо не винил ни в чём друга, прекрасно понимая его. Возможно, в самых далёких и скрытых мыслях он был даже удивлен, что подобного не произошло намного раньше. Хэйдзо бесконечно надеялся, что Казуха не заметит и не поймёт, почему он так легко согласился с ним переспать и почему так остервенело и страстно целовал в ответ. Детектив сходил с ума от всего происходящего в тот момент: Казуха был как никогда близко и временно, но принадлежал и уделял всё своё драгоценное, щепетильное внимание только ему. От этого не могла не съехать крыша, но Хэйдзо упорно пытался держать в своей голове одну единственную мысль — «это временно, это необходимость». Он понимал, что этот секс ничего не значит для них, но пытался запомнить всё, прекрасно осознавая, как потом будет плохо. Однако в тот момент было хорошо, чертовски хорошо. Хэйдзо плавился под самурайскими пальцами, откликаясь на любое прикосновение к себе. Упивался временной вседозволенностью, оставляя на шее и груди Казухи засосы, ухмыляясь, когда тот делал тоже самое в ответ. Он по этим меткам, оставшимся после бурной ночи, потом проводил пальцами чуть ли не каждую секунду, напоминая себе о том, что это не было его минутным помешательством или сном. Оттого было прискорбно наблюдать за тем, как они медленно исчезали с его тела, не обещая туда когда-либо вновь вернуться. Хэйдзо был рад мысли о том, что всего на небольшой промежуток времени смог быть любимым Казухой. Пусть и не по-настоящему. Но обмануться было легко, особенно потому, что на утро самурай был взволнован его состоянием. Об этой ночи они, конечно же, больше не вспоминали. И не то, чтобы это было табу — у них просто не было на это времени. Оказавшись в Сумеру, всё стало ещё сложнее. Где искать Предвестника? Хотя, нет, надо было ставить вопрос попроще: как им добраться до главного города в условиях тщательного скрываемого, но хаоса? Казуха, вроде только немного пришедший в себя, вновь стал волноваться: боялся не успеть. Хэйдзо старался брать всё на себя, и тащил их буквально напролом, лишь изредка останавливаясь, чтобы узнать, где они, да переночевать. Опять-таки, в одной постели и в обнимку. За считанные дни до долгожданной встречи они начали всё больше и больше сближаться, и Хэйдзо трактовал это по-своему. Надеялся, что… Казуха будет с ним. Глупо, наивно и по-детски, но как тут не обмануться, когда всё это исходило от самого Казухи, без вмешательства Хэйдзо. Каэдехара тянулся к нему, и он был рад. Безмерно. Надеялся поскорее разобраться с Куникудзуши и вернутся вместе с Казухой домой. Но его планы, конечно же, поломались, рухнули всего за одну секунду с громким шелестом, как карточный домик. Хэйдзо был в шоке. Хэйдзо не понимал, ни черта не понимал. Этот Куникудзуши действительно оказался Предвестником, действительно был виновен в том, что случилось с Райдэн Гокадэн и Ватацуми, но Казуха?.. Сердце Хэйдзо будто бы остановилось, замерло в том самом моменте, когда он понял, что Казуха влюбляется. И не в него вовсе, а в… Того, кто не был этого достоен, по скромному мнению детектива, конечно же. Было больно. Кошки скребли горло, а в сердце забивался огромный, острющий гвоздь каждый раз, когда он видел Казуху. Радостного, улыбающегося Казуху, без умолку рассказывающего что-то Куникудзуши, а не ему; Казуху, который проводил целые дни, встречая рассветы и провожая закаты рядом с Куникудзуши, а не Хэйдзо; Казуху, который влюблённо смотрел на Куникудзуши, а не на того, кто ему помог и был рядом в один из самых тяжелых моментов жизни. Хэйдзо не знал, как пережить все эти чувства, разрывающие его изнутри, а потому в один вечер тупо засел в баре. Легче, честно говоря, от алкоголя лучше совсем не становилось. Хэйдзо бы сказал, что чувства одновременно притуплялись и обострялись. И чтобы не ныться первому встречному о разбитом сердце, он заговаривал всяких алкоголиков, стараясь выкинуть из головы алые глаза и его искреннюю улыбку. Иногда это получалось сделать легко, а иногда… Хэйдзо забивался в самый тёмный уголок своего номера и рыдал, высказывал окружающим его стенам и пустоте всё, что было у него на душе. Хреново, временно, но помогало. И лучшее, что он мог сделать — это уехать обратно в Инадзуму, да забыться в работе. Вот только была одна загвоздочка, заключающаяся в том, что до этой возможности нужно было дожить. Ещё одну грёбанную неделю. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. «Видимо, так и спиваются», — думал Хэйдзо, сидя в том же самом баре. Влитый внутрь алкоголь слегка расслаблял, позволяя мыслям отойти на второй план и создавать шум на фоне. Он вслушивался в тихую музыку, треск печи и разговоры людей, принюхивался к каждому запаху. Этот бар успел стать почти что вторым домом. Потому что эти стены видели его слезы, потому что в них же он понял, что сам виноват в произошедшем. Он мог не позволять Казухе касаться его, мог не позволять подбираться настолько близко, но… Те драгоценные минуты, проведенные вместе, одновременно стоили того, что он сейчас чувствует, и нет, потому что Куникудзуши получал всё это безвозмездно и без разрывающегося на части сердца. У него этого сердца, как Хэйдзо понял по обрывкам фраз, и вовсе не было. И это не могло не вызывать саркастическую улыбку. Хоть в чём-то