Глава 34
4 июля 2026 г., 18:00
Примечания:
Заходите в телеграмм-канале! Телеграмма-канал: https://t.me/+fLx5bP3QuY5lYjcy
У нас интересно. Можно узнать спойлеры, что-то о персонажах, а так же многое другое.
В малой столовой Твердыни Мейгора царил полумрак, рассеиваемый десятками свечей в массивных серебряных подсвечниках, что стояли на длинном, полированном столе из тёмного дуба. Их пламя дрожало, отбрасывая на стены, обитые тёмно-зелёным бархатом, причудливые, пляшущие тени, и в этом танце огня и тьмы золотые драконы, вышитые на шпалерах, казались живыми: они изгибали шеи, расправляли крылья, готовясь взлететь в небеса, которых не существовало за этими стенами. Воздух был густым и тёплым, пропитанным запахами жареного мяса, пряных трав и дорогого вина, что искрилось в хрустальных кубках тёмно-рубиновыми отсветами.
Служанки в белых передниках бесшумно скользили между гостями, их лица были бесстрастны, движения отточены до совершенства, словно они были не живыми людьми, а заводными куклами, которых заводили каждое утро ключом, хранившимся у дворецкого. Они подносили новые блюда — серебряные блюда, с которых стекал пар, смешиваясь с ароматами имбиря, шафрана и чеснока, — и уносили пустые, ловко заменяя тарелки, поправляя приборы, доливая вино в кубки, не проливая ни капли на белоснежные скатерти, расшитые золотыми нитями.
В углу, за резной ширмой из слоновой кости и чёрного дерева, играли музыканты. Их было четверо, и мелодия, которую они исполняли, была старой с тягучими, печальными нотами, которые тонули в общем гуле голосов, не в силах пробиться сквозь него. Временами флейта вырывалась вперёд, её чистый звук разносился под сводчатым потолком, и тогда на мгновение все замолкали, прислушиваясь, но потом голоса возвращались, и музыка снова отступала на второй план, превращаясь в фон, в шёпот, в едва уловимую вибрацию воздуха, которая напоминала о богатстве и власти, о том, что здесь, за этими стенами, время течёт по другим законам.
Эйгон, сын короля и королевы Алисенты, сидел на высоком стуле с резной спинкой, и его ноги, обутые в кожаные туфельки с серебряными пряжками, не доставали до пола, болтаясь в воздухе. Он ёрзал, вертелся, то и дело толкая локтем младшего брата, Эймонда, трёхлетнего мальчика с серебристыми волосами и большими фиолетовыми глазами, в которых застыла обида. Каждый толчок заставлял Эймонда вздрагивать, сжимать маленькие кулачки и ещё сильнее насупливаться, превращая своё лицо в маску немого детского протеста. Он не плакал, не жаловался, только смотрел перед собой, туда, где на блюде лежали зажаренные перепела, и его губы, плотно сжатые, превратились в тонкую линию.
Алисента сидела рядом с ними, её рыжие волосы, тщательно уложенные в сложную причёску с мелкими жемчужными шпильками, блестели в свете свечей, отливая медью и золотом. На ней было платье из тёмно-зелёного бархата, расшитое серебряными листьями по вороту и рукавам, и в этом наряде, строгом и изящном, она казалась старше своих лет, почти такой же старой, как сама эта комната, как эти стены, помнившие не одного короля. Она пыталась унять старшего сына: клала руку на его плечо, слегка сжимала, наклонялась к нему, что-то шепча, но Эйгон только дёргал плечом, отмахиваясь, и снова возвращался к еде, накалывая на вилку кусок мяса и отправляя его в рот с видом человека, который делает одолжение, просто находясь здесь.
На другом конце стола, где свет был особенно ярким и свечи горели ровнее, чем где-либо ещё, сидели младшие дети. Мейлис, трёхлетняя девочка с тёмно-русыми волосами, в которых там и тут поблёскивали серебряные пряди, сидела на высоком стульчике, её ноги в белых чулках болтались, и она то и дело отталкивалась ими от перекладины, заставляя стул слегка покачиваться. Рядом с ней, на обычном стуле, под который подставили скамеечку, сидела Хелейна — четырёхлетняя дочь Алисенты и Визериса, девочка с тонкими, светлыми волосами и большими, чуть навыкате глазами, в которых светился тот особенный детский ум, который замечает то, что взрослые предпочитают не видеть.
— А потом он побежал, — лепетала Хелейна, водила пальцем по полированной поверхности стола, оставляя на ней невидимые узоры, и её голосок, чуть звенящий, перекрывал гул голосов, — Прямо по траве, такой зелёный, с красными точками на спине. Я хотела его поймать, но он улетел. У него были крылья, маленькие, прозрачные.
Мейлис слушала, наклонив голову набок, и её тёмно-фиолетовые глаза следили за пальцем сестры, за тем, как тот выводил на воображаемой карте путь воображаемого жука. Она кивала, иногда улыбалась, но потом усталость взяла своё — её подбородок всё ниже опускался к столу, и вот она уже лежала на нём, положив щеку на прохладное дерево, и её веки, отяжелевшие, опускались, грозя вот-вот закрыться.
На противоположной стороне, в тени массивного канделябра, сидели Эйгор и Джейхейрис. Младший принц был необычно задумчив. Его серебристые волосы, растрёпанные, падали на лоб, и он то и дело сдувал их, не замечая, что они тут же возвращаются. Его руки, обычно такие живые, такие непоседливые, лежали на столе неподвижно, и пальцы сжимали край скатерти, комкая тонкое полотно. Он смотрел куда-то в сторону, туда, где на стене висел гобелен с изображением охоты, и его фиолетовые глаза, такие же, как у матери, как у всей их крови, казались пустыми, как будто он видел не вышитых зверей и всадников, а что-то другое — то, что происходило у него внутри, в его маленьком пылком сердце.
Джейхейрис, шестилетний принц, сидел рядом и пытался привлечь его внимание. Он клал руку на плечо брата, слегка тряс его, наклонялся к самому уху, что-то шептал, но Эйгор не отвечал, только иногда дёргал плечом, давая понять, что слышит, но не хочет говорить. Тогда Джейхейрис откидывался на спинку стула, вздыхал и начинал рассматривать потолок, где в полумраке терялись резные балки, и в этом вздохе было столько взрослого терпения, сколько редко встретишь даже у людей, проживших долгую жизнь.
В центре стола, там, где свет был мягче, а тени сидел король Визерис. На коленях у него, уютно устроившись, сидела двухлетняя Дейнис. Она жевала ягоду, которую отец поднёс к её губам, и её щёки, пухлые, розовые, перемазались соком, оставляя на белой коже яркие красные пятна. Визерис тянулся к ней, его здоровая рука, украшенная перстнями, гладила её по голове, но взгляд его был устремлён на Валейну, сидевшую по другую сторону стола. Он говорил с ней о чём-то неспешном, о том, что не требовало ответа, и в его голосе слышалась та особая, мужская нежность, с какой он всегда говорил с этой дочерью, даже когда они спорили.
Дейнис, однако, не слушала их разговор. Она то и дело выкручивалась, наклонялась в сторону Джейхейриса, сидевшего через одного от неё, и начинала что-то лепетать, размахивая ручками, в которых зажатый кусочек пирожного рассыпался, оставляя на скатерти крошки. Джейхейрис улыбался ей, иногда отвечал, но больше кивал, и в его улыбке читалась та братская любовь, которая не нуждается в словах.
В другом конце стола, почти у самой стены, где тени сгущались, а свечи горели тусклее, чем в центре, сидели Деймон и Рейнира. Серебристые волосы обоих блестели в полумраке, делая их похожими на двух призраков, явившихся на этот пир из древних, давно забытых легенд. Они не смотрели на остальных — для них, казалось, здесь были только они двое, и весь этот шум, весь этот блеск, все эти люди, толпившиеся вокруг, были всего лишь декорацией, которую можно было не замечать.
— Какое утомляющее зрелище, — тихо произнёс Деймон, отпивая из своего кубка, и он, не торопясь, облизал их, глядя на Рейниру поверх края кубка.
Его голос был едва слышен за общим гулом, но Рейнира, сидевшая так близко, что чувствовала тепло его тела, услышала каждое слово. Она повернула голову, и её фиолетовые глаза, такие же, как у него, встретились с его.
— Ты об этом пире? — спросила она, усмехаясь.
— Об этой семейной идиллии, — его жест, размашистый, небрежный, обвёл весь стол, всех сидящих за ним — и Алисенту, пытающуюся унять сыновей, и Визериса, гладящего по голове Дейнис, и Валейну, говорящую о чём-то с мужем, — Как же это утомительно, племянница. И кругом сплошные мухи.
— Мухи? — переспросила Рейнира, изогнув бровь.
— Дети, — пояснил он, — Вечно они копошатся, пищат, требуют внимания. Ни минуты покоя. Ни секунды тишины. И, глядя на это, я начинаю радоваться, что боги обошли меня стороной в своей... милости.
Рейнира усмехнулась, но в её усмешке не было веселья.
— А ты не боишься, дядя, — спросила она, — Что однажды какой-нибудь бродячий певец сложит о тебе песню, где не будет ни побед, ни драконов, а только одиночество в замке, полном слуг и ни одного человека, который назвал бы тебя отцом?
Деймон не ответил сразу. Он допил вино, поставил кубок на стол и, не глядя на неё, взял кувшин, чтобы налить снова. Вино полилось темной, густой струёй, и в этом плеске, тихом, почти неслышном, было что-то от его характера — неспешного, уверенного, не терпящего суеты.
— Ты жестока, — сказал он наконец, поднимая кубок и глядя на Рейниру сквозь рубиновую глубину, — Я и не знал, что ты умеешь быть такой жестокой.
— Я учусь у тебя, дядя, — ответила принцесса, поднимая свой кубок и чокаясь с ним.
Деймон усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, почти болезненной, было столько того, чего нельзя выразить словами. Он отпил ещё глоток, поставил кубок и, наклонившись к ней, так близко, что его дыхание коснулось её щеки, прошептал:
— Знаешь, Рейнира, есть только один способ не бояться одиночества. Нужно полюбить его. Сильнее, чем любят людей. Сильнее, чем любят драконов. Сильнее, чем любят себя.
Рейнира не отстранилась. Она смотрела на него, и в её глазах, устремлённых на его профиль, освещённый свечами, мелькнуло что-то — не страх, не жалость, а та женская решимость, которая не знает пощады.
— А ты любишь, дядя? — спросила она тихо, почти шёпотом, — Своё одиночество?
Деймон не ответил. Он только усмехнулся и снова отпил вина, глядя куда-то поверх её головы, туда, где за окнами сгущалась ночь, и в этой темноте, бесконечной, непроглядной, было что-то от его души — такой же тёмной, такой же глубокой, такой же полной звёзд, которых никто никогда не увидит.
Валейна подняла взгляд от своей тарелки, где кусок запечённого оленя давно остыл, покрывшись тонкой плёнкой жира, которая поблёскивала в неровном свете свечей. Её пальцы замерли на серебряной вилке, не в силах сделать ни движения. Она смотрела в другой конец длинного полированного стола, туда, где царил особенный, приглушённый полумрак, где тени от массивных канделябров падали на лица, делая их чужими, почти неузнаваемыми. Там, в этом отдельном, замкнутом мире, сидели Деймон и Рейнира.
Они не смотрели на остальных. Для них, казалось, здесь были только они двое, и весь этот шум, весь этот блеск, все эти люди, столпившиеся вокруг, были всего лишь декорацией, которую можно было не замечать. Рейнира смеялась, запрокинув голову, откинувшись на спинку высокого стула, обитого тёмно-красным бархатом, и в этом смехе, звонком, почти беззаботном, было столько жизни, столько той особенной, женской радости, которую Валейна почти забыла за годы, проведённые в этом замке среди интриг, шепота и вечной, изматывающей борьбы. Серебристые волосы принцессы, рассыпавшиеся по плечам, блестели в свете свечей, переливаясь от белого до пепельного серебра, и на её щеках, там, где скулы выступали особенно резко, играл лёгкий, девичий румянец.
Деймон, сидевший рядом, наклонился к племяннице так близко, что его серебристые волосы, коротко остриженные после возвращения со Ступеней, почти касались её уха. Его рука лежала на столе рядом с её рукой, и между ними было не больше дюйма: расстояние, которое он мог сократить в любой момент, но не сокращал, наслаждаясь этим напряжением, этой близостью, которая не нуждается в прикосновениях. Он что-то шептал ей, и Рейнира, кивая, отвечала, и её губы, розовые, чуть припухшие, складывались в улыбку, которая предназначена только для одного человека во всём мире.
Валейна смотрела на них и её пальцы, сжимавшие серебряную вилку, побелели в суставах. В груди королевы, где-то глубоко, под рёбрами, кольнуло что-то острое, болезненное, и она не могла понять, что это было — зависть? обида? или та старая, забытая боль, которая, казалось, уже зажила, превратившись в бледный, почти незаметный шрам, но вдруг снова открылась, закровоточила, напоминая о себе с новой, ослепительной силой. Она смотрела, как Рейнира поправляет выбившуюся из причёски серебряную прядь, заправляя её за ухо, и в этом жесте было столько грации, которой сама Валейна, казалось, лишилась много лет назад, когда впервые надела корону и закрыла за собой дверь в свою прежнюю жизнь.
Королева смотрела, как Деймон, наклоняясь к её сестре, касается её руки: коротко, почти мимолётно, но в этом прикосновении, лёгком, почти невесомом, была такая нежность, которую Валейна когда-то знала, которую она помнила каждой клеткой своего тела, но которую у неё отняли, и она до сих пор не могла понять. Где-то внутри, в самой глубине её души, зашевелилось что-то тёмное, липкое, похожее на змею, которая долго спала, а теперь проснулась и медленно, лениво расправляла кольца.
— Валейна.
Голос отца, чуть хрипловатый, пробился сквозь этот внутренний вязкий туман, в который она погружалась с каждой секундой всё глубже. Королева вздрогнула, и её ресницы дрогнули. Она обернулась, и её фиолетовые глаза, устремлённые на Визериса, на его бледное, измождённое лицо, на его усталую, но тёплую улыбку, на мгновение замерли, не узнавая, словно она видела этого человека впервые и никак не могла соотнести его образ с тем, что хранила в своей памяти.
— Да, — ответила она, и голос её прозвучал глухо, чуть сдавленно, — Прости. Я задумалась.
