Вера моей любви

«Когда я вижу тебя, мое сердце замирает… как я люблю, никто не знает»

***

      Желтый свет тускло освещал подсобку, прозванную гримерной. Комната совсем не соответствовала своему имени. Лампочка иногда нервозно трещала, грозясь потухнуть, но продолжала светить, несмотря на пустые угрозы. Плохо освещенное лицо Феликса было оттенено в отражении покоцанного зеркала. Подрагивающие пальцы наносили пудру на лицо, придавая бледность, что особенно выделяла оттененные красными тенями глаза. Черный пиджак из эко кожи с кровавыми пайетками мерцал в тусклом свете, меховая накидка в цвет пиджака с кроваво-красными вкраплениями была перекинута через плечо. Образ не походил на библейский, однако выбора и не было. А светлые волосы, обрамленные диадемой в виде вьющегося плюща, будто бы темнели.       Феликс иногда тяжело вздыхал, пытаясь унять сбивчивое дыхание. Он чувствовал сцену, на которой с минуты на минуту нужно было выступать. Он ощущал ее половицы, будто бы находился не за кулисами, а прямо там, — перед собирающимися зрителями. И волнение все больше охватывало его, вбираясь дрожью под ребра.       В мыслях зачитывались вызубренные слова сценария и молитва. Перебивая друг друга, они только распаляли нервозный озноб. Сидя на железном стуле, покрытым толстым слоем серой краски, Феликс дрожал в объятиях страха. Он боялся, что во время выступления забудет слова. Он боялся подвести других. Навязчивые размышления совсем не хотели уходить, как бы он ни гнал их из головы. Они окутывали его тело, заставляя вздрагивать от каждого стреляющего нерва. Они не давали ему расслабиться.       За деревянной дверью послышался голос учителя, что гулко забрался в уши Феликса, заставляя лишь напрячься:       — Смотри, не подведи меня, — повышено произнес учитель Пак. И Феликс зажмурился до мелькающий звезд, будто сказанные слова посвящались ему. — Представь, что в тебя вселился злой дух. И ты вдруг превратился в братоубийцу. Оставь свой образ хорошего парня в прошлом, понял?       И все же слова были обращены не к нему.       — Понял я, — отозвался мягкий голос Чана, и вместе с ним скрипнула деревянная дверь подсобки, пропуская свет из коридора.       С подсохших губ Феликса слетел судорожный вздох. Появление Чана никак не успокоило его. Наоборот, удары сердца поселились в ушах, отбивая гулкий ритм в виски. Он все-таки осмелился приоткрыть веки и встретился взглядом с отражением Чана.       Его темные волосы были уложены прилегающими к голове кудрями. Темная жилетка с декоративными ремнями на боках только сильнее краснела в разводах краски, будто бы действительно была опалена кровью. По голым рукам Чана, прикрытым лишь такой же меховой накидкой, прошла рельефная тень, когда он перешагнул порог тусклой комнаты. Тяжелые ботинки заскрипели половицами.       Джинен готовил кровавый спектакль и выбрал наряды подстать.       — Стань монстром в моих глазах! — наставлял Пак Джинен из коридора. Он любопытно заглянул в подсобку через плечо Чана в тот момент, когда дверь вновь скрипнула, намереваясь закрыться. — Убей кого-нибудь! — хрипло пискнул Джинен в щель.       Со вздохом Чан затворил дверь окончательно.       — Господи, учитель Пак выел мне все мозги, — пожаловался он, преодолев комнату.       Уголки губ Феликса нервно дрогнули в улыбке. Волнение охватило лишь сильней. Рядом с Чаном всегда было по-другому. И волнение это было не нервозное, как от страха перед сценой. Оно было окрыляющим, вспархивающим внутри.       Чан прошел к скамейке, на которой были навалены одежда и рюкзаки других учеников. Затрещала молния его сумки, и он выловил из ее недр листы сценария. Хоть на вид Чан и выглядел спокойным, Феликс знал, что нервничал он точно также.       Усевшись на скамейке за горой вещей, Чан зашуршал бумагой, намереваясь открыть текст на моменте слов своей роли. Но глаза отвлекались на ровную спину Феликса. Его дрожащие пальцы макнули пуховку в рассыпчатую пудру, а затем стали распределять ее по веснушчатому лицу. Чан наблюдал за его тонкой рукой, скрываемой под облегающим рукавом, и забыл об открытом сценарии и о необходимости повторить слова. Чан наблюдал за худой рукой и думал о том, какой же Феликс хрупкий.       