он был лучше. Так Хэйдзо и провёл эту долгую, буквально вечностью тянущуюся неделю в компании алкоголя, разбитого сердца да попыток не свихнуться. Почти провёл. Казуха решил вмешаться в самый последний и неподходящий момент. Даже здесь умудрился разрушить его планы. — Это ты, — негодование и злость за неосознанно разбитое сердце медленно начинали скапливаться на самых кончиках пальцев. Хэйдзо до крови прикусил губу, отворачиваясь в противоположную от Казухи сторону. Подняв взгляд на наполовину опустившееся солнце, он горько выдыхает, пытаясь сдержать слёзы. Только истерики сейчас не хватало. Казуха, стоящий рядом с ним, в неверии отшатывается от него, будто бы ему в лицо прилетела пощёчина. Чертовски болезненная. Он молчит несколько долгих минут, всматривается в осунувшуюся фигуру Хэйдзо и не знает, что ему говорить. — Что? — Хэйдзо вновь горько ухмыляется. Всё происходящее нужно закончить прямо здесь и сейчас, потому что Сиканоин так и норовит с головой провалиться в пучину своих чувств, высказав всё накопившееся за неделю, но реакция Казухи так веселит. — Ты жестоко поступаешь со мной, — кривая ухмылка расползается по лицу, когда он оборачивается к своему другу. Лицо Казухи остаётся невозмутимым, однако алые глаза выдают весь тот ужас, волнение и непонимание происходящего, чем Хэйдзо упивается. — Это всё из-за тебя, — детектив игнорирует здравый смысл, игнорирует тот факт, что идёт сейчас на поводу у своих чувств. Хэйдзо делает шаг в сторону замершего Казухи. Хэйдзо тычет пальцем ему в грудь, уже и не желая, чтобы его отпустили. — Потому хватит строить из себя заботливого друга, когда всё это происходит из-за тебя. Хризолитовые глаза пылают от чувств, бушующих внутри. Всё это время ему так сильно хотелось высказаться, хотелось быть услышанным, хотелось просто отпустить всю эту ситуацию и чувства, но у него не получалось. Хэйдзо был один. И Хэйдзо буквально мечтал поскорее уехать отсюда, ничего не сказав Казухе. Ему было противно от мысли о том, что Каэдехара начнёт его жалеть или извиняться за те свои поступки. Ведь он в них не был виноват. Хэйдзо сознательно поверил в то, что Казуха может его полюбить, и Хэйдзо сознательно обманулся всеми теми их взаимодействиями и поспешно вспыхнувшими чувствами. Хэйдзо понимал, что не нужен Казухе рядом уже тогда. Просто принимать не хотел, за что поплатился. — Хэйдзо, прошу, я искренне не понимаю, что с тобой происходит, — Сиканоин убирает руку от чужой груди, опуская её вниз и сжимая в кулак. Хэйдзо верит словам Казухи, но не хочет объяснять. Это слишком сложно. Это слишком лишнее. Если он промолчит, всем будет лучше. Казуха сможет построить нормальные, адекватные и — главное — нужные ему самому отношения вместе с… — Не трогай его, — вмешивается в подобие диалога Куникудзуши. И не понятно к кому конкретно он обращается — к Казухе, Хэйдзо или им обоим одновременно. По всему телу мгновенно проносится волна раздражения и Хэйдзо глаза закатывает, цыкая. — Подслушивать не хорошо знаешь ли, — Сиканоин бросает на куклу пренебрежительный взгляд, встречаясь с почти таким же. Единственное, что различается — отсутствие ещё каких-либо эмоций в лазурных глазах. — Кажется, именно ты влез в нашу прогулку, а теперь ис- — Дзуши, хватит, — Казуха смотрит на него серьёзно и строго, а Хэйдзо задыхается, умирает мгновенно, будто бы от пули, прилетевшей в самое сердце. И пуля эта — сокращение чужого имени, сорвавшееся с губ наверняка случайно и неосознанно, но от этого не менее болезненно. — Вот именно, что хватит! — взрывается Хэйдзо. — Заткнитесь вы оба! — Казуха, испугавшись внезапного крика, выпускает запястье Сиканоина из своей хватки, а потому он мгновенно всплёскивает руками и злобно смотрит на причины его страданий поочерёдно. — Хватит отравлять мою жизнь. Хватит лезть туда, куда я не просил. Хватит, чёрт возьми, маячить перед моими глазами! Хэйдзо чувствует, как весь он дрожит. Горло саднит, болезненно сжимается и пульсирует от невысказанных слов. Ему хочется ещё-ещё-ещё, но он не может себе этого позволить. Если он сейчас откроет рот — расплачется, как какой-то слабак. Шмыгнув носом, Хэйдзо отворачивается. Наверное, сейчас самый подходящий момент, чтобы, наконец, уйти отсюда восвояси. Забыть этот город, это путешествие, разгаданную загадку и закрытое дело. Забыть свои чувства и Казуху. — Я не… — останавливает Хэйдзо дрожащий голос Казухи. Он оборачивается, рассматривает в кленовых глазах скопившиеся слёзы и не знает, что, собственно, делать дальше. Вот вроде бы он и не должен успокаивать его, ведь именно Каэдехара довёл его до такого состояния, а вроде бы совесть и скручивающая нутро привязанность бьёт набатом, буквально крича в голове о том, что он должен помочь и успокоить. Сделать то, чего не получил сам до этого. — Какой же ты придурок, — Хэйдзо переводит злобный взгляд на Куникудзуши, и раскрывает рот в желании послать его в ответ куда подальше, но замирает. Встаёт, как вкопанный. Куникудзуши обращается не к нему, а к Казухе. — Ты правда не понимаешь, почему он так себя ведёт? — спрашивает с издёвкой и хмурится, складывая руки на груди. В ответ Казуха лишь качает головой. А всё, что в этот момент может делать Хэйдзо — это поочередно смотреть на них обоих. Он