Серебряная вилка выпала из её пальцев и с тихим, мелодичным звоном упала на край тарелки. Валейна не стала её поднимать. Она сидела, выпрямив спину, положив руки на колени под скатертью, и её пальцы вцепились в ткань платья с такой силой, что костяшки побелели, выступив болезненными буграми.
Визерис кивнул, не спрашивая, о чём она думала. Он знал. Или, может быть, не хотел знать. Его взгляд скользнул в сторону, туда, где сидели его брат и старшая дочь, и в его глазах мелькнуло что-то: не боль, не обида, а усталость, с какой люди смотрят на то, что не могут изменить, на то, что уже давно вышло из-под их контроля и живёт своей собственной, независимой жизнью.
— Я спросил, — произнёс он, возвращаясь к прерванному разговору, — Как ты думаешь, удастся ли нам уговорить лорда Корлиса вернуться ко двору? В связи с последними событиями...
Валейна покачала головой.
— Не знаю, — в голосе не было уверенности, с которой она обычно говорила о подобных вещах, — Он горд. Он помнит. Такие, как он, не прощают.
Она говорила, не думая, слова лились сами собой, механически, и только краем сознания Валейна следила за тем, что происходило на другой стороне стола, где в полумраке, под тусклым светом свечей, разворачивалась своя, маленькая драма, о которой никто из взрослых, казалось, не хотел знать.
Эйгон, сын Алисенты, переключил своё внимание. Ему наскучило толкать локтем младшего брата, трёхлетнего Эймонда, который уже давно затих, насупившись, превратив своё лицо в маску немого протеста, и теперь взгляд шестилетнего принца упал на двух мальчиков, сидевших напротив — на Джейхейриса и Эйгора. Эйгон наклонился вперёд, его серебристые волосы, тщательно причёсанные и смазанные душистым маслом, упали на лоб, и на его губах заиграла усмешка, которая была так похожа на усмешку его деда, когда тот готовился сказать что-то колкое, что-то такое, что должно было уколоть, но не оставить следов.
— А где же твой дракон, Эйгор? — спросил он, — Ты всё ждёшь, когда он вылупится? Или уже понял, что не дождёшься?
Эйгор, сидевший напротив, замер. Его пальцы, маленькие, сжались в кулаки, и костяшки побелели, выступив буграми. Четырёхлетний мальчик поднял голову, и его фиолетовые глаза, такие же, как у матери, как у всей их крови с начала времён, встретились с глазами старшего брата. В них не было страха. Не было и обиды. Было что-то другое.
Джейхейрис, сидевший рядом с братом, положил руку на его плечо: не тяжело, но и не невесомо, так, чтобы тот почувствовал его присутствие, его поддержку. Его лицо, шестилетнего принца, обычно такое спокойное и серьёзное не по годам, сейчас было напряжённым, и в уголках его губ, там, где кожа натягивалась, появились две тонкие, белые линии.
Алисента, сидевшая рядом с Эйгоном, положила руку на плечо сына, пытаясь унять его. Её рыжие волосы, тщательно уложенные в сложную причёску с мелкими шпильками, блестели в свете свечей, отливая медью и золотом.
— Эйгон, — тихо сказала она, и в её голосе послышалась мольба, — Не надо.
Но Эйгон только дёрнул плечом, отмахиваясь от её руки, и снова посмотрел на Эйгора, и в его глазах, фиолетовых, глубоких, горел тот самый, детский азарт, который заставляет мальчишек дразнить тех, кто слабее, кто не может ответить, кто зажат в угол и не видит выхода.
— Бездраконний, — произнёс он, растягивая слова, и в его голосе звучало торжество, которое не знает сомнений, — Так тебя теперь называют. Я слышал. Все слышали.
Валейна резко повернулась. Её лицо, только что такое спокойное, почти безмятежное, застыло, превратившись в маску, в которой не было ни тепла, ни жалости, ни той материнской мягкости, с которой она обычно смотрела на детей. Девушка смотрела на Эйгона, и в её фиолетовых глазах, устремлённых на этого шестилетнего мальчика, горел тот холодный, ровный огонь, который не греет, но может сжечь дотла.
— В ближайшее время, — произнесла Валейна, — Мы с Эйгором поедем в Драконью яму. Поэтому не стоит, — она сделала паузу, — Не стоит говорить то, о чём потом придётся жалеть. Может быть, он станет всадником дракона, который превосходит твоего. Во много раз. В сотни раз.
Эйгон открыл рот, чтобы ответить, но Валейна не дала ему этого сделать. Девушка наклонилась вперёд, и свет свечей упал на её лицо, высветив острые скулы и тонкие губы.
— Ты тоже был без дракона, — напомнила она, — Тебе помогли драконоблюстители. Они нашли для тебя Солнечный Огонь. Не ты его выбрал. Он выбрал тебя. Или, может быть, его выбрали за тебя, пока ты сидел в своей колыбели и сосал палец, не зная, что происходит вокруг.
Эйгон замолчал. Его лицо, ещё секунду назад такое насмешливое, побледнело, и он опустил глаза, уставившись в свою тарелку, где кусок мяса давно остыл. Его пальцы сжались в кулаки, и он замер, не двигаясь, только грудь его вздымалась, выдавая то, что происходило у него внутри — обиду, унижение, злость, которую он не мог выплеснуть, потому что здесь, за этим столом, он был всего лишь ребёнком, а его мачеха, та, кого он должен был называть сестрой, — королевой, и её слово было тяжелее, чем любой камень, брошенный в воду.
Визерис, сидевший во главе стола, тяжело вздохнул.
— Валейна, — мягко произнёс он, — Будь помягче. Он ещё ребёнок. Они оба дети. Не стоит говорить так... жёстко.
Валейна посмотрела на отца. Она смотрела на него, на этого человека, который был её отцом и мужем одновременно, на эту живую, дышащую историю их рода, и в её груди, где-то глубоко, под рёбрами, заныло что-то тупое, ноющее, похожее на старую рану, которую она сама себе нанесла много лет назад и всё никак не могла забыть.
— Хорошо, — ответила Валейна, откидываясь на спинку стула, — Хорошо, муж мой. Как скажешь.
Она взяла свой кубок, и вино, тёмное, густое, с рубиновыми отблесками, плеснулось, едва не вылившись через край. Валейна поднесла его к губам и отпила долгий глоток, чувствуя, как горьковатая жидкость обжигает горло, оставляя после себя тепло, которое она не чувствовала. Королева смотрела куда-то в сторону, туда, где в полумраке, под высоким сводчатым потолком, играли музыканты, и их мелодия с печальными нотами, которые, казалось, тянулись из самой глубины веков, казалась ей сейчас особенно грустной, как будто они играли не для праздника, а для прощания — для того самого, последнего прощания, которое не произносят вслух, но которое чувствуешь всем телом, каждой клеткой, каждым вздохом.
***
Коридоры Твердыни Мейгора в этот час были пустынны и тихи, как само подземелье, куда не проникал свет дня. Высокие стрельчатые окна, узкие, как бойницы, пропускали лишь скупые лучи заходящего солнца, и они, косые, красноватые, ложились на каменный пол длинными полосами, напоминая о том, что за стенами этого замка мир живёт своей собственной жизнью, не ведая о тех страстях, которые кипели здесь, в этих холодных, продуваемых сквозняками переходах. Тени от массивных колонн, украшенных резными драконами, тянулись к стенам, и в этом сумраке, густом, почти осязаемом, древние каменные звери казались живыми — они приникали к полу, замирали, вслушиваясь в то, что происходит вокруг, готовые в любой момент сорваться с места и взлететь в небеса, которых никогда не видели. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом воска от свечей, которые догорали в железных кольцах, и холодом, что поднимался из глубоких подвалов, где хранились запасы зерна, вина и тех тайн, о которых никто не говорил вслух. Няньки, две женщины в красных платьях и белых передниках, накрахмаленных до хруста, вели маленькую принцессу Хелейну в её детскую. Сребровласая девочка, только что покинувшая шумный зал, где пировала вся королевская семья, шла медленно, её маленькие ноги в кожаных туфельках ступали неуверенно, словно она боялась каждого следующего шага. Её светлые волосы, заплетённые в тугую косу, спускались по спине, и на конце косы, где лента ослабла, несколько тонких прядей выбились, обрамляя её бледное, кукольное лицо мягкими, пушистыми колечками. Хелейна зевала, прикрывая рот ладошкой, и её глаза, большие, чуть навыкате, цвета аметиста, казались сейчас особенно светлыми, почти прозрачными, как у ребёнка, который вот-вот упадёт и заснёт прямо на каменном полу, не добравшись до своей кровати. Девочка то и дело спотыкалась о собственные ноги, и тогда няньки, привыкшие к таким прогулкам, мягко подхватывали её под локти, придерживая, пока она снова не обретала равновесие. Няньки не торопили её. Они шли рядом. Иногда одна из них, та, что повыше, с острым, птичьим лицом и гладко зачёсанными волосами, поправляла платье Хелейны, одёргивая подол, который то и дело цеплялся за ноги, или поправляла выбившуюся прядь, заправляя её за ухо. Другая, низенькая, круглолицая, с мягкими, добрыми глазами, что-то тихо напевала. Пальцы няньки, унизанные дешёвыми медными колечками, гладили Хелейну по голове. Алисента остановилась у поворота, провожая дочь взглядом. Её рыжие волосы, тщательно уложенные в сложную причёску с мелкими жемчужными шпильками, блестели в свете факелов, отливая медью и золотом. Она смотрела, как няньки уводят Хелейну вглубь коридора, где тени сгущались, становясь всё плотнее, всё непрогляднее, и её губы шевелились, беззвучно произнося слова прощания: «Добрых снов, моя девочка, пусть тебе приснится что-нибудь светлое, что-нибудь такое, чего у тебя, возможно, никогда не будет в этой жизни». Взгляд королевы был прикован к маленькой фигурке, пока та не растворилась в темноте, и только тогда она позволила себе выдохнуть. Королева подобрала юбки, чтобы не наступать на них в полумраке, и пошла дальше, в противоположную сторону, туда, где в конце коридора виднелась ещё одна арка, за которой начинались покои королевской семьи. Её туфли, расшитые серебряной нитью, поскрипывали на каменных плитах, и этот звук, тихий, ритмичный, отдавался эхом в пустом переходе, напоминая о том, что она здесь одна, и никто не слышит её шагов, никто не знает, куда она идёт и о чём думает. Впереди, метрах в двадцати от неё, двигалась другая фигура. Рейнира шла не торопясь, её серебристые волосы, распущенные, спадали по спине тяжёлой, блестящей волной, и в этом полумраке, где свет факелов боролся с наступающими сумерками, она казалась призраком, видением из тех древних легенд, которые рассказывают у костра, когда за окном воет ветер и никто не спит. Каждый её шаг был лёгким, почти танцующим, и юбки платья струились за ней, то отставая, то нагоняя, и в этом движении было что-то от морского прибоя — такого же неумолимого, такого же свободного. Рейнира не оглядывалась. Она шла, чуть покачивая бёдрами. Она была наследницей Железного трона, и весь мир, казалось, принадлежал ей — по крайней мере, она хотела в это верить. Или хотела в это поверь. Её руки, сложенные на животе, были спокойны, только пальцы иногда перебирали край пояса. — Рейнира, — окликнула её Алисента, ускоряя шаг. Голос её прозвучал громче, чем она хотела, и эхо, многократно повторённое, прокатилось по коридору. Принцесса не остановилась, но замедлила движение, давая подруге догнать её. Её плечи оставались прямыми, голова чуть наклонена. Она не обернулась, но по тому, как напряглись её лопатки под тонким шёлком платья, Алисента поняла, что Рейнира знала, кто идёт за ней, и не хотела показывать, что это имеет для неё какое-то значение. Когда Хайтауэр поравнялась с ней, Рейнира повернула голову и посмотрела на мачеху. Её фиолетовые глаза, такие же, как у всех Таргариенов, были спокойны, почти безучастны, и в их глубине не читалось ни удивления, ни интереса — только вежливое ожидание, та маска, которую она научилась носить с детства, когда слова Алисенты стали значить для неё больше, чем её собственные мысли. В этом взгляде была и холодная учтивость, и та вежливость, с которой наследница смотрела на тех, кто пытался проникнуть в её душу, не имея на то права. — Я хотела поговорить с тобой, — начала Алисента, и в её голосе послышались те нотки, с которыми она когда-то, много лет назад, обращалась к Рейнире как к подруге. Она заговорила тихо, — Как раньше. Если ты, конечно, не против. Иначе я не могу объяснить причину, почему не могу застать тебя во уж пару дней. Рейнира кивнула, а губы чуть дрогнули, но улыбки не появилось. — Я не против, — сказала она, — Говори. Я слушаю. Как всегда слушала, когда ты хотела что-то сказать. Они пошли рядом, их шаги — разные, как две разные судьбы, которые когда-то пересеклись и теперь расходились, не в силах найти общий путь. Рейнира ступала твёрдо, уверенно, как человек, привыкший идти по жизни, не оглядываясь, Алисента же двигалась мягко, почти неслышно, её кожаные туфли с острыми носами ступали бесшумно, и только иногда, когда подошва касалась неровного камня, раздавался лёгкий скрип. Их шаги отдавались эхом в пустом коридоре, и это эхо, многократно повторённое, терялось где-то в конце, там, где стены сходились и начиналась тьма. — Я хочу спросить тебя о Деймоне, — голос дрогнул всего на мгновение, но Рейнира услышала, уловила эту ноту, и её брови слегка приподнялись. Рыжеволосая почувствовала, как её сердце забилось чаще, как кровь прилила к щекам, но она заставила себя говорить ровно, не выдавая волнения. — Что именно тебя интересует? — спросила Рейнира. Она даже не посмотрела на Алисенту, её взгляд был устремлён вперёд, в темноту коридора, где в конце уже виднелся поворот к её покоям. Алисента остановилась. Она не могла больше идти, потому что слова, которые она хотела сказать, требовали остановки, требовали того, чтобы она посмотрела в лицо той, к кому обращалась. Она повернулась к подруге, и её зелёные глаза впились в лицо принцессы, пытаясь прочитать там то, что та не хотела показывать. В её взгляде была и мольба, и надежда, и тревога, которая не знает, как спасти то, что уже не спасти. — Почему он так близок к тебе? — спросила корллеаа, — Вы часто вместе, где бы вы ни были. В зале, в саду, на прогулках. Он всегда