Невольно в голове Чана всплыли картинки с того дня, когда он впервые взглянул на Феликса иначе. Прошло уже полгода, совсем немного, а мальчишка с усыпанным веснушками лицом плотно засел в его голове, меняя всё в его жизни.       Чан бережно хранил в памяти момент, когда засмотрелся на яркую солнечную улыбку Ликса на уроке физкультуры и полетел через скамейку, привлекая не только всеобщее внимание, но и его — парня, что показался ангелом, который тут же окружил заботой.       Он помнил, как неловко эти хрупкие руки уложили его голову на свои колени и мягко похлопали по щекам, стараясь привести Чана в чувства. Еще тогда он заметил, насколько изящно двигался Ликс, будто плыл по воздуху, а его руки — это отдельный вид искусства, о чем он, конечно же, не умолчал.       — Ты что, ангел? — глупый, неуместный подкат, но Крис улыбался, раскрыв глаза. А в ноздри вдруг вобрался легкий аромат лимона.       На чужом лице моментально отразились волнение и тревога:       — Кажется, ты слишком сильно приложился головой, — поджимая губы, Ли подозвал других парней, а у самого покраснели кончики ушей. — Отведите его в медпункт, он бредит, — произнес Ликс, впервые примеряя маску спокойствия.       Тогда Феликс и сам не понял, зачем начал трогать Чана и почему позволил себе краснеть. Он давно засматривался на подтянутого капитана баскетбольной команды, но не мог принять такое поведение. Просто побоялся быть наказанным за мужеложество, ведь даже касания не тех частей тела подвергались жесткому осуждению и критике, а за ним и наказанием: порке, стоянию на горохе и зачитыванию молитв до трех тысяч раз. А в этом всем приятного мало, точнее — вообще нет.       Тогда Чан обиделся, но теперь понимал. За эти полгода Чан выучил Феликса почти вдоль и поперек, пусть они и мало общались на учебе, он точно знал, насколько хрупка та маска, которую Ли примерял каждый раз, когда Бан оказывался где-то рядом.       Он всегда расправлял плечи, встречая Чана мягкой, едва уловимой тенью улыбки, и уводил взгляд, прячась от зрительного контакта и разговоров. Чан понимал и не лез. Лишь изредка он заводил разговор в стенах школы. А за пределами жестоких, каменных стен академии при католической церкви, они оба расцветали, порой забалтывая друг друга до глубокой ночи. Каждый раз не хотелось отпускать и прощаться, пусть даже до завтра. Вдвоем им было интересно, и никто другой не нужен.       Вот только сегодня всё немного иначе. Феликс едва ли обращал на Чана внимание, зная, что скоро будет жестоко убит им. Пусть лишь по сценарию. Он волновался сильнее обычного, хоть и прятался за маской спокойствия, снова.       — Ты в порядке? — Чан зацепился взглядом за его дрожащие, как замерзший щенок, руки. Феликс наносил уже десятый слой пудры, вцепившись в пуховку, как в спасательный круг. Он даже не смотрел в зеркало, глядя куда-то сквозь него, и утопал в собственных мыслях. Чан поднялся и мягко, стараясь не пугать, отвел его руки от белого, как лист, лица. — Феликс, тише, ты уже на приведение Каспера похож, — чуть слышно усмехнулся Чан, заглядывая в чужие глаза.       Феликс вздрогнул, поднимая потерянный, слегка нервный взгляд к лицу Чана. Ему нравилось, как аккуратно тот держал его руку, приседая перед ним на корточки, и улыбался.       — Я? Да нет, всё вроде в норме. Просто задумался, вдруг я текст забуду? — блестящими глазами Ли бегал взглядом по лицу Чана, ища то, что известно только ему. Даже сам Крис не ведал, что творилось в этой светловолосой голове. — Меня смущает насколько исковеркана история, в плане… какого черта Каин и Авель вообще на ковчег попали? — с губ парня сорвался смешок.       — Молодой человек, побойтесь Бога! Нельзя так выражаться в храме, — надменно и очень серьезно проговорил Чан, а после рассмеялся, оставляя заботливый поцелуй на лбу юноши. — Ты этот текст знаешь наизусть, и даже во сне его произносишь. Но вот, если не смоешь эту пудру, то спектакль точно обречен. Всех перепугаешь, — ухмыляясь, Бан принялся аккуратно стирать излишки пудры с милого личика парня, будто в этом нет ничего такого.       Для них такое общение и отношение к друг другу давно стало нормой, — почти сразу после начала их дружбы. Они даже перестали обращать на такое внимание, принимая это не больше, чем за проявление заботы.       — Дурень ты, я тут серьёзные вещи говорю, а тебе все хиханьки да хаханьки, да? — нахмурив брови и сморщив нос, Феликс убрал руки Чана от своего лица и уложил к себе на колени. — Без тебя справлюсь, а ты вставай, иначе на горохе вместе стоять будем, — играя обиженного, фыркнул Ликс и отвернулся к зеркалу.       Чан поднялся и, прикрывая рот рукой, тихо посмеивался над дурачеством Ли. Всё же было в этом нечто очаровательное. И пусть никто вокруг не понимал этого, но зато у них было нечто особенное друг для друга.       Чан отошел, взглянул в зеркало, подмечая шрам идущий через левый глаз, и выдохнул, готовясь к тому, что напомнит Феликсу о вызубренном наизусть сценарии. Он забрал со скамьи сценический элемент и вошел в предначертанную роль:       — Брат мой, скажи, на что готов ради Господа нашего? — спросил Чан, подходя к нему с клинком, зажатым в руке за спиной.       Он знал, что Феликсу не о чем волноваться. Он знал всё, и даже лучше, чем Джинен, написавший спектакль. Правда, Ликсу всегда приходилось напоминать об его таланте.       — На всё, что Господь пожелает. Разве могу я пойти против воли Всевышнего? — схватывая на лету, Ли поднял голову к Чану.       Он задирал подбородок, глядя на склонившегося над ним «брата». На лице ни капли сомнения или страха. Он играл так, будто бы это и не роль вовсе. Феликс проживал жизнь своего персонажа, отдавая ему душу.       В тот же момент пухлые губы Чана расцвели в хищной ухмылке, а глаза, еще недавно наполненные тревогой и заботой, стали пустыми, словно он никогда и не любил Феликса.       — Тогда, прими же его волю, — он вознес руку с кинжалом к горлу Феликса, проводя его тупым концом от адамова яблока к подбородку. Он заставил Феликса нервно сглотнуть и приподняться с места. — Да упокоит Господь твою душу, брат мой, — Чан улыбнулся, шепча последнюю реплику едва не в губы парня, а после поцеловал кончик напудренного носа.       Поцелуй оставил нежно, бережно, но кротко. А отстранился Чан с чуть виноватой улыбкой на лице. Чан всегда оставлял такие поцелуи поспешно, поддаваясь искушению библейского змея, и тут же осекался, будто боялся повредить хрупкую куклу, боялся напугать и без того напуганного угрозами мальчишку, что едва мог дышать.       Убрав кинжал, Чан не свел глаз с Феликса. Он смотрел на его все еще закрытые глаза с дрожащими влажными ресницами и заботливо стёр горячую слезу с чужой щеки. Бережно поглаживая бархатную кожу, он дарил капельку столь нужной им обоим ласки.       Чан дорожил и берег Феликса. Если бы не сценарий, Чан никогда бы в жизни не поднял на него руку. Ли казался таким хрупким, слишком нежным и ласковым, чтобы так с ним обращаться. Феликс заслуживал большего.       Вместо этого он лучше будет каждый раз дарить Феликсу улыбку, мягко касаться его волос и целовать усыпанные веснушками щеки, чем чувствовать вину за причиненную боль, пускай лишь на сцене, даже театральная слеза режет по сердцу, что уж говорить о настоящей.       И нет, Феликс плакал не из-за такой близости к Чану или страха, просто так требовала сцена, так требовал сценарий.       На поцелуй же Феликс мягко хихикнул. Это не первые невинные прикосновения от Чана, но каждый раз он будил целый букет теплых чувств в душе. Феликс любил ласку от него.       — Я ведь говорил, что ты знаешь текст, — Чан улыбнулся вновь, опускаясь на скамью.       — А вот ты, кажется, нет. Должен был убить, но не сделал этого, — Феликс ерничал, а сам сидел, касаясь своего носа кончиками пальцев, будто не верил, что его чмокнули дважды за день.       Феликс нервно выдохнул, отвернувшись к зеркалу, и в отражении уловил, как Чан с усмешкой пожал плечами. Сердце гулко билось о ребра, потрясенное невинными для Чана поцелуями. Для Феликса же они были испытанием, — необходимо было скрыть румянец, который все равно не хотел поддаваться контролю, и угомонить сердцебиение.       Холодными ладонями Феликс коснулся своих щек. Он делал вид, что стирал излишки пудры, а сам пользовался прохладой от рук, дабы усмирить внутренний жар.       