определённо не понимает, почему Куникудзуши решил влезть в этот разговор, но услышать его мысли отчего-то невыносимо хочется. Да и момент для того, чтобы уйти уже, честно говоря, упущен. — Он влюблён в тебя, чёрт возьми, — Куникудзуши не просто озвучивает напряжением витающий в воздухе факт, он будто бы крест на жизни Хэйдзо ставит. Огромный и красный. Хэйдзо задыхается и отшатывается, срывается с места моментально. И ему плевать на реакцию Казухи. Он не хочет знать, как он отреагировал на услышанное и что почувствовал. Хэйдзо бежит в непонятном ему направлении, петляет по бесконечным улочкам Сумеру, пытаясь найти среди них невесть что. Возможно, своё спасение или погибель. Дыхание сбилось ещё в самом начале бега, и лёгкие буквально скручивает от недостатка кислорода. Потому что бегать и одновременно с этим плакать — определенно, хреновая идея, которую он проигнорировал. Оказавшись в какой-то глуши, Хэйдзо останавливается. Опирается спиной на каменную стену забора, и тупо скатывается по ней, пока не плюхается на землю. Всё перед глазами расплывается от слёз, горло сковывают спазмы, а сердце бешено бьётся об грудную клетку. Чёрт-чёрт-чёрт. Всё вышло из-под контроля, всё рухнуло в самый последний момент — в ночь перед его отъездом. Он держался так долго, топил в себе все эти чувства, чтобы грёбанная кукла смогла так легко прочитать его? Это бесило и выводило из себя, пока всё, что он мог делать — это плакать в полнейшей тишине и одиночестве. Снова. Опять. Всегда. ~~~ На борт Хэйдзо ступает перед самым отплытием: тянул резину до последнего, панически боясь того, что Казуха может захотеть попрощаться с ним и извиниться за вчерашнее, за свои чувства, которыми обманулся детектив. Сиканоин за ночь так и не смог сомкнуть глаз. И не потому, что не хотел, а потому что не было возможности. Возвращаться в номер было опасно — Казуха знал, где он находится и мог караулить его там. Поэтому Хэйдзо всю ночь шатался по улицам Сумеру, провожая заплаканными и опухшими глазами каждого встречающегося на его пути человека. Рассматривал их лица и гадал, какая же у них сложилась жизнь — хорошая или плохая. Вернулся он в номер утром, предварительно осмотрев весь район на признак нахождения там Казухи. Убедившись, что его нигде нет — он преспокойно собрал все свои немногочисленные вещи и даже забылся на какое-то мгновение. Однако, когда под руки стали попадаться вещи, связанные с Казухой, он громко чертыхнулся и до боли искусал свои губы в попытке не проронить ни слезинки. Удивительно, что у него вообще ещё были силы на то, чтобы плакать, потому что Хэйдзо казалось, что все его чувства остались там — в сумерском переулке вместе с сердцем. После истерики наступила апатия. Ступив на борт, отделяющий его от клятого Сумеру, переломавшего ему жизнь, Хэйдзо чувствует облегчение. Совсем лёгкое, способное быстро затеряться внутри него, но облегчение. Совсем скоро он окажется дома, и алые глаза не смогут терроризировать его наяву, сводя с ума нежным голосом и трепетными прикосновениями. И как бы Хэйдзо не хотелось оборачиваться, когда судно начало отплывать, чтобы не сорваться в последний момент, чтобы не зацепиться случайно за алые глаза, прожегшие ему сердце, он всё равно делает это. Медленно скользит взглядом по каждому человеческому силуэту, одновременно желая увидеть там его и нет. Возможно, ему в какой-то степени хотелось показательно и недовольно вильнуть хвостом перед Казухой, поставить точку. Он вздрагивает, хватается за фальшборт и чуть ли не переваливается через него, всматриваясь в фигуру на берегу. Нет, не Казухи, а Куникудзуши. Кровь стынет в жилах, и Хэйдзо отшатывается назад, не зная, как на это реагировать. С дальнего расстояния уже даже и не рассмотреть эмоций на кукольном лице, однако Сиканоин почему-то уверен, что там безразличие. И, возможно, лишь в глубине лазурных глаз можно было бы заметить искорки злорадства. Однако в груди начинает першить с каждой секундой всё сильнее, Куникудзуши будто бы ему в душу смотрит даже с такого огромного расстояния, как тогда. «Чёрт с ним», — решает Хэйдзо, отворачиваясь от силуэта, находящегося на берегу. Он должен забыть всё, что произошло здесь, как страшный сон. ~~~ Но не забывает. Хэйдзо слишком сильно переоценил свои возможности. Он, кажется, вообще перестал здраво оценивать себя и мысли, крутящиеся в его голове. Причём давно. Примерно, когда согласился Казухе помочь найти Куникудзуши. Может, и правда лучше не стоило ворошить прошлое — вон сколько проблем от него всплыло. Хотя, проблемами они являлись только для безответно влюбленного Хэйдзо, будем честны. В Инадзуме его встретили неожиданно тепло и взбудоражено. У всех, кто знал, куда они с Казухой уезжали, жилки тряслись от желания поскорее узнать разгадал ли великий детектив Сиканоин Хэйдзо ту самую загадку со звёздочкой. Он мог бы, конечно, соврать, но Хэйдзо ведь действительно разгадал личность Куникудзуши и то, где он находился. А потому отказываться от внимания и некой славы в тот момент ему не хотелось. Он отчаянно думал, что это поможет заполнить пустоту в его сердце. Рассказ, конечно же, лишённый большинства подробностей, к огромному сожалению Сиканоина вызвал лишь ещё большее количество вопросов. А самым