рядом, всегда что-то шепчет тебе на ухо, всегда касается тебя — руки, плеча, спины. Я видела. Весь двор видит. Лорды перешёптываются, дамы за спиной пальцем показывают. Он подходит к тебе так близко, как не подходят к чужим дочерям, как не подходят к сёстрам. Это неприлично, Рейнира. Ты же понимаешь? Алисента говорила, и её голос становился всё тише, всё отчаяннее. Она хотела схватить Рейниру за руку, сжать её пальцы, как когда-то, в те времена, когда они были девочками и делили одну постель по проказу, одни тайны, одну луну над головой. Она хотела сказать: «Я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты погубишь себя. Я боюсь, что твоя гордость и твоя свобода стоят тебе короны. Я боюсь, что он использует тебя, как использовал всех, кто был к нему близок». Но она молчала, потому что эти слова были слишком откровенными, слишком страшными, и она не знала, как их произнести, чтобы они не прозвучали как обвинение. Рейнира слушала, и её лицо оставалось непроницаемым. Только уголки губ чуть напряглись, да на скулах, там, где кожа натягивалась, проступил лёгкий, едва заметный румянец. Она не отвечала сразу, давая Алисенте высказаться, и эта пауза, затянувшаяся, была красноречивее любых слов. Воздух между ними сгустился, стал тяжёлым. Наконец принцесса покачала головой, и её серебристые волосы скользнули по плечу, упав на грудь. — Он мой дядя, — усмехнулась наследница трона, — Мы родственники. Члены одной семьи. Таргариены держатся вместе. Это всегда было нашим правилом. Ты должна знать. Или ты не поняла это за годы жизни с моим отцом? Она сделала паузу и посмотрела на Алисенту. — То, что кажется тебе неприличным, — продолжила Таргариен, — Для нас — обычное дело. Мы не такие, как вы, Алисента. Мы не выросли среди андальских обычаев и септонов, которые учат нас, как далеко можно зайти, а как далеко — нельзя. Мы — кровь дракона. А драконы не спрашивают разрешения, когда хотят быть рядом с теми, кто им дорог. Алисента слушала, и её пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. Она смотрела на Рейниру, на эту девушку, которую когда-то любила как сестру, которой доверяла свои самые сокровенные тайны, с которой мечтала состариться в этом замке, окружённая детьми и внуками. И теперь эта девушка стояла перед ней и говорила такие слова, от которых у Алисенты холодело внутри, потому что она слышала в них не только объяснение, но и прощание. — Таргариены держатся вместе, — повторила Алисента. Её голос дрожал, срывался, и она вцепилась пальцами в ткань своего платья, чтобы унять дрожь. — Но то, что я вижу, это не просто... родственная близость, Рейнира. Это не просто семейное тепло. Это что-то другое. Ты сама должна понимать. Ты умная девушка. Ты всегда была умнее меня. Неужели ты не видишь, как он на тебя смотрит? Неужели ты не чувствуешь? Она шагнула ближе, сокращая расстояние, и теперь между ними было не больше вытянутой руки. Рыжеволосая смотрела на принцессу, и в её зелёных глазах, устремлённых на прекрасное лицо Таргариен, было что-то похожее на мольбу. Она протянула руку, желая коснуться плеча Рейниры, но замерла на полпути, не решаясь нарушить эту границу, которая всё ещё существовала между ними. — Будь с ним осторожнее, — произнесла Алисента тихо, — Ты же знаешь слухи. Знаешь, что говорят о вас. О том, как он смотрит на тебя. О том, как ты смотришь на него. Лорды уже перешёптываются. Дамы сплетничают. Это опасно, Рейнира. Не для него — для тебя. Ты — наследница. Твоя репутация — это всё. Если кто-то из врагов отца узнает об этом, если они увидят в этом возможность подорвать твоё положение... — Что они увидят? — перебила её Рейнира, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала та сталь, которую Алисента так боялась услышать, — Возможность? Возможность для чего? Для сплетен? Для грязных намёков в кулуарах? Для того, чтобы подорвать моё положение, которое и так хрупко, как весенний лёд? Ты думаешь, я не знаю, что говорят? Ты думаешь, я не слышу? Я слышу всё. С первого дня. С того самого дня, когда меня объявили наследницей. Она остановилась, и её грудь, вздымавшаяся под тонким шёлком платья, на мгновение замерла. — И что с того? — спросила Рейнира, и её губы изогнулись в усмешке, — Пусть шепчутся. Пусть сплетничают. Пусть перемывают косточки всем, кому не лень. Мне нет дела до их мнения. Я — наследница Железного трона. Моя власть не зависит от того, как часто я вижусь со своим дядей и как близко он ко мне подходит. И ты, Алисента, должна это помнить. Ты — королева. Твоё дело — рожать детей и молиться Семерым. А моё — править. И я буду править так, как считаю нужным, даже если весь двор сойдёт с ума от моих «неприличных» поступков. Рейнира сделала шаг в сторону, обходя мачеху. — Я ценю твою заботу, — добавила Рейнира, не глядя на Алисенту, — Правда, ценю. Но, пожалуй, я сама разберусь со своей репутацией. И со своими... родственниками. Я разберусь. Алисента. Алисента стояла на месте, глядя ей вслед, и её руки, сжатые в кулаки, дрожали, а на глазах выступили слёзы. Она не вытерла их, не отвернулась, не сделала ни одного движения, которое могло бы выдать её состояние. Она просто стояла и смотрела, как удаляется фигура Рейниры, как тает в темноте её красного платье, как гаснет последний отблеск её серебристых волос. Тени от факелов плясали вокруг одинокой фигуры королевы, отбрасывая на стены причудливые узоры. Алисента ещё постояла немного, прижимая руки к груди, словно пытаясь удержать там, в сердце, то тепло, которое уходило вместе с Рейнирой. Потом она повернулась и пошла в противоположную сторону, к своим покоям, где её ждали дети, где её ждала кровать, где её ждала тишина. Шаги её были тяжелыми, неторопливыми, и в них было столько усталости, сколько бывает только у тех, кто слишком долго нёс свой крест и не знал, когда сможет его сбросить. Где-то в конце коридора, там, где факелы горели тусклее, ей показалось, что она слышит шаги Рейниры. Но это был только ветер, гуляющий по Твердыне, только память, которая не хотела отпускать, только шёпот прошлого, которое никогда не вернётся. Она ушла. И коридор опустел. Но тишина, воцарившаяся после её ухода, была неполной. Где-то в тени, у ближней лестницы, за массивной колонной, украшенной резным драконом, замерла другая фигура. Девушка стояла неподвижно, прислонившись спиной к холодному камню, и её бледное лицо скрывал полумрак, такой густой, что даже острый глаз не сразу различил бы очертания. Она стояла здесь уже несколько минут — с тех самых пор, как услышала голоса в коридоре. Её шаги, когда она поднималась по лестнице, были бесшумны. Она не планировала подслушивать — нет, она просто шла к себе, когда голоса Алисенты и Рейниры, спорящие, напряжённые, привлекли её внимание. И она остановилась. Замерла. Спряталась в тени, потому что инстинкт, тот самый, древний, который просыпается в минуты опасности, подсказал ей: не выходи, не показывай себя, слушай. Она слушала. Каждое слово, каждый вздох, каждую дрогнувшую ноту в голосах. И чем дольше она слушала, тем сильнее в её груди, где-то глубоко, под рёбрами, разгорался холодный, ровный огонь. Это был не гнев — нет, гнев был бы слишком горячим, слишком недолговечным. Это было что-то другое. Что-то в душе злостно и предательски клокотало, толкая к тому, что пора готовиться, пора действовать, пора нанести следующий удар. «Что ж, сестра», — подумала Валейна, и её губы изогнулись в усмешке, невесёлой, почти болезненной, — «Ты сама совершаешь ошибку. Сама даёшь мне оружие в руки. А мне остаётся только подтолкнуть. Совсем немного. Так, чтобы ты даже не заметила, пока не станет слишком поздно». Она дождалась, когда шаги Алисенты стихнут в отдалении, когда последний отблеск её платья исчезнет за поворотом. Потом выждала ещё немного — минуту, две, три — прислушиваясь к тишине, к дыханию замка, к тому, как где-то далеко хлопнула дверь и затихли голоса стражников. И только когда она убедилась, что коридор пуст, что никто не вернётся, что её никто не увидит, Валейна шагнула вперёд.***
Сад в этот час был залит мягким золотистым светом, что пробивался сквозь кроны старых дубов и вязов, высаженных ещё при короле Мейгоре, в те времена, когда замок только отстраивали. Ветви их сплетались над головой, образуя живой дышащий свод, сквозь который небо проглядывало редкими лоскутами, похожими на разорванную ткань драгоценного покрывала. Кое-где, там, где деревья расступались, солнечные лучи падали на землю прямыми столбами, и в этих столбах, прозрачных и чуть мерцающих, танцевали мельчайшие пылинки, поднятые ветром с гальки дорожек. Воздух здесь был иным, чем в каменных коридорах Твердыни, — он пах землёй, прогретой за день, цветущим жасмином, что вился по решётчатой ограде, отделявшей сад от внешнего двора, и той особенной, морской свежестью, что доносилась с залива, смешиваясь с ароматами роз и лаванды, которые росли в больших терракотовых горшках, расставленных вдоль главной аллеи. Где-то в глубине сада, за поворотом, журчал маленький фонтан, его вода падала в каменную чашу с успокаивающим звуком. Дорожки, выложенные мелкой, серой галькой, привезённой из-под Драконьего Камня, вились между клумбами, на которых алели маки, желтели лютики и синели колокольчики. Цветы казались особенно живыми, особенно настоящими, как будто сама природа пыталась напомнить тем, кто гулял здесь, о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на какие интриги, ни на какие заговоры, ни на ту холодную игру, что велась в покоях и дворцовых залах. Время от времени ветер, пробегавший по саду, шевелил лепестки, и они, лёгкие, почти невесомые, начинали танцевать, поднимаясь в воздух и кружась в медленном вальсе, прежде чем опуститься на землю, на гальку, на плечи редких прохожих. Пчёлы, толстые, мохнатые, гудели над цветами, перелетая с одного на другой, и их жужжание смешивалось с пением птиц. В центре сада, там, где деревья расступались, открывая широкий, синий кусочек неба, было небольшое озерцо: не то, что создала сама земля, а искусственное, вырытое и выложенное руками мастеров, привезённых из самого Браавоса, славящегося своими каналами и фонтанами. Вода в нём была чистой, прозрачной, как слеза, и в ней отражались облака, медленно плывущие по небу, и кроны деревьев, склонившихся над водой, и иногда, когда ветер пробегал по поверхности, рябь разбивала отражения на мелкие, дрожащие осколки, похожие на битое стекло, рассыпанное по тёмной ткани. На дне озерца, покрытом мелкой, белой галькой, лежали несколько крупных, гладко отполированных камней, и на них, как на тронах, сидели маленькие, зелёные лягушки, которые не двигались, только их бока, чуть заметно, вздымались и опускались в такт дыханию. Озерцо питалось от моря — через узкие, скрытые под землёй каналы, проложенные ещё при короле Джейхейрисе, вода поступала сюда из залива, и в этой воде, солоноватой и прохладной, водились маленькие рыбки, серебряные, быстрые, которые шныряли у самого берега, пугаясь каждой тени, каждого движения. Края озерца были выложены гладким камнем, и на этом камне, сбросив свои маленькие туфельки из мягкой кожи и белые, чуть запачканные травой носочки, сидела маленькая Дейнис. На девочке было простое платьице из белого льна, с вышитыми по подолу и на рукавах мелкими, синими васильками, и эти цветы казались особенно уместными на этом фоне зелени и солнечного света. Она сидела, свесив босые ноги в воду, и её пальцы шевелились, загребая воду, поднимая маленькие брызги, которые блестели на солнце, как россыпь бриллиантов, рассыпанных по тёмному бархату. Её глаза смотрели в воду с восторгом, который не нуждается в словах, который не требует объяснений, который просто есть. Она смотрела на рыбок, что шныряли у её ног, на лягушек, что сидели на камнях, на своё собственное отражение, которое рябь делала неузнаваемым, и её пухлые розовые губы что-то лепетали. Нянька сидела рядом на корточках, готовая в любой момент подхватить девочку, если та потеряет равновесие и упадёт в воду. Рядом, на камне, аккуратно сложенными, лежали маленькие кожаные туфельки с серебряными пряжками и белые, чуть запачканные травой носочки. Валейна стояла в нескольких шагах от них, прислонившись спиной к стволу старого дуба, чья кора была изрезана глубокими трещинами, похожими на лицо столетнего старца. На ней было простое платье фиолетового цвета. Юбка платья, чуть более тёмная, чем корсет, на пару тонов, струилась мягкими складками, скрывая её ноги почти до самых щиколоток, и при каждом её движении ткань шелестела. Корсет же был на пару тонов светлее, расшитый тонкими нитями, которые при каждом её движении вспыхивали. Рукава из тончайшего шёлка, привезённого из самого Лиса, спадали до локтей, открывая её бледные, изящные запястья. Её шею украшало одно-единственное украшение — тонкая, золотая цепочка с маленьким, похожим на каплю крови. Время от времени Валейна поднимала руку и касалась этого камня. — Мама, — произнесла девочка, не оборачиваясь. Голос прозвучал в тишине сада так неожиданно и так естественно, что Валейна на мгновение замерла, и её пальцы, только что касавшиеся рубина, застыли в воздухе. Дейнис просто хотела произнести это слово, попробовать его на вкус, ощутить его тепло на языке — «мама». И она произнесла его, как произносят молитву, как шепчут имя того, кто никогда не покинет тебя, даже когда весь мир отвернётся и предаст, когда не останется никого, кто мог бы защитить. — Мама, — повторила девочка, на этот раз громче, и в тоне появились те нотки, которые заставили Валейну оторваться от ствола и сделать шаг вперёд, чтобы лучше видеть лицо дочери, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Но она остановилась, потому что её взгляд, скользнув по дорожке, выложенной галькой, по клумбам с цветами, по стволам деревьев, упал на другую фигуру — высокую в строгом тёмно-зелёном дублете, расшитом золотыми цепями