Сближаясь с Чаном с каждым днем, Феликс стал замечать все больше деталей в его личности. Мягкосердечность Чана уживалась по соседству с шалостями, которые проповедники называли богохульством. И это было его изюминкой, зацепившей Феликса.       Однажды после уроков Чан привел его домой. Целью было показать Феликсу уголок свободы, где сам Чан чувствовал себя собой. Феликс был стеснительным мальчиком, и от того казался закрытым. Феликс не чувствовал ментальной безопасности, и от того скрывался за мнимой правильностью. Он хотел казаться хорошим, быть верным Богу и гордостью для родителей.       Уголок свободы являлся ухоженным сараем с выбеленными деревянными стенами. На заднем дворе дома семьи Бан он смотрелся свежо и уместно. Это был целый островок, которым Чан поделился. Внутри было светло от белой лампочки, а желтые гирлянды приветственно мигали, развешенные по стене. К этой же стене был придвинут мягкий диванчик, накрытый светло-серым пледом. А на чистом полу располагался пестрый ковер с названием рок-группы 90-х. В углах уместились коробки с виниловыми пластинками.       — Это коллекция отца, — пояснил Чан, когда ставил одну из пластинок на проигрывающий диск.       Глаза Феликса тогда зацепились за перевернутый крест, висящий над столиком с виниловым проигрывателем. Почему-то ему показалось это дикостью. Тогда, затуманенный верой мозг мыслил совсем по-другому. Он соглашался с проповедниками и считал такое истинным богохульством. Гитарные аккорды забрались в уши, а затем спокойная мелодия сменилась шумом, которую называли ударными. Феликсу захотелось уйти. И Чан уловил это настроение. Он усмехнулся, поймав взгляд Феликса на кресте.       — Это просто символ того, что я не зависим от веры. Я не богохульник, правда, — заверил Чан, зная, о чем думал Феликс. — Помимо религии в жизни так много прекрасного, и этим нужно наслаждаться. Нужно выстраивать мировоззрение самому, а не слепо верить проповедникам. Особенно таким, как учитель Пак.       Феликс тогда не смог сдержать смешок. В словах Чана была истина, за которую зацепилось восприятие. И Феликс сам не понял, как позволил ему показать все то прекрасное в жизни, о чем он говорил.       Проводя дни на этом островке свободы, они переслушали всю коллекцию старшего Бана. И Феликс стал замечать за собой, что некоторые привычки Чана передались и ему. Так в его лексиконе появились такие выражения, как: «дурень», «какого черта», «хиханьки да хаханьки» и многие другие. Казалось, Феликс впитывал всех их, как губка — воду. Он стал больше смеяться и стал любить шутки Чана. Он стал раскрываться, как нежный цветок жасмина. Он стал чувствовать ту свободу, которой не хватало. Он стал собой в компании Чана.       Но проявившиеся чувства тянули вниз с каждым днем. Феликс корил себя за то, что вообще ощущал влечение к Чану нетипичного характера. Он все хотел дотронуться до его тела, хотел ощутить вкус его губ, будто бы Ева, которую подталкивали вкусить запретный плод. Феликс стал чаще молиться. Перед сном, на утро после пробуждения, посреди дня. Он нашептывал молитвы раскаяния перед Господом за тот грех, который желал попробовать.       А после на него обрушились невинные поцелуи Чана, которые пылающе оставались на носу, на лбу, щеках и плечах. Мимолетное проявление ласки еще долго обжигало кожу. И Феликс солжет, если скажет, что такие моменты ему не нравились. Посему Феликс не лгал своим мыслям, за что усерднее нашептывал молитвы перед Господом. Окрыляющие и придающие эйфорию чувства стали бременем на хрупких веснушчатых плечах.       До тех пор пока он не принял себя таким, какой он есть.       Но тут поверх сердечных проблем свалилось бремя ответственности, когда вошедший в класс учитель Пак объявил про постановку спектакля.       — Помните, мы с вами изучали Великий Потоп и Ноев ковчег? — задал риторический вопрос Джинен, отставив свою неизменную спутницу на стол. Спутницей ему служила бутылка из прозрачно-коричневого пластика, и посему никто не знал, что именно пил учитель. Но ходили слухи, что он брал освещенное вино в церкви при дворе школы. — Забудьте это. Я написал гениальнейший сценарий, поставим с вами спектакль, — с самодовольной улыбкой провозгласил он, подняв взгляд к потолку, будто сам Бог гордился им. — Директор, правда, не одобрил постельную сцену. «Побойтесь Бога, у нас тут школа», — перекривил его Джинен. — Поэтому я переписал этот момент. Ковчег из акации станет спектаклем о трудностях. О их преодолении, да, не самым гуманным образом, но преодолении. Будет братоубийство.       