частым и триггерным для него стал вопрос о том, куда делся Казуха и почему не вернулся вместе с детективом. Хэйдзо в ответ лишь шутил и улыбался, сверкал зубами, как привык это делать, объясняя, что помощник его понадобился Бэй Доу, а та, в свою очередь, уплыла куда-то далеко. И, как надеялся детектив, надолго. Надеялся, что Казухе не хватит смелости прийти к нему, когда он, возможно, вернётся в Инадзуму. Сухо поблагодарив старшего Камисато и рассказав ему чуть больше, чем остальным, Хэйдзо решил закрыть эту тему раз и навсегда. Не вспоминать её, зарыть глубоко внутри себя, повесив с десяток замков. Он решил, как и хотел, забыться в работе, а потому пахал сутками напролёт, через раз ночуя у себя дома. О, это тоже оказалось чертовски сложной и провальной затеей. Потому что иногда мысли об Казухе накатывали с такой силой, что Хэйдзо мог лишь захлёбываться в них и своих слезах. Ничего ему не помогало. Работа уводила мысли в другое русло временно, бесконечные знакомства и алкоголь не спасали, как раньше. Хэйдзо угасал с каждым днём всё сильнее, но при этом пытался держаться бодрячком. Не показывал никому из своих друзей, что ему было плохо, что он хотел выговориться и выплакаться в чьё-то плечо. Он тянул весь этот груз один на своих плечах, приговаривая, что всё нормально, и брал новое дело о краже или убийстве. Хэйдзо потерял счёт времени того, сколько это длилось. День сменялся ночью; загадки он щёлкал, как орешки, арестовывая преступников десятками, если не сотнями. Он был уверен, что с момента его возращения прошло точно больше месяца, но сколько именно — не хотел знать. Понимал, что это добьёт его окончательно, потому что Казуха из его мыслей исчезать совсем не хотел. Он будто бы поселился там навечно и без квартплаты. Занял собою всё пространство, выводя из себя. Хэйдзо просыпался с мыслями о Казухе; Хэйдзо пытался завтракать с мыслями о нём же; Хэйдзо работал, складывая в уме пазлы, и постоянно одёргивал себя, потому что мысль совсем случайно возвращалась к Каэдехаре; Хэйдзо засыпал с теми же мыслями, видя самурая даже в грёбанных снах. Ему чертовски сильно хотелось вырвать из своей груди сердце, которое никак не могло отпустить Казуху и его грёбанную привязанность к нему. Хэйдзо ловил напоминания о Казухе в любых мелочах: начиная от книг и заканчивая едой, — а клён, растущий во дворе его дома и попадающий своей листвой в окно, рисковал каждый грёбанный день быть выкорчеванным и сожженным с особой жестокостью. И детектива не пугал штраф или обезьянник, в котором он мог оказаться за порчу имущества. Может, смена обстановки и разговоры с местным контингентом, который проклинал его каждый божий день, помогли бы отвлечься. И это, конечно же, было ложью. Ещё одним раздражающим фактором было то, что ему не верили. Хэйдзо был готов каждому встречному зачитать двухчасовую лекцию о том, почему у него всё нормально и почему к нему не стоит лезть с волнением и заботой. Однако его друзья, которые иногда так и норовили сравняться с клёном в его глазах, читали дальше и видели глубже. Они не были, как Сиканоин: не обманывались его симулированными, ненастоящими чувствами. И это раздражало. Потому что Хэйдзо упорно продолжал считать, что справится сам. Медленно, болезненно, но сам. Без чьей-либо ненужной, раздражающей помощи. Он сам был виноват во всём произошедшем, а значит вся ответственность была только на нём. Ему нужно было время. Он должен быть сильным; должен не поддаваться соблазну выплакаться в хрупкое плечо добродушных Синобу или Йоимии; должен отпустить свою привязанность сам, закопав её под тем же самым клёном. Хэйдзо тяжело вздыхает, ворочаясь на кровати. Спать в последнее время нормально вообще не получается: как бы сильно он не уставал в течение дня, по возвращении домой вся усталость из тела по щелчку пальцев пропадала. Потому вариантов ночного времяпрепровождения у него было не сильно много: либо он продолжал сверхурочно работать над зацепками во взятых им делах; либо подпирал стены собственного дома, снуясь из угла в угол. Зажмурившись от слепящего глаза солнца, Хэйдзо опять вздыхает. Совсем скоро должен будет прозвенеть будильник, а потому он поднимается немного раньше, заворачивая после ванной сразу же на кухню. Долгим взглядом пилит чай, — тот, что большего всего Казухе нравился, — и тянется к кофе в надежде, что к моменту, как он окажется в участке, ему станет чуть легче соображать. Сиканоин и без этого пугал Сару своей выцветшей физиономией, на которой яркими пятнами были разве что синяки под глазами и искусанные губы. Утренняя рутина слегка расслабляет, позволяет засесть на веранде внутреннего, еле дышащего сада вместе с кружкой горького и чернющего кофе. Солнце медленно поднимается всё выше, ветер как-то ласково пробегается по волосам и телу, лаская. Хэйдзо, спустя пять минут молчаливого наблюдения за пока ещё спящей Инадзумой, резко чувствует, как в груди начинает скрестись тревожность. Дыхание перехватывает, от чего он принимается по сторонам оглядываться, пытаясь найти причину такого его внезапного состояния. Отставив в сторону полупустую кружку, Хэйдзо внезапно слышит стук во входную дверь, напрягаясь ещё сильнее. Синобу вряд ли бы встала в такую рань, Йоимия, скорее всего, сейчас