по вороту. Лорд Отто Хайтауэр шёл к ним не спеша. Его лицо было непроницаемо, и только глаза светились в тени деревьев тем особенным, хищным блеском, который Валейна научилась распознавать ещё в детстве, когда он впервые переступил порог Красного замка, приведя за собой свою дочь. Он смотрел на неё, на Валейну, и в его взгляде, устремлённом на королеву, было что-то от оценщика, рассматривающего лошадь на ярмарке. — Десница, — протянула она, — Доброго вам дня. День и правда выдался на славу. Не правда ли? Сребровласая сделала паузу и перевела взгляд на небо. — Доброго дня, Ваше Величество, — ответил Отто, — Прекрасный день для прогулки. И для размышлений. Я всегда нахожу, что сад располагает к беседам, которые трудно вести в душных залах совета. Он перевёл взгляд на Дейнис, сидевшую у воды, и его лицо на мгновение смягчилось или только показалось, что смягчилось, потому что Валейна знала: этот человек не способен на искренние чувства, все его эмоции — лишь маски, которые он меняет в зависимости от того, с кем говорит и чего хочет добиться. — Кажется, девочка уже окрепла, — заметил он. — Мои дети всегда крепкие, — парировала Валейна, — Это у них в крови. Она подошла ближе к озерцу, остановившись на самом краю, так, чтобы видеть и дочь, и десницу одновременно, и её фиолетовые глаза, устремлённые на Отто, теперь были спокойны и внимательны, как у охотника, который ждёт, когда его добыча сделает неверный шаг. — На утреннем совете обсуждали торговые пути, — продолжила королева, возвращаясь к теме, которая была у всех на устах, — Лорд Стронг, кажется, полагает, что Морской Змей затаил обиду, а потому может задерживать наши суда. И что без его флота нам не удержать то, что мы с таким трудом отвоевали. Лорд Тиланд, впрочем, был более оптимистичен. Он считает, что с лордом Корлисом можно договориться. Да и он не посмеет учинить произвол против короны. А вы что думаете, лорд Отто? Лорд Хайтауэр выдержал паузу. — Я думаю, Ваше Величество, — произнёс он наконец, — Что лорд Корлис — человек гордый. Обиды он не забывает. Но он также человек умный. Он понимает, что в одиночку его флот — это всего лишь корабли. А в союзе с короной — это сила, способная изменить баланс в Узком море. Вопрос только в том, какую цену он запросит за своё возвращение. Валейна кивнула. — Цена всегда высока, когда речь идёт о гордости, — заметила девушка, — Но иногда её можно снизить, предложив нечто более ценное, чем золото. Например, брак. Или титул. Или... — она сделала паузу, и её губы изогнулись в едва заметной улыбке, — Или устранение тех, кто мешает его возвращению. Отто поднял бровь, и этот жест, почти незаметный, не ускользнул от Валейны. Он смотрел на неё, и в его глазах, холодных, зелёных, мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. Валейна, довольно усмехнувшись, сделала шаг ближе, и теперь между ними было не больше двух вытянутых рук. Она говорила шёпотом, хотя вокруг не было никого, кто мог бы их услышать. — У меня есть мысли, лорд Отто, — сказала королева, — Мысли о том, как избавиться от принцессы Рейниры и принца Деймона. Отто замер. На его лице промелькнуло выражение, которое можно было истолковать как удивление, а можно было — как интерес. Он смотрел на Валейну, и в его глазах читалось то, что он не решался произнести вслух: «Неужели ты, наконец, поняла, что другого пути нет?». — Я вас слушаю, Ваше Величество, — произнёс десница, слегка склоняясь к ней, — Я вас слушаю.***
В детской комнате с утра и до самого вечера, как и всегда, не умолкал звонкий смех, который, казалось, проникал сквозь толстые каменные стены и разносился по коридорам Твердыни Мейгора, напоминая всем обитателям замка о том, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается и находит свои радости даже в самых мрачных уголках. Комната была просторной, с высокими потолками, на которых были нарисованы летящие драконы, и широкими окнами, выходившими в сад, откуда лился мягкий, золотистый свет, смешивающийся с теплом камина, где потрескивали дрова, распространяя по помещению уютный, домашний жар. По всему полу были разбросаны мягкие подушки разных размеров и расцветок: от тёмно-синих с золотой вышивкой до алых, украшенных драконьими головами, чтобы падения детей были безопасными. У стен стояли резные сундуки, полные игрушек — деревянных лошадок, тряпичных кукол, маленьких мечей и щитов, обтянутых кожей, а в углу на невысоком столике лежали раскрытые книжки с яркими картинками, которые никто не читал, потому что читать здесь было некогда, когда можно было бегать, смеяться и играть. В центре этой уютной комнаты, разворачивалась сцена, которая могла бы растопить сердце любого, даже самого чёрствого и безразличного наблюдателя. Джейхейрис стоял слегка согнувшись, широко расставив ноги для устойчивости, и на его спине, крепко обхватив его шею своими маленькими пухлыми ручками, сидела его младшая сестрёнка. Двухлетняя девочка, чьи серебристые волосы, ещё не успевшие отрасти до лопаток, развевались при каждом движении, прижималась щекой к затылку брата, и её смех разносился по всей комнате, заглушая даже треск дров в камине. Она сжимала его шею так крепко, что принц, делая очередной шаг, слегка покачивался, но удерживал равновесие, придерживая её ножки руками, чтобы она не сползла. — Смотри, Дейнис, мы летим! — восклицал Джейхейрис, изображая, что он — дракон, несущий свою маленькую наездницу, и его голос звенел в тишине комнаты, смешиваясь с её смехом, — Мы летим над морем! Видишь волны? — он качнулся из стороны в сторону, изображая полёт, и Дейнис, вскрикнув от восторга, ещё крепче вцепилась в его волосы. — Ещё! Ещё! — требовала она, веря в то, что брат может всё, что он — самый сильный, самый быстрый дракон на свете, который ни за что не даст ей упасть. Джейхейрис улыбнулся, и его фиолетовые глаза засветились тёплым светом. Он прошёл ещё несколько шагов, аккуратно, чтобы не споткнуться о разбросанные подушки, и его голос, когда он заговорил снова, был полон братской нежности, которой не нужно было стесняться, потому что здесь, в этой комнате, не было никого, кто мог бы осудить или высмеять. — Ты моя любимая сестрёнка, Дейнис, — произнёс он, повернув голову, чтобы видеть её лицо, — Самая любимая. Ты знаешь это? Дейнис, услышав эти слова, прижалась к нему ещё крепче, и её смех, тихий и довольный, был лучше всякого ответа. Она не понимала ещё, что такое «любимая», но чувствовала тепло, которое исходило от брата, и этого было достаточно, чтобы быть счастливой. Мейлис, стоявшая в стороне, у окна, сложила руки на груди, сжав их в локтях так, что костяшки побелели, и её тёмно-фиолетовые глаза, сверкающие, как два драгоценных камня, смотрели на брата и сестру с выражением, в котором смешивались обида и недоумение. Ей было три года, и она уже достаточно хорошо понимала слова, чтобы знать, что такое «любимая», и достаточно хорошо знала своего брата, чтобы понимать, что он не шутит. Её волосы, тёмно-русые с двумя серебряными прядями, обрамлявшими лицо, были растрёпаны, и на лбу, там, где она хмурилась, образовалась тонкая едва заметная складка. — А я? — спросила девочка, пока голос дрожал от обиды, — Я тоже твоя любимая сестрёнка? Или только Дейнис? Я тоже твоя сестра, Джейхейрис. Я — твоя первая сестра. Джейхейрис остановился, услышав этот голос, и медленно, осторожно, чтобы не сбросить Дейнис, повернулся к младшей сестре. Его лицо, только что такое радостное, стало серьёзным, почти взрослым, и в его фиолетовых глазах, устремлённых на Мейлис, мелькнуло то понимание, которое появляется у старших детей, когда они осознают, что их слова могут ранить тех, кого они любят. — Ты тоже моя сестра, Мейлис, — ответил принц, — Ты тоже моя любимая сестра. Просто Дейнис — самая маленькая из нас. Посмотри. Она же ещё малышка. Ей нужно больше внимания. Ты же понимаешь? Мейлис поджала губы, и её глаза, всё ещё полные обиды, слегка увлажнились. Она не плакала, ведь была слишком горда для этого, но в её взгляде, устремлённом на брата и на маленькую Дейнис, которая всё ещё сидела на его спине, было столько ревности, что даже воздух вокруг, казалось, стал тяжелее. — Но ты сказал, что она — твоя любимая, — повторила Мейлис, — Ты сказал это громко. Я слышала. Она — твоя любимая. А я — нет. Я просто... я просто ещё одна сестра. Принцесса отвернулась, и в этом жесте было столько гордости, скрывающей детскую боль, которая не знает, как найти выход, что у Джейхейриса, смотревшего на неё, сжалось сердце. Он осторожно, стараясь не потревожить Дейнис, присел на корточки, и его голос, когда он заговорил снова, стал мягче, как у человека, который пытается успокоить раненого зверя. — Я сказал, что она — моя любимая сестрёнка, — повторил мальчик, но тут же возразил, — Но это не значит, что я не люблю тебя. Я люблю вас обеих. Просто... по-разному. Ты — моя старшая сестра. Ты уже мне по грудь. Ты понимаешь то, чего не понимает Дейнис. Ты умеешь играть в игры, которые ей ещё рано. Ты понимаешь и знаешь меня. Ты — моя маленькая королева, а она — моя маленькая принцесса. Но вы обе — мои сёстры. И я люблю вас одинаково. Просто по-разному. Он протянул руку, и его пальцы коснулись щёчки Мейлис, гладя по бледной коже, на которой ещё не выступили слёзы, но уже начал проступать тот лёгкий розовый румянец, который появляется у детей перед тем, как они заплачут. — Смотри, какая она милая, — сказал принц, кивая на Дейнис, которая, устав держаться, медленно, но с лёгким смехом и визгом, начала сползать с его спины, её руки, ослабев, отпустили его шею, и она, не удержавшись, с мягким стуком плюхнулась на большую алую подушку, лежавшую на полу. Дейнис, оказавшись на подушке, рассмеялась, запрокинув голову, и её смех разнёсся по комнате, заставляя даже Мейлис на мгновение забыть о своей обиде. Она смотрела на младшую сестру, на её растрёпанные серебряные волосы, на её разрумянившееся лицо, на её маленькие ручки, которые всё ещё тянулись к брату, и в её груди, где только что кипела обида, что-то шевельнулось: может быть, сожаление, может быть, понимание, а может быть, та самая детская способность прощать, которая так легко забывает обиды. — Она и правда милая, — нехотя признала Мейлис, — Но я всё равно хочу, чтобы ты называл меня своей любимой сестрой. Хотя бы иногда. Хотя бы когда она не слышит. Мальчик улыбнулся. Он подошёл к сестре, протянул руку и слегка взъерошил её волосы, от чего та наконец слешка улыбнулась уголками губ. — Хорошо, — произнёс он, — Когда мы будем одни, я буду называть тебя своей самой любимой сестрой. А когда рядом будет Дейнис, я буду называть её самой любимой. И вы обе будете счастливы. Договорились? Мейлис кивнула, но тут Джейхейрис, которому надоело быть серьёзным, внезапно сорвался с места. Его голос, ещё мгновение назад такой спокойный, звонко разнёсся по комнате: — А теперь догоняй меня, если сможешь, маленькая королева! И он бросился к двери, его ноги несли его в коридор, где свет факелов уже сгущался, создавая длинные, дрожащие тени. Он выбежал в коридор, оглянулся и крикнул, и в его голосе, полном азарта, звучало то неподдельное, детское веселье, которое не нуждается в оправданиях. — Эй, Мейлис! — голос разнёсся по коридору, заставляя стражников у дальних дверей удивлённо обернуться, — Ты не сможешь меня догнать! Ты слишком медленная! Как черепаха! Мейлис, чья обида мгновенно улетучилась, сменившись азартом, кинулась за ним. — Я быстрее тебя! Ты просто боишься проиграть! Она бежала, не замечая, что её платье, путается в ногах, что волосы развеваются за спиной, как флаг на ветру. Она бежала, и её смех, звонкий, счастливый, смешивался со смехом Джейхейриса, и в этом смехе, свободном, беззаботном, было всё, что нужно для счастья. Дейнис, оставшаяся в комнате, смотрела на дверь, где только что исчезли брат и сестра, и её лицо, только что такое радостное, стало растерянным. Она поднялась с подушки, её маленькие ножки, ещё не привыкшие к быстрому бегу, заплетались, но она, не раздумывая, бросилась за ними, и её голос, тоненький, но уже такой требовательный, разнёсся по коридору: — Я тоже! Я тоже хочу играть! — она бежала, спотыкаясь, и её руки, растопыренные, пытались удержать равновесие, но она падала, поднималась, снова падала и снова поднималась. Джейхейрис, услышав голос младшей сестры, остановился и обернулся. — Мейлис, — крикнул он, поворачиваясь к сестре, которая, наконец, почти догнала его, — Давай остановимся. Дейнис упадёт. Мы не можем оставлять её одну. Мейлис, тяжело дыша, остановилась и посмотрела назад, туда, где по коридору, спотыкаясь и взмахивая руками, бежала маленькая Дейнис. Она тяжело вздохнула и кивнула. — Хорошо, — согласилась брюнетка, — Мы подождём её. Но потом ты мне покажешь, как быстро ты умеешь бегать. Договорились? Принц улыбнулся и кивнул, слегка обнимая сестру за плечу, произнося: «Моя сестра».***