И это означало только одно, — целый месяц мучений под руководством учителя Пака.       — Ты будешь Каином, — Джинен важно тыкнул пальцем в сторону Чана, — потому, что здоровый для своих лет, — кратко закивал он, оценивающе сощуривая глаза.       Чану не оставалось выбора кроме как согласиться. Возражение учителю наказывалось. Тем более спектакль был обязательным внеклассным занятием, как сказал учитель Пак, и никто от него не мог отвертеться.       — А ты, — Джинен присмотрелся к сидящему на первой парте Феликсу, затем опустил глаза в список персонажей пьесы, — Авелем, — наконец закончил мысль учитель.       Джинен продолжил распределять роли между учениками. Феликс повернулся назад, выискивая Чана на задней парте, и поймал его глаза. Чан точно так же, как сейчас, с усмешкой пожал плечами. Но в Феликсе уже тогда зародилось волнение.       — Спектакль очень важен для меня, поняли? — последняя капля из слов Джинена лишь закрепила нервозность. — Это новый взгляд на библейскую историю! Первое убийство на Ковчеге. Великое предательство и символ чистейшей веры Господу в одной сцене! Боже, как я гениален…       Теперь вместо молитв Феликс зазубривал сценарий. Он играл перед зеркалом и шептал слова Авеля наравне с обращением к Богу. Он волновался перед репетициями и отключался на сцене актового зала во время прогонов сцен с участием своего персонажа. Он знал текст, как утреннюю молитву.       Но проблема вылезла с другой стороны, — Каин не правдоподобно убивал.       — Да что ты гладишь его этим мечом! — в негодовании вскакивал Джинен с места в первом ряду. — Каин должен ненавидеть своего брата. Безжалостно вколоть в него долбанный меч! А ты даже надрез не делаешь, Господи прости!       Джинен ругался на Чана, и никого не волновали бранные слова, вылетающие из его уст. Он был учителем, и у него была определенная власть над учениками.       — Ты что, никогда не убивал котят в подворотни?       Чан хмурился, стоя посреди сцены рядом с Феликсом. Ему не нравился тот бред, что нес учитель Пак каждый раз. Он злился, и высказывал все, что думал, Феликсу. У Феликса же вяли уши от них обоих. Он хотел лишь поскорее отыграть этот спектакль и больше никогда не ступать на сцену.       Джинен читал Чану лекции, просил совершить бредовые поступки. Но Чан оставался Чаном. Да, он неплохо зачитывал слова Каина, пока дело не доходило до самого убийства. Как бы Чан не старался, учитель Пак был все равно им недоволен. Чан психовал, когда оставался в одиночестве или наедине с Феликсом. Перед Джиненом же он держался спокойно и соглашался с мнением учителя, но не прислушивался к нему. Джинен был странным, и по неизвестно каким причинам его все еще не уволили.       Месяц мучений подходил к концу. А час выхода на сцену приближался с каждой минутой, что отдавалось гулким сердцебиением, отстукивающим о ребра Феликса. Наблюдая за тем, как выносят и ставят декорации на заранее договоренные места, он сжимал кулаки до натянутой кожи на костяшках. Ладоши потели, становясь неприятно липкими. Судорожный вздох, сорвавшийся с искусанных губ, стал последним решающим перед стартом.       Декорации встали на свои места, и пришла очередь актеров занять позиции. Феликс прошел к центру сцены на ватных ногах. Колени ощутимо подрагивали, намереваясь подогнуться, но он стойко держался перед этим соблазном. Плотная ткань занавеса все еще отделяла его от зрителей, но предчувствие въедалось нервозностью.       Чан прошел следом, встав напротив него. Вместе с расцветшей улыбкой на пухлых губах, выключили и свет. Мягкость мимики Чана — последнее, что увидел Феликс. А затем до его дрожащей ладони коснулись теплые пальцы. Чан пригладил холодную кожу руки Феликса и ощутил вздрог его тела, когда занавес с легким скрипом стал подниматься. Феликс еще ощущал нежные прикосновения, но когда сцена открылась до конца, поглаживания прекратились. Чан занял действующую позицию в этой сцене.       