только открывает свою лавку, тогда кто мог его потревожить в шесть грёбанных утра? Так как звуки также резко прекращаются, Хэйдзо решает, что кто-то ошибся домом. Подумаешь, бывает. На этот инцидент не хочется обращать большого внимания, хоть сердце в его груди и не перестаёт учащенно биться. Поднявшись на ноги, Сиканоин выжидает в тишине несколько долгих минут, прислушиваясь к окружению. Вроде бы, никаких посторонних звуков: всё те же тихие завывания ветра, снующего между листьями деревьев; всё тот же еле слышимый — Казуха точно бы услышал — шум морских волн, разбивающихся о берег где-то вдалеке, и крик чаек. И, стоит ему только окончательно расслабиться, как по округе разносится оглушительный и резкий вопль: — Открой эту чёртову дверь, детектив сраный! — Хэйдзо узнает этот голос моментально и ёжится. Для пущего эффекта Куникудзуши ударяет по тому самому клёну возле дома, и шелест листвы отчего-то теперь режет слух. Даже дерево становится жаль, хотя детектив сам в течение долгих месяцев подумывал над таким способом расправы. Открывать дверь ему решительно не хочется. Хэйдзо пробегается взглядом по внутреннему дворику и надеется с ним слиться. Появление чертовой — во всех смыслах — куклы не сулит ничего хорошего. Тем более, Куникудзуши не мог знать его адреса, а значит ему его кто-то рассказал. И у этого кто-то наверняка светлые волосы, алая прядка и такого же цвета глаза. Холодок пробегается по телу. После недолгого временного затишья кукла вновь принимается барабанить со всей силы по двери, и Хэйдзо не остаётся ничего, кроме как подойти к ней, судорожно выдыхая. Пугать соседей с самого утра совсем не хочется — потом проблем не оберется, у него и так репутация не самая радужная, — поэтому поговорить с Куникудзуши придётся. И Сиканоину остаётся лишь надеяться и молить богов о том, чтобы рядом с куклой не оказалось его. Хэйдзо открывает дверь резко: перед его лицом в паре сантиметров замирает сжатый кулак Куникудзуши. Аметистовые глаза пилят детектива раздражённо, пока на лице куклы не мелькает ни одной эмоции. — Чем тебе не угодило дерево? — неожиданно даже для себя подаёт первым голос Хэйдзо. Он старается смотреть только на фигуру Куникудзуши — ни сантиметра вправо или влево, боясь обжечься об рубиновые глаза, потому что его присутствие тяжелым напряжением ощущается даже в утреннем, прохладном воздухе. — Что, даже на чай не пригласишь? — Куникудзуши игнорирует заданный вопрос, вскидывая бровь. Хэйдзо хмурится, вновь ничего не понимая. Какое нахрен чаепитие в шесть утра? Ещё и с, наверняка теперь, парнем человека, в которого он безответно влюблён. — Мне нужно собираться на работу, — строго чеканит каждое слово, вглядываясь в лицо напротив. Куникудзуши цыкает и глаза закатывает, не сдвигаясь с места. — Хэйдзо… — детектив мгновенно прикрывает глаза, сжимая губы в тонкую линию. Желание закрыть дверь прямо сейчас растёт всё сильнее с каждой секундой — желательно, чтобы ею ещё и по носу куклы прилетело, — однако Хэйдзо замирает, как вкопанный, вслушиваясь в его голос, эхом мелькающий в мыслях. Чёрт, почему он настолько тихий и сиплый, почти дрожащий. — Я не хочу вас видеть, — предпринимает ещё одну попытку Хэйдзо, продолжая игнорировать Казуху и обращаясь скорее к кукле, чем им обоим. — А ты не прихренел ли часом? — Куникудзуши бровь вскидывает, нагло делая один шаг в сторону Хэйдзо. — Тебя никто не спрашивал, — пренебрежительно кидает он в спину, бесцеремонно проходя внутрь дома. Сиканоин тяжело выдыхает, сжимая ладони в кулаки. Ему чертовски сильно хочется врезать Куникудзуши, но он сдерживается, потому что тихие шаги Казухи отвлекают его от этих мыслей. Каэдехара мнётся в паре метров от него, смотрит на свои ноги как-то нерешительно, дожидаясь, по всей видимости, разрешения от самого детектива. Хэйдзо беглым взглядом осматривает фигуру перед ним: вроде бы, ничего почти и не изменилось, — может, волосы отросли слегка, — но вот ссутуленные плечи и зажатая поза говорили слишком многое об эмоциональном состоянии Казухи. Видать, от вины всё это время мучался. Проглотив укор совести, Сиканоин неловко откашливается, тихо обращаясь к Казухе: — Проходи. Напряжение на маленькой кухоньке Хэйдзо неимоверно душит всех присутствующих, хотя тот же Куникудзуши старается не подавать виду. Сиканоин отвлекает себя тем, что медитативно заваривает чай, то ли надеясь, что это правда поможет чуть сбавить напряжение между ними, то ли пытаясь таким образом избежать, оттянуть момент диалога, ради которого они все тут и собрались. — Хэйдзо… — вновь неуверенно начинает Казуха, когда тот присаживается рядом с ними. Сжав в руках пиалу с чаем, он лишь кивает, как бы намекая продолжить, потому что напряжённая пауза между ними затягивается. — Я бы хотел, эм… — поймав убийственный взгляд Куникудзуши, Казуха вздрагивает, сразу же продолжая. — Я бы хотел извиниться перед тобой. Мне очень жаль, что всё так вышло… Плечи Казухи напряжённо подрагивают, пока он переминает в свои руках края шорт в попытке собраться с мыслями. Всё его красноречие почему-то работает против него и подходящие слова совсем не хотят подбираться, разбегаясь в разные стороны. Он тяжело вздыхает, мельком поглядывая на напряжённую и будто бы каменную фигуру