Карета, запряжённая парой гнедых лошадей с серебряными кистями на сбруе, медленно катилась по мостовой, уводящей от Красного замка в сторону Драконьего Логова. Колёса, обтянутые железными ободьями, глухо стучали по камням, и этот стук смешивался с цоканьем копыт и редкими выкриками возницы, который то и дело понукал лошадей, объезжая телеги и толпу простолюдинов, что спешили по своим делам. Колесница была темной с выгравированными на дверцах драконами, символизирующими королевский род, и её окна, затянутые тонкой, прозрачной тканью, скрывали от посторонних глаз тех, кто сидел внутри. Солнце, уже поднявшееся к зениту, заливало улицы жарким, почти обжигающим светом, и в этом свете тени от кареты, длинные, причудливые, бежали по стенам домов, словно пытаясь догнать её. Воздух в городе был густым, пропитанным запахами рыбы с ближайшего рынка, конского навоза и горячего хлеба, что пекли в пекарнях у главной площади. Драконье Логово выросло перед ними внезапно. Оно не было видно с главной улицы — скрытое за высокими стенами и густыми зарослями дикого плюща, оно открывалось лишь тем, кто знал, где искать, кто поднимался по извилистой дороге, ведущей на холм Рейнис. Это было огромное здание, сложенное из камня, который, казалось, впитал в себя все драконьи крики, когда-либо звучавшие под этими сводами, некоторые из которых отдавались прямо в этот миг оде-то в глубине Логова слышалось глухое, низкое дыхание — не то ветер, не то звук, издаваемый огромными, спящими зверями, и этот звук, почти неслышный, заставлял кожу покрываться мурашками, а волосы на затылке вставать дыбом. Когда карета остановилась и возница спрыгнул на землю, чтобы поставить ступеньки, а дверца, наконец, открылась, выпуская наружу тёплый воздух, смешанный с запахом сухой травы и пыли, изнутри, быстрым, решительным шагом, вышла девушка. Её темное платье с коротким подолом, открывающий вид на сапоги, развевалось на ветру, и её серебристые волосы, собранные в косу, открывали бледную шею, где поблёскивала тонкая золотая цепочка. Она ступила на землю легко, почти невесомо, как будто этот шаг был для неё привычен, и её лицо, обращённое к сыну, было спокойным, но в глазах, в глубине фиолетовых глаз, читалась та особенная решимость, которая не терпит возражений. Пальцы её, сжимавшие край юбки, чтобы не наступить на неё, были белыми, почти прозрачными на фоне тёмной ткани, и на одном из них, на безымянном, блестело кольцо с выгравинным соколом — символом Арренов. — Выходи, — приказала сребровласая, — Давай же, Эйгор. Мы прибыли. Эйгор смотрел на здание из кареты. Его глаза, широко раскрытые, рассматривали его с каким-то смешанным чувством страха и любопытства. Драконье Логово было огромным, оно казалось живым, дышащим существом, которое наблюдало за ним, оценивало его, решало, достоин ли он войти. Мальчик перевёл взгляд на мать, на её лицо, такое твёрдое, такое уверенное, и, наконец, глубоко вздохнул, расправил плечи, как маленький воин, и нехотя, но решительно ступил на землю. Его ноги, обутые в мягкие кожаные сапожки, коснулись пыльной земли, и он на мгновение замер, чувствуя под ногами не каменные плиты Красного замка, а тёплую, сухую почву, которую топтали поколения драконов. Валейна положила руку на спину сына и повела его вперёд, к высоким, массивным воротам, что вели внутрь. Её шаги были уверенными, почти торжественными, а пальцы её слегка сжимали плечо мальчика, и в этом прикосновении чувствовалась материнская сила, которая не нуждается в словах. Драконоблюстители, что стояли у входа, низко кланялись, их лица, изрезанные морщинами и покрытые копотью, выражали глубокое почтение. Один из них, старый, с седой, длинной бородой, шагнул вперёд и произнёс: — Ваше Величество... Ваше Высочество... Другой, помоложе, с тёмными, пронзительными глазами, кивнул им. — Доброго дня, принц. Валейна сохраняла на лице лёгкую улыбку. Она благодарила их короткими, но вежливыми кивками, и её рука, лежащая на спине сына, слегка сжималась, направляя его вперёд. Время от времени она опускала взгляд на его макушку, на его светлые волосы, на его тонкую, ещё детскую шею, и в её глазах, на мгновение, мелькала тень той особенной тревожной нежности, которую она прятала даже от самой себя. Эйгор, следуя за матерью, оглядывался по сторонам. Он видел массивные колонны, покрытые копотью, видел высокие своды, где когда-то летали драконы, видел тени, что плясали на стенах от света факелов, и в его глазах, широко раскрытых, читалась смесь страха и восторга. Это место было не похоже ни на что, что он видел раньше. Оно было древним, тёмным, живым, и в нём чувствовалась та особая, почти забытая магия, которая, казалось, просачивалась сквозь камни, сквозь воздух, сквозь его собственную кожу. Его пальцы, сжатые в кулаки, слегка дрожали, но он старался не показывать этого, держа спину прямой, как учила мать. Когда они подошли к центральному проходу, ведущему вглубь Логова, их встретил старейшина — высокий, худой, с бледной, почти прозрачной кожей и длинными седыми волосами, собранными в низкий хвост. Он был одет в длинную мантию чуть желтоватого цвета с красными разводами понизу, и его руки, длинные, узловатые, покоились на посохе, украшенном драконьей головой. За его спиной, в глубокой тени, угадывались силуэты драконоблюстителей помладше, но они не приближались, оставляя разговор старейшине. Старейшина заговорил на высоком валирийском — древнем языке, который был мёртв для большинства людей, но жив здесь, в этих стенах, среди тех, кто помнил. Его голос, низкий, певучий, лился по коридору, как вода по камню, и в нём было что-то от древних, забытых ритуалов, что исполнялись здесь, когда сам король Мейгор ещё сидел на Железном троне. Валейна ответила ему тем же языком, но так словно она говорила на всеобщем — твердо и увер. — Принцу Эйгору, — начала королева, — В пору посмотреть на молодняк. Он должен привыкать. Драконья кровь не терпит промедления. Старейшина кивнул, и в его глазах мелькнула тень одобрения. Он перевёл взгляд на мальчика, на его фигуру, на его светлые волосы, на его большие фиолетовые глаза, и его голос, когда он заговорил снова, был мягче, почти отеческим: — Хорошо ли вы понимаете валирийский, принц? Эйгор, услышав вопрос, поднял голову. Его лицо, только что напряжённое, стало тем особенным, детским выражением, которое появляется, когда ребёнок хочет доказать свою значимость. Он не растерялся. Его голос, тоненький, но язвительный, прозвучал в тишине Логова, как маленький острый клинок: — Лучше, чем вы, — и не дожидаясь ответа, добавил на чистом валирийском, — Вы говорите медленно. У вас камень во рту? Моя мать говорит быстрее. Его слова, дерзкие, почти наглые, повисли в воздухе, и на мгновение воцарилась та особенная, звенящая тишина, в которой было слышно даже, как где-то в глубине Логова капает вода. Старейшина приподнял бровь. На его лице, обычно бесстрастном, мелькнула тень удивления, смешанная с тем особенным понимающим интересом, который появляется, когда сталкиваешься с чем-то неожиданным. Он посмотрел на Валейну, и в его глазах, устремлённых на королеву, читалось то, что он не решался произнести вслух: «Этот мальчик — не просто ребёнок. В нём есть огонь». — Знакомый нрав, — произнёс старейшина, — Видимо, принц пошёл в принца Деймона. Он не улыбнулся — такие люди не улыбаются, когда говорят о серьёзных вещах. Девушка же нервно дёрнула уголками губ. Это движение было едва заметным, но тот, кто знал её достаточно хорошо, понял бы: она заставила себя улыбнуться, когда внутри неё всё сжалось от неожиданного сравнения. Её пальцы, лежавшие на спине сына, на мгновение напряглись, но она взяла себя в руки, и её лицо, только что такое спокойное, снова стало непроницаемым. — Что-то общее есть, — спокойно согласилась она. Сребровласая встретила взгляд старейшины, — Но он мой сын. И сын своего отца. Старейшина кивнул, принимая её ответ, и, не говоря больше ни слова, повернулся и направился вглубь Логова. Его посох глухо стучал по каменному полу, и этот стук, ритмичный, мерный, как биение сердца, разносился по коридору, отдаваясь эхом от высоких, тёмных сводов. Он шёл не спеша, но уверенно, как человек, знающий каждый камень, каждую трещину, каждый закоулок этого древнего места, и его фигура в длинной чуть желтоватой мантии с красными разводами понизу, казалась в полумраке почти призрачной. Валейна последовала за ним. Её рука всё ещё лежала на спине Эйгора, направляя его вперёд, но когда старейшина отвернулся, и тени от колонн скрыли его от глаз старика, королева позволила себе то, что не могла сделать на людях. Девушка слегка отвела руку назад и, не меняя темпа, не замедляя шага, отвесила мальчику несильный, но ощутимый для него подзатыльник — короткий, точный, как удар хлыста. Принц вздрогнул, и его голова, только что гордо поднятая, слегка качнулась вперёд. Он обернулся, и на его лице, только что таком дерзком, появилось выражение той обиды, которая не знает, как найти слова для протеста. Его губы дрогнули, и в его фиолетовых глазах, устремлённых на мать, мелькнула смесь обиды и непонимания: «За что? Я же ничего не сделал? Я же просто ответил старику? Он сам спросил!». Валейна, встретив его взгляд, усмехнулась. Таргариен протянула руку и взъерошила его волосы, и в этом небрежном жесте было столько материнской любви и одновременно столько предупреждения, что ребёнок на мгновение замер, чувствуя, как её пальцы касаются его головы. — Держи язык за зубами, — прошептала королева таким тоном, который так и говорил, что лучше слушаться её, — Мы здесь не для того, чтобы спорить. Мы здесь для дела. Сребровласая убрала руку, и её лицо снова стало спокойным, как будто ничего не произошло. Она шла рядом с сыном, и её платье, короткое, открывающее сапоги, мягко струилось при каждом шаге, а её сапоги ступали по каменному полу почти бесшумно. Эйгор, всё ещё обиженный, но уже не смеющий возмущаться, молча последовал за ней, и его плечи слегка поникли. Драконоблюститель, не оборачиваясь, вёл их по извилистым коридорам, которые, казалось, уходили всё глубже и глубже под землю. Стены здесь были другими: не гладкими, как в верхних залах, а грубыми, неровными, как будто их вырубили в скале, не заботясь о красоте. По ним стекала влага, оставляя тёмные, блестящие разводы, и в некоторых местах, где камень был особенно сырым, росли мхи — зелёные, бархатистые, похожие на живые пятна, которые, казалось, дышали. Воздух здесь становился всё тяжелее, всё гуще, пропитанный запахом серы, влажной земли и пепла — запахом драконов. Он витал повсюду, проникал в лёгкие, оседал на языке, и в этом запахе было что-то от костра, в который бросили сырое мясо, и что-то от камня, нагретого солнцем. Коридор, по которому они шли, был узким, и стены его, сближаясь, создавали ощущение, что они идут по горлу огромного, спящего зверя. Факелы, вставленные в железные кольца, горели неровно: их пламя то поднималось вверх, то пригибалось к земле. Тени от факелов тянулись по полу, по стенам, по потолку, и в этом танце света и тьмы, казалось, двигались не только люди, но и сами камни. Где-то впереди, где коридор расширялся, открывая вид на огромный, тёмный провал, слышался звук — низкий, протяжный, похожий на стон. Он исходил из недр, куда они направлялись, и в нём было что-то, что заставляло волосы на затылке вставать дыбом. Это был не ветер, нет. Это было дыхание — дыхание драконов, спящих, но живых, которые чувствовали чужих и отвечали им тем же. Мальчик шёл, и в его шагах ощущалась смесь страха и восторга, которая бывает у детей, впервые попадающих в мир, о котором они слышали только в сказках. Он смотрел вперёд, туда, где в темноте угадывались очертания чего-то огромного, и его глаза, широко раскрытые, казались почти чёрными в этом свете, таком скудном, таком дрожащем. Королева шла рядом. Сребровласая вела сына, не оглядываясь назад, не сомневаясь в том, что делает. Но внутри неё, где-то глубоко, под этим спокойствием, клокотало что-то, что она не могла назвать, — тревога, смешанная с надеждой, которая появляется у матери, когда она видит, что её ребёнок — не просто ребёнок, а что-то большее. «Он мой сын. Только мой, как и все мои дети.» Девушка чувствовала, как он дрожит, но её рука, лежащая на его спине, слегка сжалась, передавая ему ту уверенность, которой ему, возможно, не хватало. Эйгор, не оборачиваясь, почувствовал это прикосновение, и его шаги стали чуть твёрже, чуть решительнее. Они шли, и звуки вокруг них становились всё отчётливее: шум драконьего дыхания, плеск воды, стекающей по стенам, стук их шагов, отдающийся эхом в бесконечной пустоте. И в этой тишине, нарушаемой лишь этими звуками, было что-то от вечности, от того самого времени, когда мир был другим, когда драконы летали над головами людей, а люди молились им, как богам. Их провели в пещеру, которая открылась внезапно, как огромная, дышащая пасть, скрытая в недрах Логова. Свет здесь был иным, чем в коридорах, — не от факелов, а от кристаллов, вросших в стены и потолок. Они мерцали бледным зеленоватым сиянием, отбрасывая на каменные своды причудливые, танцующие тени, похожие на отражения далёких звёзд. Где-то высоко просачивался дневной свет, и в этом свете пещера казалась не творением рук человеческих, а чем-то иным — древним, живым, дышащим. Воздух здесь был теплее, плотнее, пропитанный запахом серы, влажного камня и того особенного, сладковатого запаха, который исходил от драконьих гнёзд, выстланных сухой травой и обломками костей. Принц, остановившись на пороге, на мгновение замер. Его глаза, широко раскрытые, скользили по этому подземному миру, по стенам, усеянным кристаллами, по высоким сводам, где в тенях угадывались силуэты, по полу, покрытому мелкой, серой пылью, в которой поблёскивали крошечные, острые осколки яичной скорлупы. Он видел гнёзда, огромные, чашеобразные, сложенные из камня, веток и костей, и в них, как беспомощные птенцы, копошились драконы. Они были совсем крошечными, не больше крупной собаки, их чешуя, ещё мягкая, блестела влажным переливчатым светом, а крылья, сложенные вдоль тел, подрагивали, словно они учились дышать этим новым, чужим воздухом. Они пищали. — Они же крошечные, — выдохнул Эйгор с разочарованием, — Как они... Как они вырастут такими большими? Даже дракон Мейлис больше, чем они. Валейна, услышав его голос, осела на корточки. Её платье мягко коснулось каменного пола, и она, протянув руку, обняла сына за плечи, привлекая его к себе. Её голова, склонившись, легла на его плечо, и она смотрела туда же, куда смотрел он: на маленьких драконов, которые копошились в гнёздах, не зная ещё, что их ждёт в этом мире. Её дыхание касалось его виска. — Не все из них выживут, — тихо заговорила сребровласая, — Большинство умирает в первые дни. Их слишком много, а силы у них ещё нет. Это естественно, Эйгор. Выживают только сильнейшие. Только