Лишившись прикосновений, по спине Феликса пробежал неприятный холодок, что заставил выпрямиться. Включенный свет прожектора обдал его лицо, вместе с тем надев маску Авеля на веснушки, покрытые легким слоем пудры.       Чан сделал последний глубокий вдох и порывисто раскрыл глаза. Он осмотрел полный зал зрителей, и сердце, казалось, провалилось в желудок. Он забыл, как дышать, когда их с отцом взгляды встретились. Чан забыл даже то, зачем вышел на сцену, но и его можно было понять, — отец не должен был быть здесь. По спине пробежал табун мурашек, и вся уверенность в действиях сошла на нет. И Феликс заметил это краем глаза.       Закадровый голос с явным зазнайством стал зачитывать открывающие спектакль строки. Он скрипуче разносился по высокому потолку, отдаваясь легкой дрожью в волнующихся сердцах актеров:       «Войди в ковчег со всей семьей потому, что Я вижу, что среди всех живущих ныне лишь ты праведен предо Мной. Возьми с собой по семь пар каждого вида чистых животных, и по паре от каждого вида нечистых, и по семь пар каждого вида птиц, самцов и самок, дабы сохранить их виды на Земле. Через семь дней Я пошлю дождь на землю на сорок дней и сорок ночей; и сотру с лица земли всех живых существ, которых Я создал», — наказал Господь, когда Ною было шестьсот лет. Ной, его сыновья, его жена и жены его сыновей вошли в ковчег, дабы спастись от потопа. Чистые и нечистые животные, птицы и все пресмыкающиеся пришли к Ною и вошли в ковчег парами, — самец и самка, — как повелел Ною Бог.       Феликс мягко, с грацией кошки, обогнул Чана, касаясь его плеча. Он обвел леденящими подушечками пальцев от одной лопатки Чана к другой, привлекая к себе внимание. Чан судорожно выпрямился от новой волны накативших мурашек. Он понял, что Феликс пытался отвлечь его от мыслей об отце и вернуть его разум на сцену.       — Смотри только на меня, — произнес Феликс одними губами. Их уголки дрогнули в мягкой улыбке.       И Чан внимательно проследил за ними, увлекаясь ранками на подсохшей коже. Сглотнув, он сделал глубокий вдох и почувствовал, как сердце заходилось в ритме, возвращаясь на место, а вместе с ним и уверенность. В мгновение ока, Кристофер перевоплотился, вторя Феликсу, в порицаемого Господом Богом и всеми вокруг — Каина.       И на шестисотый год жизни Ноя, в семнадцатый день второго месяца прорвались все источники великой бездны, раскрылись окна неба, и дождь лил на землю сорок дней и сорок ночей.       Безразличным взглядом Каин окинул младшего брата и нехотя взял его за руку. Он подвел Феликса к низкой платформе, выстроенной на сцене, и поднялся на предполагаемый ковчег из акации.       Стоя на трапе, братья плотно переплели пальцы и в последний раз окинули взглядом поля и реки, леса и горы, прощаясь с красотой природы и готовясь к концу всего сущего.       — Идём, отец не будет рад, если мы сгинем вместе с грешниками, — Авель потянул брата к следующей локации, делая переход из одной сцены в другую.       И Каин кивнул, символично опустив ладонь на кинжал, висевший на поясе и скрытый тяжелой меховой накидкой. На его лице на секунду мелькнуло отвращение к миру, которому скоро придет конец. Это не осталось в тайне от зрителей, но для Авеля это было скрыто наивным доверием. За ними последовал направленный луч прожектора, но, не доведя взгляд зрителей до следующей локации, свет потух, погрузив сцену во тьму.       Глубокий вдох, беглый взгляд друг другу в глаза в поисках поддержки, мягкая улыбка и снова свет софитов. На этот раз на сцене лишь двое — Каин и Авель.       «Потоп был на земле сорок дней, и воды, прибывая, подняли ковчег высоко над землей. Воды все прибывали и настолько поднялись, что ковчег поплыл. Они так высоко наводнили землю, что покрыли все высокие горы под небом. Все живое, что двигалось по земле, погибло — птицы, скот, дикие звери, все пресмыкающиеся и все люди. Все на суше, в чьих ноздрях было дыхание жизни, умерло; всякое живое существо на земле было уничтожено: люди и звери, пресмыкающиеся и птицы небесные. Остался только Ной и те, кто были с ним на ковчеге. Потоп набирал силу на земле сто пятьдесят дней».       