Хэйдзо. — Я чувствую огромную вину за то, что разбил тебе сердце, — горько выдыхает Каэдехара, а детектив морщится. От крепкости чая, конечно же. — Я… Я поступил очень опрометчиво, когда… — Он понял, что чувствовал к тебе, только когда ты уехал, — всё также резко вклинивается в диалог Куникудзуши. Его голос звучит намного увереннее и твёрже, и Хэйдзо не понимает, почему за Казуху говорит именно он. — Этот придурок тебя даже не поблагодарил, да? — Хэйдзо нехотя, но кивает. — М-да, ну и вкус у тебя дерьмовый, — детектив от возмущения аж воздухом давится. — Не тебе решать это, — скалится Хэйдзо. Ладони вновь начинают чесаться, желая врезать по этой наглой морде, бесцеремонно влезающей в чужой разговор. — О, как раз-таки мне, — Куникудзуши надменно ухмыляется, и Хэйдзо буквально сыпется от этой фразы. Так значит они действительно… — Куникудзуши! — Казуха даже голос повышает, внезапно лишаясь всей той робости, которая в нём последние полчаса бурлила и переливалась через край. — Прошу, Хэйдзо, выслушай меня. — А я что делаю всё это время, — язвит быстрее, чем успевает нормально обдумать свои слова. Прикусив кончик языка и отведя взгляд к окну с этим несчастным клёном, Хэйдзо в защитном действии руки на груди складывает и надеется, что он не спугнул Казуху своим поведением. Выслушать его, к сожалению, очень хочется. Как бы больно ни было, возможно, это его лучший и единственный шанс, чтобы обрубить все оставшиеся корни привязанности, засевшей глубоко в сердце. — Как и упомянул уже Дзуши, я действительно долгое время не понимал, что чувствую к тебе, — и опять сокращение чужого имени на языке Казухи звучит так тепло и мягко. Хэйдзо хмурится, вглядываясь в колышущуюся на ветру листву. Мозг упорно и ревниво продолжает цепляться только за упоминания куклы, хотя с минуты на минуту может произойти что-то непоправимое. Сиканоин не верит в то, что ему могут ответить взаимностью, однако сердце всё равно жалобно в груди сжимается, умоляя взглянуть в алые глаза. Найти там ответ на вопрос, мучающий и преследующий его последние несколько месяцев. Он чертовски сильно скучал по Казухе, и понимать, что он здесь, рядом, совсем настоящий и живой было странно. — Это было очевидно, — бурчит Куникудзуши и моментально ловит на себе две пары глаз: возмущённые хризолитовые и стыдливые алые, — из-за чего ему приходится прикусить язык и заткнуться примерно до конца речи Казухи. — Возможно, — Каэдехара неопределенно ведёт плечом в сторону, сжимая ладони в кулаки и глядя на них. — Но для меня нет. Из-за того, что я знаю Хэйдзо с самого детства, мне казалось, что чувства мои к нему исключительно дружеские. Даже, когда мы… — Казуха неловко закашливается, не сумев проговорить то самое. — Всё происходящее между нами было для меня чем-то обыденным и привычным, и… Это было моей главной ошибкой, доставившей тебе столько боли, — Хэйдзо всем нутром чувствует взгляд, обращённый к нему. Сердце в груди бьётся ещё быстрее и оглушительнее в ожидании следующих слов. — Мне стоило понять это намного раньше. И, возможно, я опоздал с этими словами, и они нужны были тебе тогда, но… Я не смогу спокойно спать, если не скажу этого. Казуха замолкает, погружаясь в свои мысли, которые судорожно пытается собрать в кучу, чтобы унять волнение. Хэйдзо поджимает губы, и не знает, куда себя деть. Он боится слов, которые хочет произнести Казуха. Он догадывается, чувствует, но не хочет в них верить. Возможно, потому что они пока что не озвучены именно Казухой, а возможно, потому что мерзкий голос в голове подсказывает, что эти слова он вовсе не заслуживает. Что они неправдивые и что Каэдехару замучила совесть, олицетворением которой, по всей видимости, стал Куникудзуши. У него буквально на лице всё написано, Хэйдзо видит это. — Хэйдзо, — зовёт слегка дрожащим голосом Казуха, и детектив мгновенно умирает от его голоса. Слишком прекрасный, нежный, не выходящий из его мыслей все эти месяцы, а сейчас обращённый лично к нему. Хэйдзо зажмуривается как можно сильнее, и забывает, как дышать, когда открывает глаза, а перед ним сидит смущённый Казуха, не отводящий от него взгляда. Тёплого и взволнованного. Хэйдзо не в силах прервать зрительный контакт, он тонет в рубиновых радужках, захлебывается в них и внутренне вопит. — Я… — Казуха делает глубокий вдох, кусает губы смущённо, и всем своим видом будто бы извиняется за то, что тянет время, не в силах озвучить свои чувства. А Хэйдзо этой паузы и не замечает: для него весь мир перестаёт существовать. Есть только он и Казуха. Казуха смотрящий на него с неподдельной радостью и обожанием. Кажется, он скучал не меньше, чем Хэйдзо. Кажется, ещё секунда и… — Хэй, я… — Хэйдзо замирает. — Я люблю тебя. Хэйдзо судорожно выдыхает. Он смотрит на Казуху удивлённо и будто бы не верит, сомневается в услышанном. Эти слова просто не хотят укладываться в его голове. Не хотят восприниматься всерьёз. Сиканоин будто бы в прострации находится: медленно опускает взгляд к своим коленям, рассматривает свои подрагивающие пальцы и не говорит ничего в ответ. Не знает стоит ли, не знает чувствует ли он что-то к Казухе до сих пор. Когда его неожиданно валят на пол, прижимаясь к бешено вздымающейся груди, единственное, что слышит Хэйдзо — это чужое