те, кто достоин носить имя дракона. Девушка сделала паузу и, переведя взгляд на сына, добавила на валирийском: — Посмотри на них. На их глаза. На их крылья. На то, как они дышат. Это — твоя кровь, Эйгор. Это — то, что течёт в твоих жилах. Старик, стоявший в стороне, подошёл ближе и указал на одно из гнёзд, где маленький дракон, совсем крошечный, с бледно-зелёной чешуёй, лежал неподвижно, и его бока, вздымающиеся и опускающиеся, становились всё реже, всё слабее. — Этот не жилец, — без жалости сообщил драконоблюститель, — Такие уходят первыми. Эйгор, услышав его слова, нахмурился. Он перевёл взгляд с умирающего дракона на остальных, которые, казалось, не замечали его, и в его глазах, фиолетовых, глубоких, мелькнуло что-то — не страх, не гнев, а решимость. — Я смогу, — твёрдо произнес ребёнок, сжимая руки в кулачки, — Я смогу выбрать. Он подошёл ближе к драконоблюстителю, который стоял у края гнезда, и его маленькие руки, сжатые в кулаки, слегка дрожали, но он не показывал этого. Он подошёл к краю и, остановившись, произнёс команду на высоком валирийском, которую он слышал от матери: — Подчиняйся! Слово, древнее, как само время, прозвучало в тишине пещеры, как удар колокола — отчётливо, весомо. Он ждал. Ждал, что маленький дракон в гнезде поднимет голову, откроет глаза, ответит ему покорным или долгожданным понимающим рёвом. Но ничего не произошло. Драконы продолжали копошиться, пищать, дышать, не обращая на него никакого внимания. Один из них, с тёмно-красной чешуёй, даже не повернул головы, а только глубже зарылся в траву, засыпая. Эйгор нахмурился. Он повторил команду, на этот раз громче, почти криком: — Служи! Снова ничего. Только писк драконов и тихое журчание воды, стекающей по стенам. Он повернулся к матери, и в его глазах были разочарования и обиды, которая появляется у детей, когда их надежды не оправдываются. — Я же говорил, — голос дрогнул, — Я же говорил, что не получится. Они меня не слушают. Валейна, услышав его слова, медленно поднялась с корточек. Её лицо, только что такое спокойное, стало серьёзным, и девушка протянула руку, подзывая сына к себе, пока в пещере отдался её голос: «Подойди ко мне». И её сын, нехотя, опустив плечи, подошёл к ней. Он стоял перед ней, маленький, обиженный, и его влажные глаза смотрели вниз. Валейна, не говоря ни слова, опустилась на корточки перед ним. Её пальцы, мягкие, тёплые, коснулись его лица, приподнимая его голову так, чтобы он смотрел на неё. Она провела большим пальцем по его щеке. — Не отчаивайся, — повелела ему мать, — Драконьем Логово — не единственное место, где можно найти дракона. Есть ещё Драконий Камень. И там тоже есть кладки. Молодняк, который только начал пробуждаться. Мы съездим туда. Чуть позже. Когда ты будешь готов. Она улыбнулась ему, слегка касаясь его лица и приподнимая кончиком пальца один уголок маленьких губ. — Ты — мой дракон, Эйгор. И ты найдёшь своего. Я знаю. Я верю в тебя. Эйгор, услышав эти слова, поднял голову. — Правда? — неуверенно спросил мальчик, — Ты правда думаешь, что я смогу найти своего? — Правда, — ответила Валейна, — А теперь пойдём. На сегодня хватит. Она поднялась, и её рука, лежащая на его плече, снова сжалась, направляя его к выходу. Эйгор, всё ещё обиженный, но уже не такой расстроенный, последовал за ней, пока фиолетовый взор изредка касался лица матери.***
Тренировочный вор гудел, как растревоженный улей. Стоял тяжёлый запах пота, перегретой на солнце кожи и конского навоза, смешанный с железным духом крови — чужой и своей. Кони у коновязи били копытами, фыркали, вздымая клубы мелкой, серой пыли, что приносило с залива. Откуда-то из-за стены доносились пьяные крики и грязный смех — ночные вылазки в город давно стали для Золотых Плащей не просто службой, а жестокой, кровавой забавой, и этот звук разносился по двору, смешиваясь со звоном металла и тяжелым дыханием людей. В воздухе витал запах дешёвого пива, разлитого по камню, и того терпкого аромата, который исходил от нагретой на солнце кожи и старого дерева, из которого были сделаны тренировочные мечи. В центре этого хаоса, в самом сердце пыльного, залитого солнцем двора, стоял Деймон. Без плаща, только в простой рубаже, расстёгнутой на груди, открывающей бледную и влажную от пота кожу с шрамами от ожогов, и тёмных штанах, заправленных в высокие, поношенные сапоги. Руки его были покрыты свежими ссадинами и синяками, и на одной из них, там, где билась тонкая голубая жилка, запеклась кровь, смешанная с пылью. Серебристые волосы блестели на висках, и несколько прядей, прилипших к потному лбу, то и дело падали на глаза. Он тяжело дышал, но спина его оставалась прямой, а взгляд — холодным, как у хищника, который уже выбрал свою следующую жертву. В правой руке он держал тренировочный меч, покрытый зазубринами. Напротив него на пыльном полу лежал на спине очередной солдат. Тот пытался подняться, опираясь на локти, но ноги его не слушались. Из рассеченной брови текла кровь, заливая глаз и оставляя на щеке темные разводы. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и его грудь тяжело вздымалась. Деймон даже не взглянул на него. Он переступил через поверженного противника и бросил короткий взгляд в сторону, где опершись плечом о шершавый камень, стоял высокий широкоплечий мужчина. Сир Харвин Стронг, командир Золотых Плащей, вновь утверждённый на эту должность королевским указом, наблюдал за происходящим. Его руки были скрещены на груди, а на лице застыло выражение одобрительной усмешки. Он провел пальцем по верхней губе, где блестели капли пота. Его доспехи, начищенные до блеска, блестели на солнце, и на одном из наплечников, где бился отблеск, была видна глубокая царапина — старый след от удара, полученного на Ступенях. Деймон остановился в нескольких шагах от командира. Он поднял руку, чтобы стереть пот со лба, и на мгновение его пальцы замерли на виске, где кровь пульсировала особенно сильно. Потом он взял с бочки, стоявшей рядом, кувшин с водой и, закинув голову, сделал жадный глоток. Вода, холодная, освежающая, стекала по подбородку, по шее, оставляя влажные дорожки на покрытой пылью и потом коже. Из-за спины, из толпы Золотых Плащей, донёсся одобрительный гогот — кто-то похлопал поверженного по плечу, кто-то крикнул: — В следующий раз, щенок, не лезь к принцу с дубиной! Он тебя даже не заметил! — Иди умойся, парень, — добавил другой, посмеиваясь, — А то принц Деймон решит, что ты уже мёртв, и начнёт на тебе кости считать! Деймон не обернулся: он смотрел на Харвина. — Твои волки, — произнёс он, кивая в сторону тренировочного поля, — Деревянные игрушки им ещё рано доверять. А вот копья и ножи уже в ход идут. Я смотрю, они не прочь проверить свои навыки на ком-то более... живом. Харвин ухмыльнулся, хлопнув в ладони. — Это только кажется, принц, — ответил он, — По ночам на улицах столицы они скорее в друг друга вцепятся, чем дадут с собой заговорить. Там, в этих переулках, с ними не церемонятся. И они этому только рады. А ты им ещё и усердия добавил. Они уже сбиваются в стаи, как те псы, что рыщут по помойкам. Я смотрю, они даже начали понимать, что такое настоящая вылазка. Деймон усмехнулся. Он бросил кувшин обратно на бочку, и тот, глухо ударившись о дерево, покачнулся, расплескав остатки воды на пыльный камень. — Я им не усердия добавил, — поправил он, — Я им напомнил, что они должны быть тем, что они есть. Мы долго шли к этому, Стронг. Они должны защищать город от нарушений и грязи. Толпа Золотых Плащей, слышавшая их разговор, одобрительно загудела. Кто-то постучал древком копья о каменный пол, кто-то присвистнул. Один из солдат, здоровенный детина с густой рыжей бородой, крикнул: — Так что, принц? Может покажете нам как надо? Деймон медленно повернул голову и посмотрел на говорившего. Он окинул взглядом солдата, оценивая его и, кажется, нашёл то, что искал. — Покажу. Но для начала — вымойся. От тебя несёт пивом за версту. Ты пахнешь так, будто сам с помойки сбежал. Двор взорвался хохотом. Рыжий мужчина, ничуть не обидевшись, только шире улыбнулся, сверкнув редкими зубами. — Так это ж для запаху! — крикнул он, — Чтобы враги знали, что мы уже здесь! — Враги, — повторил Деймон, — Это хорошо. А вот у себя в казарме пусть лучше пахнет железом и потом, а не дешёвым пойлом и вонючими девками. Я не для того вас тренирую, чтобы вы по тавернам шлялись. Харвин, стоявший рядом, качнул головой. Он смотрел на Деймона, и в его глазах, устремлённых на принца, было что-то, что он не решался произнести вслух. Он вспоминал Ступени. Вспоминал, как они вместе шли по песку, по которому текла кровь, как Деймон, не щадя себя, рубил врагов, крича на валирийском, как его плащ, пропитанный пылью и потом, развевался на ветру, как над их головами кружил Караксес, огромный, алый, бросавший тень на поле боя. — Тренировка окончена, — объявил Деймон, отворачиваясь от толпы, — Идите в город. Наводите порядок. И помните: я проверю. И если кто-то из вас пожалеет вора или закроет глаза на пьяную драку в своей же таверне — я выбью из вас это лично. Прутьями. На глазах у всей стражи. Слышите меня? Я не шучу. Он сделал шаг назад, и его рука коснулась плеча Харвина. — Завтра я приду к закату, — добавил Деймон, уже поворачиваясь к выходу, — Приготовь их. И не давай им пить до вечера. Мне нужны трезвые волки, а не пьяные псы. Он пошёл прочь, и его шаги зазвучали по каменному полу, удаляясь, затихая. Толпа Золотых Плащей расступилась перед ним, пока за его спиной, уже тише, но не менее весомо, раздался голос Харвина Стронга, обращённый к своим людям: — Вы слышали принца. У вас есть час, чтобы привести себя в порядок. И не смейте дышать на меня пивом, когда я подойду. Деймон шёл по длинным коридорам Красного замка. Тишина здесь была другой, в отличие от двора: не тяжёлой и звенящей, а скорее приглушённой, как будто сами стены вбирали в себя каждый звук, каждое движение, каждое слово. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, ложился на каменный пол золотыми прямоугольниками, кругами и треугольниками, и в них плясали пылинки, поднятые его шагами. Он шёл быстро, но не суетливо, и его шаги отдавались глухим эхом, теряясь где-то в глубине переходов. Порочный Принц миновал один лестничный пролёт, затем второй, его ноги, привычные к долгим переходам и крутым подъёмам, не знали усталости. Каменные ступени, выщербленные временем и тысячами ног, вели его всё выше и выше, в самое сердце Твердыни Мейгора. Он проходил мимо стражников, которые при его появлении выпрямлялись, и их руки слегка напрягались, но он не замечал их, не замедлял шага, только иногда, на поворотах, бросал короткий взгляд вперёд, туда, где уже угадывался вход в его крыло. Когда он, наконец, поднялся на нужный этаж, и перед ним открылся длинный и широкий коридор, ведущий к его покоям, он остановился. Снял рубаху через голову, обнажая его торс, покрытый сеткой старых шрамов и свежих синяков. Он скомкал её в руке и, не оглядываясь, протянул первой попавшейся служанке, которая, проходя мимо, замерла, увидев его. Девушка была молодой, с круглым, испуганным лицом и тёмными, широко раскрытыми глазами. Она смотрела на него, на его голый торс, на шрамы, на влажную кожу, и её щёки залились румянцем. Она явно не ожидала встретить полуобнажённого принца в этом тихом коридоре, и её руки, державшие корзину с бельём, слегка дрожали. — Принеси в мою комнату горячей воды, — приказал Таргариен, — Живо. И чтобы было два кувшина. И чистую рубаху. Служанка, всё ещё красная, кивнула, едва слышно выдохнув: «Да, Ваше Высочество», и, прижимая рубаху к груди, поспешила прочь, её шаги зазвучали по коридору, затихая за поворотом. Деймон усмехнулся, глядя ей вслед. В его усмешке было что-то от того самого Порочного принца, которого знал весь двор, — того, кто наслаждался произведённым эффектом, кто любил смущать и пугать, кто не упускал случая напомнить о своей власти. Он повернулся и пошёл дальше, не обращая внимания на других служанок, которые, встречаясь с ним взглядом, тут же отводили глаза, пряча их в пустые корзины или за подолы своих платьев. Он слышал, как они перешёптываются за его спиной, но не оборачивался. И тут, когда он уже почти дошёл до двери своих покоев, позади него раздался голос — язвительный, звенящий, как колокольчик, но в то же время такой знакомый, что он не мог его не узнать. — Прям Караксес, вышедший из моря, омывающего берега Древней Валирии. Только без дракона. Деймон остановился. Он медленно обернулся, и его глаза нашли ту, кто произнёс эти слова: девушка стояла в нескольких шагах от него, прислонившись плечом к колонне, и её лицо было обращено к нему. — Ты пропустила утреннюю тренировку, — начал мужчина, — Как я слышал. И не в первый раз. Валейна пожала плечами. — Когда у тебя появятся дети, — произнесла сребровласая, — Ты поймёшь, что о тренировках можно порой только мечтать. Они, знаешь, не спрашивают, хочешь ли ты сегодня тренироваться. Они просто требуют, чтобы ты была рядом. Деймон прыснул от смеха — короткого, искреннего, который редко можно было услышать от него. Его глаза, устремлённые на неё, сверкнули мальчишеской искрой, которую она помнила так хорошо. — Да упасут меня Боги! Валейна, услышав его слова, слегка нахмурилась. Её губы, тронутые лёгкой улыбкой, дрогнули, и в её глазах, устремлённых на него, мелькнуло что-то, что он не мог прочитать. — Вот как, — тихо проговорила Валейна, — Раньше ты говорил иначе. Деймон замер. Слова её коснулись чего-то старого, давно забытого. Он смотрел на неё, и в его памяти, как вспышка, возник тот день — день в лесу, семь лет назад. Он слышал её слова, чувствовал запах листьев и влажной земли, видел её лицо, повёрнутое к нему, и их разговор, а ещё его гнусные обещания, которые были платой за то, что она должна была отдать ему. И он помнил, что говорил тогда. Помнил каждое слово. Её лицо, когда она говорила это, было