Два брата сидели среди комков колючего сена, сухие стебли которого цеплялись за искусственный мех накидок, оставаясь в синтетических волосках короткими иголками. Рядом с ними зрителю открылся вид на совсем недавно родившегося телёнка. Авель со свойственными ему мягкостью и трепетом провел тыльной стороной ладони по переносице телёнка и улыбнулся. Манекен хоть и выглядел вблизи уродливо и совсем не похоже на настоящего животного, в тени сцены для смотрящих зрителей это было правдоподобно. Он одарил существо лаской и любовью, восхищаясь творением Божьим, пока Каин, боком облокотившись на пол, наблюдал за ним. В ноздри бил древесный запах от выстроенной для локации платформы, а сено шуршало под каждым движением и блестело под лучом прожектора.       — Брат, скажи, Господь создал каждому по паре, но ведь не все находят её, и… может ведь быть так, что нет на свете существу пары? — Авель поднял глаза на брата, что лишь усмехнулся, придвигаясь ближе, и так же коснулся приклеенной к пенопласту шерсти телёнка.       Каин якобы случайно дотронулся до холодных пальцев, после чего сжал чужую руку, заставляя Авеля искривить губы в болезненной гримасе.       — Пути Господни неисповедимы, братец. Кто знает, как оно на самом деле, но сейчас, посмотри вокруг, — Каин нарочито грубо схватил острый подбородок Авеля и повертел чужой головой по сторонам, а сам, под покровом сена, переплел их пальцы, скрывая нежность их дружбы от чужих и завистливых глаз. Им не понять его.       Прикосновение Каина для зрителей было наглым и отталкивающим. Казалось, он жестоко стискивал пальцы на хрупком подбородке бледного мальчика. Однако Чан не позволял себе даже сжать пальцы на коже Феликса. Он был мягок с ним, несмотря на образ отрицательного персонажа.       Авель прошипел сквозь стиснутые зубы и зажмурился от эфемерной боли, хватаясь за руку брата. Щенячьи глаза, блистающие слезами под лучом прожектора, направились на Каина. Феликсу не было больно. Он лишь играл роль, а у Чана кошки на душе скребли, прося осыпать веснушчатое лицо поцелуями и долго долго просить прощение.       — Здесь сейчас у каждого животного, чистого и нечистого, есть своя пара. Так неужели ты думаешь, что кто-то остался один?       — Каин, прошу, я вижу. Господь даровал мне зрение, даровал мне слух и разум. Я не смею усомниться в величии Всевышнего, — светловолосый юноша нервно сглотнул, устремляя взгляд в полные жгучей ненависти глаза брата. — Но я говорю не о животных. Мы взошли с отцом на ковчег. Наши братья и отец привели с собой жен, но мы, мы ведь остались одни, и… как нам быть?       Каин шумно вздохнул, поднимаясь на ноги. Он грубо стиснул бледную руку Авеля, заставляя последовать своему примеру. И, не дожидаясь, когда Авель примет устойчивое положение, Каин потянул его прямиком к лестнице: на выстроенную платформу, что была уровнем выше. Туда, откуда было видно весь горизонт, покрытый бесконечной толщей воды.       Каин не мог дать ответ, не понимал какой устроит брата. Казалось, что это единственный правильный выход, — показать младшему всё, как есть, несмотря на запрет.       Авель путался в ногах, пытаясь поспеть за Каином и не споткнуться на ступеньках, но затормозил, оказавшись посередине лестницы.       — Стой! Нам… нам нельзя туда, — его глаза были наполнены страхом.       Он упирался ногами и тянул брата обратно, но Каин лишь дергал сильнее, без слов давая понять, что будет хуже, если тот не последует. Авель принял учесть, повинуясь грубой силе, и несмело ступил на оставшиеся ступени, тут же чувствуя запах эфемерной солёной воды. Казалось, Феликс ощущал это на самом деле. Чувствовал ту морскую свежесть и дуновения свободы.       Каин смело ступил на деревянные половицы платформы. В тени сцены декорации сменились. Теперь картонки голубых волн подсвечивались белым светом напольного прожектора. Каин вдохнул ту эфемерную свежесть, щурясь от лучей искусственного солнца.       — Смотри же, Господь забрал жизни всех неверных, даровав нам возможность жить и продолжать служить Всевышнему, а ты продолжаешь думать лишь о таких низких вещах. Он сослал сюда всех, кто достоин жизни. Где твоя вера и благодарность за дар жизни? Неужто ты усомнился в Господе Боге нашем?       