раздражённое цыканье. И детектив даже не сомневается в том, кому оно принадлежит. От мысли о Куникудзуши он почему-то резко возвращается в реальность, вздрагивая. Дрожит, приподнимаясь на локтях, и немигающим взглядом смотрит на Казуху, обнимающего его поперёк к груди. В уголках его глаз скапливаются слёзы, и Хэйдзо сразу же к ним тянется, аккуратно стирая пальцами. Он не хочет, чтобы Казуха из-за него плакал. — Прости, — шепчет, но Сиканоин слишком чётко слышит дрожащий сиплый голос. — Прости меня, я такой дурак, Хэйдзо, — Казуха обнимает его сильнее, жмётся ближе, а слёзы продолжают стекать по его щекам. Он никак не реагирует на ладонь Хэйдзо, отчего тот теряется, не зная, что ему делать и как успокоить самурая. Любые слова почему-то застревают посреди глотки, и Сиканоину приходится с огромными усилиями выдавить из себя хоть что-то. — Казу, — Хэйдзо собственный голос не узнаёт. Казуха же реагирует на него мгновенно, поднимая заплаканные глаза. Видеть его в таком уязвимом состоянии чертовски болезненно. Казуху хочется успокоить любыми способами, прижать обратно к груди и гладить по пушистой макушке, иногда целуя в неё, но Хэйдзо всё ещё почему-то не может даже пошевелиться. — Казу, — сипло повторяет, слегка сжимая мягкую щеку в своей ладони. — Я пойму. Я пойму, если ты ничего больше не чувствуешь ко мне, Хэйдзо, — Казуха выглядит ужасно разбитым, произнося это. Его слова отрезвляют мгновенно: Хэйдзо будто бы из-под толщи льда выныривает, приходя в себя. Мысли в голове начинают плодиться со скоростью света, и он судорожно пытается подобрать хоть одну из них, чтобы озвучить, но в итоге лишь мотает головой. — Долго ты собираешься молчать? — Куникудзуши звучит ещё более раздраженным, чем прежде, и Хэйдзо не может понять почему. — Если ты таким образом пытаешься отомстить ему, то… — Нет, — детектив принимается вновь качать головой в стороны. — Нет, нет, нет, это не так, — у Хэйдзо голос дрожит. Не только от волнения, но и того, что он, возможно, понял причину чужого ухудшившегося настроения. Казуха. Неужели Куникудзуши не безразлично то, что он плачет? Это… Странно. Нет, то есть, если они встречаются, то такая реакция вполне нормальная, но не для… Куникудзуши. Он выглядит злобным и отстранённым, так почему?.. Казуха всхлипывает слишком громко и моментально привлекает внимание обоих парней. Хэйдзо вздрагивает, когда Куникудзуши поднимается со своего места, подходя ближе к ним. Его лазурные глаза буквально пылают от злобы и хорошо скрываемого волнения, залёгшего на самом дне радужки. — Чёрт возьми, просто скажи уже ему тоже самое в ответ, — напряжение возрастает трёхкратно, пригвождая Хэйдзо к полу. Однако он всё равно в возмущении вскидывает брови, как бы спрашивая у куклы, откуда она может знать чувства детектива лучше него. — Твой взгляд ничуть не изменился, — слегка сбавляет обороты Куникудзуши, садясь рядом с парнями. Злость из его голоса плавно испаряется. Он внимательно вглядывается в хризолитовые глаза, а после переводит взгляд на Казуху. — Вы оба — придурки, каких свет ещё не видывал, — вздыхает и тянется к блондинистой макушке с абсолютно безразличным выражением лица. — Потому и стоите друг друга, — цыкает, аккуратно проводя пальцами по макушке. Казуха слегка успокаивается, благодарно смотря на Куникудзуши. Всё, что может делать Хэйдзо в этот момент — наблюдать, да глупо глазами хлопать. Он в очередной грёбанный раз ничего не понимает. Детектив видит, что чувства у Казухи и Куникудзуши явно не платонические, — чего стоит только то, как кукла волнуется за Каэдехару. Однако Сиканоин всё равно не догоняет к чему было сказано признание Казухи. То есть, в его искренности Хэйдзо даже не смел сомневаться, но на Куникудзуши тот смотрел со всё такой же любовью в алых глазах, что вводило в дичайший диссонанс. Он, быть может, и хотел бы ответить на чувства Каэдехары прямо сейчас, но не мог из-за огромнейшей недосказанности между ними. — Но вы ведь, — Хэйдзо замолкает, пытаясь подобрать правильные слова. Две пары глаз внимательно вглядываются в его лицо, смущая. — Вы ведь встречаетесь, — со вздохом констатирует факт. Казуха в то же мгновение прячет взгляд в своей чёлке, и лишь Куникудзуши продолжает смотреть на детектива, кивая. — Я не очень понимаю, как Казуха может, эм, любить двоих одновременно?.. Неловкая пауза повисает в воздухе. Хэйдзо с каждой секундой начинает казаться, что зря он вообще рот открыл. Вдруг, всё на самом деле очевидно, а он просто придурок, как и упоминала кукла. — А ты не так плох, как я думал, — с лёгкой улыбкой хмыкает Куникудзуши, садясь в позу лотоса. — Я тем более в этом не разбираюсь, но в искренности его чувств, как и ты, сомневаться не смею. Хэйдзо в ответ может лишь кивнуть, прикусывая губу. Он поднимается с пола, придерживая Казуху подле себя и мягко приобнимая его за плечи. Аккуратно убирает чёлку в сторону, всматриваясь в горящие рубины. Каэдехара нервно сглатывает, цепляясь ладонью за чужую, и на секунду зажмуривается. — Я просто чувствую, что люблю вас одинаково сильно и что не могу представить счастливой жизни без вас двоих рядом, — Казуха с неловкой улыбкой прижимается к груди Хэйдзо и ловит ладонь Куникудзуши своей, сжимая. Он поочерёдно смотрит на них влюблёнными