спокойным, но в её глазах, устремлённых на него, мелькнула тень того, что она не решалась произнести вслух. Она поморщилась, а голос стал твёрже: — Забудем. Валейна сделала шаг ближе. Её сапоги ступили на каменный пол, и теперь между ними было не больше трёх футов — расстояние, которое она могла сократить в любой момент, но не сокращала, оставляя его таким, каким он был, чтобы он чувствовал это напряжение, эту близость, которая не нарушалась. Её лицо было обращено к нему, и в её голосе, когда она заговорила, не было ни гнева, ни обиды, только уверенность. Пальцы её, сжимавшие край рукава, слегка дрожали, но она не позволяла себе показать этого. — Что прошло, то прошло, — заключила королева, — Хотя когда-то ты был и понастойчивее. Даже пытался перейти черты. Помню, позже я едва не опозорилась. Всё-таки... Она сделала паузу, и в этой паузе, затянувшейся, было всё — и той день, и тот лес, и тот страх, который она так и не смогла забыть. Её пальцы, лежавшие на краю рукава, сжались в кулак, и она перевела дыхание, прежде чем продолжить. В её груди, где-то глубоко, под рёбрами, шевельнулось что-то тёмное и липкое, что она не решалась назвать даже мысленно. Она помнила тот день слишком хорошо: запах земли и травы, шёпот ветра в кронах деревьев, ржание лошадей, его руки, сильные, настойчивые, и свой собственный крик, застывший в горле. Она помнила, как потом, стояла перед отцом и членами малого совета, краснея, чувствуя на себе их взгляды, холодные, оценивающие, как у мясников, рассматривающих тушу. Она помнила, как мейстер Меллос, с его сухими, старческими пальцами, проверял её, и как она, не поднимая глаз, слышала их шёпот за спиной. — Но ты ведь Порочный Принц, — в голосе прозвучал яд, — Таковы твои игры. Она смотрела на него, и в её взгляде, устремлённом на его лицо, было что-то, что он не мог прочитать: может быть, вызов, может быть, боль, а может быть, та самая, давно забытая игра, в которую они играли, не зная правил. Её глаза казались почти чёрными в этом свете, и в них, на мгновение, мелькнула тень того самого дня, которую она так старательно прятала. Деймон, услышав её слова, усмехнулся. Усмешка его была кривой, почти болезненной, и в ней было что-то от того самого Порочного Принца, которого она знала так хорошо. Его рука, лежавшая на поясе, слегка дрогнула, и он, сделав шаг в сторону, упёрся плечом в колонну, принимая расслабленную позу. Его глаза, устремлённые на неё, сузились, и в них мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать; может быть, сожаление, может быть, насмешка, а может быть давно забытая игра, в которую они оба играли, не зная правил. — Ты прошла через это, — согласился Таргариен, — Но если бы ты согласилась, то я бы не позволил этому случиться. Я бы защитил тебя. От них. От всего. От того, что они говорят. От того, что они думают. Деймон говорил, и его голос, низкий, чуть хрипловатый, звучал почти искренне, но она знала его слишком хорошо, чтобы поверить в эту искренность. Девушка, услышав его слова, усмехнулась в ответ. Её смех был коротким, горьким, как и его. Её рука, лежавшая на перилах, сжалась, и она, оттолкнувшись от них, сделала ещё один шаг к нему, сокращая расстояние до того предела, за которым начиналась опасность. — Если бы я согласилась, — повторила девушка, — Мы оба знаем, что бы произошло. Но я не согласилась. И теперь мы здесь. Стоим друг перед другом. И говорим о том, что уже не изменить. Королева смотрела на него, и в её взгляде, устремлённом на его лицо, было что-то, что он не мог прочитать. Её голос, когда она заговорила снова, стал тише: — Видимо, время изменило тебя. Ты уже не тот, кем был. Ты не решишься на такое. Ты просто... боишься. Она сказала это. Она знала, что попала в точку. Знала, что его эго, его мужская самоуверенность, которую он носил, как доспех, не выдержит этого удара. Она чувствовала, как он напрягся, как его рука, лежавшая на поясе, сжалась в кулак, и как в его глазах, устремлённых на неё, мелькнуло то, что она ждала — гнев, смешанный с той гордыней, которая была его главной слабостью. — Ты думаешь, я не решусь? — шепотом поинтересовался мужчина, — Ты думаешь, я не могу доказать тебе, что ошибаешься? Валейна, услышав его слова, отступила на шаг. Она отвернулась, облокачиваясь на каменные перила, и её взгляд, устремлённый вниз, скользнул по двору, где внизу, в тени колонн, прогуливалась Рейнира. Она смотрела на старшую сестру, на её серебристые волосы, на её прямую спину, на её руки, сложенные на животе, и в её глазах, устремлённых на эту фигуру, было что-то, что она не решалась произнести вслух. Деаушка чувствовала, как ветер, поднимавшийся со двора, касается её лица. — Скажи, дядя, — заговорила вновь сребровласая, — Мы с сестрой похожи? Девушка повернулась к нему, и в её лице, обращённом к нему, была та особая улыбка, которую он знал с её детства — улыбка, которая всегда сбивала его с толку, заставляла забыть о том, что он хотел сказать. Её глаза, устремлённые на него, были ясны и спокойны, и в них, на мгновение, мелькнула тень той игры, которую она вела, не зная, кто из них на самом деле победит. Деймон молчал. Его глаза, устремлённые на неё, были пусты, как у человека, который не знает, что сказать. Он смотрел на неё, на её лицо, на её улыбку, на её фиолетовые глаза, и в его голове, где только что кипели слова, воцарилась тишина. Он покачал головой. Это был медленный, почти незаметный жест, в котором не было ни согласия, ни отрицания, только усталое, почти горькое понимание. Он не ответил ей. И в этой тишине, повисшей между ними, было больше, чем в любых словах. Каждый из них думал, что выиграл, и каждый из них был уверен, что перехитрил другого.***
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, ложились на тёмный пол длинными золотистыми прямоугольниками так, что в этом свете даже самые суровые гобелены на стенах казались мягче, а тени от массивной мебели — не такими глубокими. В камине, сложенном из тёмного камня, весело потрескивали дрова, отбрасывая на потолок пляшущие блики, и в этом танце огня и солнца было что-то успокаивающее, почти забытое. Где-то за окнами, в саду, щебетали птицы, и их голоса вплетались в тишину комнаты. В центре комнаты, на широком, резном кресле, обитом темно-красным бархатом, сидел король Визерис, откинувшись на спинку кресла. Его руки, скрытые в чёрных перчатках, покоились на подлокотниках, и на одной из них, там, где перчатка обтягивала отсутствующие пальцы, ткань лежала неестественно плоско, напоминая о том, что скрыто под ней. На коленях у него, уютно устроившись, сидела его младшая дочь — Хелейна. Четырёхлетняя девочка с серебристыми волосами, которые спадали на плечи пушистыми прядями, была одета в простое, но изящное платье цвета утреннего неба, с вышитыми по подолу мелкими цветами. Её маленькие руки, размахивая, описывали в воздухе причудливые узоры, и её глаза светились восторгом, который не знает границ. — ...и она была такая большая, папа! — восклицала Хелейна. Её пальцы изображали крылья бабочки, и она, наклонившись вперёд, почти касалась лица отца, чтобы он мог лучше видеть, как она летала, — Крылья у неё были синие-синие, как небо, а на кончиках — золотые! Она летала над самым моим носом! Я не дышала, чтобы её не спугнуть! Представляешь? Я думала, что она улетит, но она всё кружилась и кружилась, как будто хотела, чтобы я её запомнила! Визерис, глядя на дочь, улыбался. Он слушал её, и в его глазах, усталых, но тёплых, светилось спокойное и умиротворённое счастье, которое не купишь ни за какие деньги, ни за какие титулы. Его здоровая рука, лежавшая на спине дочери, слегка поглаживала её. — И что же она делала дальше? — его голосе был чутт хрипловатым, но слышались шутливые нотки, хотя Хелейне казалось, что отец говорит с ней со всей серьёзностью, — Она села тебе на плечо? Или просто улетела? Она что-нибудь сказала тебе перед тем, как улететь? Хелейна, услышав его вопрос, на мгновение задумалась, а её брови сошлись к переносице, и она посмотрела на отца, наклонив голову набок. Её пальцы медленно опустились, и принцесса заговорила снова. — Она улетела, — ответила девочка, — Но она обещала вернуться. Я знаю. Она так сказала, когда я прощалась с ней. Она шепнула мне на ушко. Она сказала: «Я вернусь». Визерис тихо засмеялся. Его рука, поглаживавшая её спину, на мгновение замерла, и он коснулся губами её макушки, вдыхая запах её волос, пахнущих солнцем и мылом. — Тогда, — задумчиво протянула король, — Нам нужно быть готовыми. Приготовить для неё сладкого вина и мёда, чтобы она не улетела, не попрощавшись с тобой. И, возможно, кусочек пирога. Бабочки любят пироги. Я слышал. Алисента, стоявшая у высокого окна, скрепила руки в замок, наблюдая за этой сценой. Её рыжие волосы, уложенные в сложную причёску с мелкими золотыми шпильками, блестели в свете, отливая медью и золотом. На ней было платье из тёмно-синего шёлка с длинными рукавами, закрывающими руки до самых запястий. Её лицо было обращено к мужу и дочери, и в её зелёных глазах, устремлённых на них, светилась радость. Её пальцы, сцепленные в замок, слегка напряглись, когда Хелейна засмеялась, и она улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. Она смотрела, как Хелейна, смеясь, описывает очередной полёт бабочки, как Визерис, кивая, подыгрывает ей, как их руки переплетаются в жесте, который был для них обоих естественным, как дыхание. Визерис, поймав её взгляд, улыбнулся ей. Это была улыбка, которую он приберегал для неё, для своих детей, для тех, кто был ему дорог — тёплая, искренняя, почти мальчишеская в своей простоте. Он перевёл взгляд на Хелейну, которая, устав описывать бабочек, теперь увлечённо рассказывала что-то о жуке, которого нашла в саду, и в его голосе, когда он заговорил с Алисентой, послышалась шутливая интонация, которую она знала с самого начала их брака: — Ты слышала? — Таргариен приподнял бровь, — У нас теперь есть своя бабочка, которая обещала вернуться. Придётся держать мёд наготове. А то она может обидеться и улететь навсегда. И мы останемся без нашей маленькой сказочницы. Алисента улыбнулась в ответ. Она опустила руки и подошла ближе, останавливаясь у кресла, и её пальцы коснулись плеча мужа. — Тогда, мы должны быть готовы. Я распоряжусь, чтобы в саду всегда стояла чаша с мёдом. И, возможно, немного вина. Для самых важных гостей. Чтобы они не забывали о нас, даже когда улетают. Хелейна засмеялась, услышав слова матери. Девочка прижалась к отцу, и её руки обвили его шею. Но этот тёплый момент был прерван. Дверь в покое бесшумно открылась, и на пороге появился сир Гаррольд Вестерлинг — командир Королевской гвардии, в своём белом плаще, начищенных доспехах и с выражением той невозмутимости, которая была его второй кожей. Его лицо было обращено к королю: — Ваше Величество, лорд-десница Отто Хайтауэр просит аудиенции. Говорит, что дело срочное и не терпит отлагательств. Алисента замерла, услышав имя отца. Её руки напряглись, и рыжеволосая отступила на шаг, чтобы лучше видеть дверь. Её лицо стало тревожным, и в её зелёных глазах, устремлённых на вход, мелькнула настороженность, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что что-то идёт не так. Она знала своего отца. Знала, что он не приходит просто так. Её пальцы, сжавшиеся в кулаки, слегка дрожали, и она заставила себя успокоиться, сделав глубоуий вздох. Визерис, услышав слова сира Гаррольда, перевёл взгляд на дверь. Его лицо стало серьёзным, улыбка исчезла, и он посадил Хелейну на пол. Девочка, почувствовав перемену, на мгновение замерла, но потом, взглянув на отца, поняла, что сейчас не время для вопросов, поднялась на ножки и отошла к матери, встав рядом с ней, её маленькая рука вцепилась в юбку платья Алисенты. — Впусти его, — приказал король Семи Королевств. Сир Гаррольд кивнул и, отступив в сторону, открыл дверь шире. В проёме показалась фигура лорда Отто Хайтауэра. Он вошёл бесшумно, только серебряная цепь на его груди блеснула в свете. — Ваше Величество, — заговорил Отто, склоняя голову в коротком почтительном поклоне, — Прошу прощения, что прерываю ваш отдых. Но дело, с которым я пришёл, требует вашего незамедлительного решения. Алисента сжала руку дочери, и её пальцы слегка дрожали. Она знала своего отца слишком хорошо, чтобы верить, что он пришёл просто так. Мужчина остановился в нескольких шагах от кресла короля, и его взгляд на мгновение скользнул по комнате, отмечая каждую деталь: улыбку, застывшую на губах короля, тревогу, затаившуюся в глазах дочери, маленькую Хелейну, которая, выпустив юбку матери, уже подбежала к деду и ухватилась за край его дублета. Девочка была тихой, как мышка. Малышка стояла рядом с дедом, её маленькие пальцы, сжавшись в кулачок, слегка дергали край его одежды, и её большие фиолетовые глаза, устремлённые на его лицо, светились детским любопытством, которое не знает границ. Она не говорила ни слова, только смотрела на него, ожидая, что он заметит её, и когда Отто, наконец, перевёл на неё взгляд, его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение смягчилось. Мужчина слегка коснулся её макушки, и его пальцы погладили её серебристые волосы с особенной осторожностью, с которой он касался только самых важных своей семьи. В уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка: Отто сдержал её, позволив себе лишь эту тень, эту лёгкую и мимолётную слабость, которую мог заметить только тот, кто знал его достаточно хорошо. Но когда он заговорил, его голос был ровным, деловым, и в нём не было ни тени той нежности, что только что промелькнула в его жесте. — Ваше Величество, я пришёл с вестями, которые требуют вашего внимания. Недавно от Дрифтмарка отбыли торговые суда. По крайней мере, так говорят. Однако люди с наших кораблей докладывают, что видели судно с гербом дома Морского владыки Браавоса. Алисента, стоявшая у окна, почувствовала, как её сердце пропустило удар. Она смотрела на отца, и в её голове, где только что было спокойствие, начали роиться мысли, тревожные, как стая перепуганных птиц. Она знала, что это значит. Знала, что Браавос, этот далёкий богатый город, не посылает свои корабли просто так. И если Морской владыка отправил свои дары в Дрифтмарк, значит, он делает ставку на Лейну Веларион — дочь Корлиса, которая должна была стать его женой. — Вероятно, — продолжил Хайтауэр, — Он прислал дары для леди Лейны. Чтобы её отец поскорее согласился на этот брак. Корлис Веларион всегда был горд, но он также человек практичный. Если Морской владыка предложит ему достаточно золота и кораблей, он может согласиться. И тогда Веларионы станут союзниками Браавоса, а не Железного трона. Он сделал паузу, и его взгляд, устремлённый на короля, стал тяжелее, почти пронзительным. Его рука, всё ещё лежавшая на голове Хелейны, слегка сжалась, и девочка подняла голову, почувствовав это, но ничего не сказала — только крепче ухватилась за его дублет, как за якорь. Король поджал губы, услышав слова десницы. — Ты уверен, что это был корабль Морского владыки, Отто? — переспросил Таргариен, — Может быть, это просто торговое судно, которое случайно оказалось рядом с Дрифтмарком? Мужчина покачал головой. — Нет, Ваше Величество, — ответил десница, — Наши люди видели герб. Они не могли ошибиться. Морской владыка отправляет свои дары не просто так. Он хочет укрепить союз с домом Веларионов. И если Корлис согласится, мы потеряем не только его флот, но и доступ к торговым путям на востоке. Он сделал шаг ближе, и его фигура, высокая, строгая, заслонила свет, падавший из окна, отбрасывая на пол длинную, тёмную тень. Хелейна, почувствовав его движение, отпустила его дублет и отошла на шаг, но не ушла — она стояла рядом, смотря то на деда, то на отца. Визерис, слушая Отто, чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, под рёбрами, разрастается холод. Он знал, что Корлис Веларион не простил ему его выборов — ни когда он обошёл его жену Ренис, ни когда он отказал его дочери в руке. И теперь этот союз, который мог бы укрепить корону, становился угрозой, которую нужно было устранить. — Что ты предлагаешь? Отто, услышав его вопрос, едва заметно улыбнулся. — Я предлагаю отправить посольство в Дрифтмарк, но не для того, чтобы угрожать Корлису, а чтобы предложить ему нечто большее, чем Браавос. Мы должны показать ему, что Железный трон ценит его союз. И что мы готовы пойти на уступки. Он снова перевёл взгляд на Хелейну, и его рука коснулась её плеча, легла на него. — Возможно, — добавил мужчина, — У нас есть варианты, которые мы можем предложить Морскому Змею. Алисента чувствовала, как её пальцы, сжатые в замок, слегка дрожат, а ногти впиваются в собственную кожу, оставляя белые полумесяцы на ладонях. Она перевела взгляд с отца на мужа, и в её голове, где только что царила тишина, начали рождаться мысли, одна за другой, как искры от удара кремня о сталь. Она знала, что в этот раз её голос может иметь значение, и что если она промолчит, то упустит возможность показать себя — не как королеву-консорт, а как женщину, способную мыслить и действовать. Это её шанс. — Возможно, — её голос, тихий, но уверенный, прозвучал в тишине комнаты, — Стоит снизить пошлины на торговлю для товаров Корлиса. На них всегда есть спрос на рынках. Шерсть, вина, кожа, специи — всё это идёт с большим успехом. Не думаю, что он откажется от дополнительной возможности заработать, если мы предложим ему такую выгоду. Он горд, но он также прагматичен. Рыжеволосая сделала паузу. Её дыхание, ровное, спокойное, касалось виска короля, и она, наклонившись, добавила тише, но не менее уверенно, её голос стал почти шёпотом: — Если мы дадим ему понять, что его товары будут пользоваться особым вниманием на рынках Королевской Гавани, он дважды подумает, прежде чем связываться с Браавосом. Он знает, что мы можем предложить ему больше, чем просто золото. Мы можем предложить ему уважение. А это, как ты знаешь, дороже любых монет. Отто, услышав слова дочери, на мгновение замер. Его глаза, устремлённые на неё, слегка сузились, и в их глубине, под холодной маской, мелькнула почти незаметная искра удовлетворения, которую он редко позволял себе показывать. Мужчина видел, как она, его дочь, которую он когда-то учил сидеть прямо, говорить тихо, не перебивать мужчин, теперь, в этом свете, выглядела почти как он сам — хладнокровной и готовой использовать любую возможность для укрепления своей власти. Он сдержал улыбку, но в его груди, там, где обычно царил покой, шевельнулась отеческая гордость, которую он редко позволял себе чувствовать. — Это разумное предложение, — согласился с ней Хайтауэр-старший, — Корлис Веларион всегда был купцом в душе, даже когда носил меч и вел корабли в пути. Если мы предложим ему выгоду, он может и забыть о своих обидах, по крайней мере на время. Визерис, сидевший в кресле, слушал их обоих, и его лицо, только что такое напряжённое, стало чуть спокойнее. Он смотрел на Алисенту, и в его глазах было что-то похожее на удивление. Он не привык, чтобы она говорила о торговле и пошлинах, не привык, чтобы она вступала в разговоры, которые раньше были только для его совета. Но сейчас, глядя на неё, он чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, шевелится что-то новое — может быть, уважение, а может быть, просто удивление. Его рука, лежавшая на подлокотнике, слегка дрогнула, и он, наклонившись вперёд, опёрся локтями о колени, сцепив руки в замок. — Ты права, Алисента, — кивнул король, — Если мы предложим ему достаточно выгоды, он дважды подумает, прежде чем связываться с Браавосом. Но для этого нам нужно отправить кого-то на Дрифтмарк. Кто-то должен вести переговоры, кто-то, кто умеет говорить на языке понятной ему. Кто-то, кто сможет убедить его, что наш союз ценнее, чем обещания Морского владыки. Он перевёл взгляд на Отто, и в его глазах, устремлённых на десницу, промелькнул вопрос: — Кого ты предлагаешь отправить? Кто сможет противостоять гордости Морского Змея и убедить его, что его место — рядом с нами? Но прежде чем Отто успел ответить, дверь в гостиную, тихо, но настойчиво, отворилась, и в проёме показалась фигура. Валейна стояла на пороге: она не ждала разрешения войти, но и не переступала порога — только стояла там, сложив руки перед собой в замок, и смотрела на них с легкой улыбкой. Её глаза, устремлённые на них, были ясны и спокойны. Но её появление было не единственным. За ней, визжа от восторга, в комнату вбежала Мейлис — её маленькая дочь, с тёмно-русыми волосами, в которых поблёскивали серебряные пряди, и в простом лёгком платьице, которое мелькало, когда она бежала. Она, едва заметив Хелейну, стоявшую рядом с десницей, бросилась к ней, и её голосок разнёсся по комнате: — Хелейна! Хелейна! Хелейна, услышав её голос, на мгновение замерла, но потом, бросив быстрый взгляд на отца и деда, улыбнулась и побежала к сестре, и две девочки, схватившись за руки, бросились в угол комнаты, где начиналась игра, их смех заглушил тишину, только что висевшую в воздухе. Их ноги застучали по каменному полу. Сребровласая, оставшись на пороге, слегка улыбнулась, глядя на них. Её глаза, устремлённые на дочь, на мгновение смягчились, и в них мелькнула материнская любовь. Но когда она перевела взгляд на мужа-отца, на Алисенту и Отто, её лицо снова стало спокойным. — Прошу прощения, что потревожила, — заговорила Таргариен, — Моя дочь хотела видеть отца, но, видимо... — она сделала паузу, бросив быстрый взгляд на Хелейну, которая уже смеялась вместе с Мейлис, — Сестру больше. Неожиданно. Отто, увидев её, замер. Его лицо стало чуть напряжённее, и он перевёл взгляд на Визериса, затем обратно на Валейну. Он не сказал ни слова, но в его глазах, устремлённых на короля, мелькнуло то, что он не решался произнести вслух: «Она. Только она.». Алисента смотрела на Валейну, на её спокойное красивое лицо, и в её груди, где только что было удивление, шевельнулось что-то иное — догадка. Визерис, поднявшись с кресла, подошёл к дочери, и его здоровая рука коснулась её плеча, прежде чем заговорить: — Ты всегда можешь войти, даже если у тебя нет причины. Эта комната всегда открыта для тебя. Валейна, услышав его слова, слегка улыбнулась. — Спасибо, отец. Но Алисента, стоявшая у кресла, не спускала взгляда с отца. Она знала, что он думает о том же, о чём и она — о том, что эта девушка, стоящая на пороге, может быть тем решением, которое им нужно. Она перевела взгляд на Визериса, а после заговорила: — У нас возникли споры с лордом Веларионом, и нам нужно, чтобы кто-то поехал на Дрифтмарк для переговоров. И, возможно, мы уже нашли того, кто сможет убедить Корлиса Велариона. Она не сказала, кто именно, но и так было понятно. Валейна медленно обвела взглядом комнату, задерживаясь на каждом из присутствующих. Её руки, сложенные на груди, слегка сжались, и она, сделав глубокий вдох, перевела взгляд на отца — на его усталое, но такое родное лицо, на его руки, скрытые в чёрных перчатках. Потом она посмотрела на лорда-десницу, на его лицо, на его холодные, зелёные глаза, которые, казалось, видели её насквозь. Затем взгляд её упал на Алисенту — на её рыжие волосы, на её платье, на её руки, сжатые в замок, — и она задержалась на ней чуть дольше, чем на остальных. Наконец, её глаза снова вернулись к отцу. — Что ж, раз вы нашли подходящую кандидатуру, и без обсуждения с малым советом, то отправляйте. Я не собираюсь спорить с вами. Она сделала паузу, и её глаза, устремлённые на Алисенту, на мгновение замерли. Она смотрела на рыжеволосую, на её лицо и в её груди, где только что царила тишина, шевельнулось что-то тёмное и липкое, что она не решалась назвать даже мысленно. Её руки, сложенные на груди, сжались чуть сильнее, и она, сделав шаг вперёд, произнесла, и в её голосе прозвучала та особая язвительная нота, которую она редко позволяла себе показывать, но сейчас, когда она поняла к чему они ведут, приходилась как нельзя кстати: — Не знала, что я стала похожа на ворона, — её слова повисли в воздухе, как удар хлыста. Сребровласая смотрела на Алисенту, и в её глазах, устремлённых на рыжеволосую, мелькнула та горькая усмешка, которая появлялась у неё, когда она чувствовала себя загнанной в угол. — При дворе закончились гонцы? Отто, услышав её слова, шагнул вперёд и, слегка наклонив голову, произнёс: — Ваше Величество, позвольте напомнить, что до свадьбы вы гостили у Веларионов, были их воспитанницей. Вы знаете лорда Велариона и принцессу Рейнис лучше, чем кто-либо из нас. Вы знаете их привычки, их слабости, их гордость. Они всегда относились к вам с теплом, которого не проявлял ни к кому другому. Это отличный шанс, Ваше Величество. Шанс, который нельзя упустить. Алисента, стоявшая у кресла, кивнула. — Лорд-десница прав, — согласилась Хайтауэр, — Ты знаешь их, Валейна. Ты знаешь, как говорить с ними. Это не просто поручение. Это возможность показать, что корона готова оказать уважение тем, кто его заслуживает. Девушка чувствовала, как внутри неё разрастается холод. Она перевела взгляд на отца, и в её глазах промелькнула дочерняя мольба, которую она не решалась произнести вслух. Сребровласая надеялась, что он увидит её нежелание, что он поймёт, что она не хочет ехать, что она хочет остаться здесь, с детьми, с ним, в этом замке, который был её домом. — Я планировала отправиться в ближайшие дни на Драконий Камень, — наконец заговорила королева, — С сыновьями. Это важно для них. Визерис, услышав её слова, улыбнулся. — Вот и прекрасно, — заключил Визерис, не обращая внимания на настрой младшей дочери, — Драконий Камень рядом с Дрифтмарком. Ты можешь заехать на Дрифтмарк по пути. Это не изменит твоих планов, только добавит к ним ещё одну остановку. Девушка обречённо вздохнула, услышав его слова. — Хорошо. Я согласна, — и подняла глаза на Отто, — Но я не буду ручаться за последствия, и если лорд Корлис откажется, если он закроет передо мной двери, это будет вашей ошибкой. Не моей. Она сделала шаг в сторону и, повернувшись к деснице, добавила: «Я хочу обсудить с вами дальнейшие темы для переговоров. И подготовку корабля с лордом Тиландом. С вашего позволения, обсудим все сейчас». Десница только кивнул, прежде чем отправиться к выходу.***
Коридор, по которому они шли, был пустым и тихим, только редкие факелы, вставленные в железные кольца на стенах, отбрасывали дрожащие блики, заставляя тени плясать по каменным плитам. Валейна ступала легко, и её руки, сложенные в замок перед собой, были расслаблены. Она не смотрела на Отто, её взгляд был устремлён вперёд, туда, где коридор уходил в глубину Твердыни, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти шёпотом: — Я сделала то, что планировала, — доложила сребровласая, — Конечно, моё отбытие немного портит наш план. Но в этом ваша вина, лорд Отто. Я должна была остаться здесь, чтобы наблюдать, чтобы быть в центре событий. Но теперь меня отправляют на Дрифтмарк, и я не могу отказаться, не вызвав подозрений. Девушка остановилась и повернула к нему, останавливая ход. — Но вы должны проследить за ними, — добавила королева, — За моей сестрой и за Порочным Принцем. Ибо всем известно, что он непредсказуем, как и моя сестра. Будьте начеку. Следите за каждым... Она не договорила, но Отто понял. Мужчина кивнул, и в его кивке было всё — и согласие, и понимание, и решимость, которая не нуждалась в словах. — Я понимаю, Ваше Величество, — сказал десница, — Я прослежу за ними. Вы можете быть уверены, что они не сделают ни шага без моего ведома. Валейна хмыкнула, кивая, сдерживая на устах:«Кто бы за вами проследил, лорд-десница», а ещё «Змей из Староместа!».
Примечания:
Заходите в телеграмм-канале! Телеграмма-канал: https://t.me/+fLx5bP3QuY5lYjcy
У нас интересно. Можно узнать спойлеры, что-то о персонажах, а так же многое другое.