глазами, чувствуя наконец облегчение, пока не вспоминает кое-что. Улыбнувшись чуть более уверенно, он отстраняется от оторопевшего Хэйдзо, и ставит руки по бокам от его бёдер, загоняя в своеобразную ловушку. — Ты мне, кажется, кое-что не сказал, Хэй, — Казуха щурится, улыбаясь, как чёрт из преисподней. В глазах его так и пляшут огоньки, и Хэйдзо не узнаёт самурая перед собой. Этого он тоже от Куникудзуши понабрался? Заметно покраснев от пронзительного рубинового взгляда, Сиканоин разрывает зрительный контакт, уводя его к клёну. Легче почему-то совсем не становится. Он кусает губы, пытаясь настроиться на то, чтобы тоже озвучить своё признание. И не важно, что всем всё понятно и без него. Только Хэйдзо кое-как со своими мыслями собирается, решившись наконец на признание, как его подбородок Куникудзуши своей ладонью хватает, вынуждая вздрогнуть. Когда он успел придвинуться к ним ещё ближе? Кукла заинтересованно бегает взглядом по его лицу с минуту, после хмыкает каким-то своим мыслям и с ухмылкой наклоняет его голову ниже — так, что Хэйдзо встречается взглядом с Казухой. У Сиканоина вновь сердце на мгновение замирает, падая куда-то вниз, и после возобновляет свою работу в ещё более быстром темпе. Ему определённо кажется, что его сердцебиение слышат абсолютно все в этом доме, если не дальше. Хэйдзо внезапно понимает, что никуда ему, собственно, сейчас не сбежать. И не важно, что он не собирался. Просто то, как внимательно Казуха пожирает его взглядом, зажав между своих рук, а Куникудзуши ещё и учтиво его голову в одном положении держит, чтобы уж наверняка, — не может не смущать до чёртиков. Сделав глубокий вдох, Хэйдзо прикрывает глаза на мгновение. — Я тоже люблю тебя, Казу, — кажется, слова срываются слишком быстро; кажется, его голос чертовски дрожит. Но Казуху это, похоже, ничуть не смущает: просияв, он подаётся всем телом вперёд, вовлекая Хэйдзо в неожиданный поцелуй. Первые секунды тот паникует, не знает, что делать вообще, будто это его первый в жизни поцелуй. Потом на замену панике приходит внезапное ощущение мягкости и тепла губ напротив, и Сиканоин непроизвольно расслабляется, прикрывает глаза и начинает неуверенно отвечать на поцелуй. И поцелуй этот — странный. Потому что Хэйдзо уже когда-то целовался с Казухой, но сейчас это ощущается совсем по-другому. В животе бабочки порхают, а мысли в голове затихают. Губы Казухи на своих ощущаются так правильно, что Хэйдзо не знает, как всё это время жил выживал без них. Они не пытаются углубить поцелуй: в этом нет никакой необходимости. Намного важнее для них сейчас показать и дать прочувствовать друг другу то, насколько сильно они скучали. Крепкая хватка Хэйдзо на талии Казухи тому точное доказательство. — Да когда вы уже отлипнете друг от друга, — раздражённо бурчит Куникудзуши где-то на фоне, всем своим видом выражая брезгливость. Даже голову вверх вскидывает, чтобы смотреть свысока на них. Казуха отстраняется первым и с милым, немного сиплым смешком переводит взгляд на куклу, склоняя голову в бок с влюблённой, счастливой улыбкой. — Просто признайся, что ты хочешь, чтобы я тебя тоже поцеловал, — Казуха дразнится с абсолютно невинным видом, переплетая ладони с Хэйдзо. — Больно надо, — цыкает, складывает руки на груди и строит абсолютно без эмоциональное лицо. Только горящие глаза выдают его настоящее желание. — Ну-ну, учти, первым я тебя тогда целовать не буду, — Казуха улыбается, а после резко переводит взгляд на Хэйдзо. Его лицо вмиг загорается от какой-то идеи, и даже алые глаза начинают чуть ли не сверкать. — Знаете… — Хэйдзо и Куникудзуши хватает всего одного слова, произнесённого Казухой, чтобы понять, что ничего хорошего он сейчас им не скажет. Хихикнув от перепуганных лиц, Каэдехара продолжает. — Дзуши так много интересовался тобою, Хэй… — он улыбается совсем по-лисьи хитро. — Мне отчего-то кажется, что ему сейчас очень сильно хочется тебя поцеловать. Парни мгновенно между собой переглядываются, краснея. Казуха наблюдает за этим с превеликим наслаждением и специально тянет Куникудзуши ближе к себе. — Мне просто было интересно, в кого ты втрескался, — начинает оправдываться кукла, возмущённо глядя на Казуху. — Поэтому ты пошёл провожать его тогда? — Каэдехара не унимается и укладывает ладонь на порозовевшую щёку Куникудзуши, чтобы точно не сбежал. — Тц, ему не обязательно об этом… — Но я видел тебя, — Хэйдзо неловко чешет щёку, не зная, куда себя деть. Мысль о том, что Куникудзуши заинтересовался им чуть ли не с самого начала никак не хочет укладываться в голове, выглядя ещё более абсурдной, чем недавнее признание Казухи. Кукла молчит несколько минут, потупив взгляд на стене за детективом. Показушно громко вздохнув, он приподнимается и хватает Сиканоина за ворот хаори, наклоняя к себе. Смотрит сверху вниз сначала изучающе, а после сдаётся, расплывшись в ухмылке. — Ты был первым, кто смог найти меня, пользуясь информацией о моём прошлом. Хэйдзо замирает в руках Куникудзуши, удивлённый сказанными им словами. Когда же он наклоняется к нему, вовлекая в быстрый, смазанный поцелуй, Сиканоин вовсе связь с миром теряет. И лишь Казуха в это время наслаждается представшей перед ним картиной, зачарованно и влюблённо улыбаясь. Они обязательно поладят.