Каин подвел парня к краю и, обвив его талию рукой, прижал к себе. Он ухватил цепкими пальцами подбородок Авеля, заставляя смотреть в даль, туда, где воде не видно ни конца, ни края. Феликс направил блестящие глаза на зрителей. Испуг читался на его бледном лице, заставляя присутствующих проникнуться завораживающими эмоциями.       — Каин, — прошептал младший, едва сдерживая слезы, что застыли в глазах, — как ты можешь так говорить? Всевышний даровал мне всё, что у меня есть: еду, воду, семью, крышу над головой и жизнь. Я бы не посмел пойти против его воли, — проникновенный голос Феликса эхом распространялся по залу, вплетаясь в сердца зрителей. — Но ведь Бог велел нам плодиться и размножаться, населять землю праведниками. Однако здесь нет женщины, что не пришлась бы нам матерью или сестрой. Да, пути Господни неисповедимы, бог милостив и всеведущ. Никто кроме него не может вершить наши судьбы, и только он слышит наши молитвы. Но кто знает, быть может, наш ковчег не единственный?       Мальчишка умолк, а по веснушчатой щеке скатилась слеза. Она оставила развод по белоснежной пудре. Казалось, ему было страшно смотреть вниз. Туда, где о борт ковчега бились волны, грозясь утащить и его в пучину, если брат вдруг отпустит. Так видел зритель, так проникновенно он следил за эмоциями на молодом талантливом лице.       — Брат мой, Господь даровал тебе разум, чтобы мыслить. Так мысли разумно, разве наш милостивый Бог стал бы так поступать с нами, обрекая на вечные скитания по миру в поисках своей пары? — хватка Каина ослабла вместе с тем, как он отошел от края, утягивая брата за собой. — Оставь дурные мысли, мы здесь вдвоем, а значит на то план Божий.       Отпустив Авеля, Каин со стороны проследил за его выражением лица. Темно-красные пайетки в свете софитов блестели подобно крови, поселяя в душе тревогу. Потупив дрожащий взгляд, младший из братьев, гонимый страхом перед старшим, не мог внять его словам, не мог понять, в чем план Божий. Смятение захватило его разум.       Прав ли брат? Прав ли Всевышний? Неужели, в подкорке его сознания зародилась доля сомнения в велениях Господа? Авель зажмурился, порывисто стянул волосы в кулаках. Нет, он был верен Богу, был верен Его решениям. Он был полностью во власти велений Божьих. И зритель беспрекословно верил Авелю.       Прожектор погас, погружая зрителей в пучину раздумий, терзающих Авеля, а Чан наконец выдохнул, мягко обняв Феликса за талию и уткнувшись в его плечо. Мальчишка лишь стер с щек подсохшие дорожки солёных слез и, чуть улыбаясь, промолвил:       — Пойдем, у нас мало времени.       В сумраке они спустились с платформы и прошли за кулисы, скрываясь в их маленькой гримерке. Сцена преобразилась после их ухода: сменились декорации, актеры и реплики. Из подсобки им был слышен приглушенный голос Джинена, который зачитывал слова рассказчика, а после голоса других актеров.       Для Феликса был подготовлен особый наряд. Предсмертный пиджак, расшитый золотистым бисером по плечам, бокам и рукавам, Авеля висел на вешалке, ожидая своего часа. Чан уселся на скамейку, повторяя последние реплики своего персонажа, дабы не мешать Феликсу собираться.       — Ты можешь быть грубым, — слабо краснея, промолвил Феликс и отвернулся от него. — Мне не больно.       Ли скинул на пол тяжелый мех, а в следующую секунду заскрипел пиджак, так же оказываясь на полу. Он стал стягивать с себя кожаные обтягивающие брюки, открывая Чану вид на свою изящную спину, которую совсем недавно скрывала искусственная кожа, стройные ноги и бедра.       — Не могу, — чуть нервно вздохнул Чан, не в силах отвести взгляд от усыпанного веснушками тела.       Феликс был худым, даже слишком, но от того и миниатюрным, словно фарфоровая куколка. Его тазовые косточки выпирали, выглядывая из-под резинки белых боксеров, так же как и ребра, обтянутые кожей.       — Ты слишком мягкосердечный для этой роли, — Феликс мягко усмехнулся, кидая на Чана понимающий взгляд, и подняв вещи, бережно сложил сценическую одежду в сторону.       И Чан бы полностью согласился, только вот, таким он был лишь для Феликса. Что бы Феликс не сделал, Кристофер не мог злиться на него. Проводя дни вместе, Чан очаровывался им все больше. Он был поражен добротой и чистотой веры Феликса, хоть сам и не разделял его взглядов. Его поражало, то, как Феликс начитывал молитвы, оставаясь верным своим убеждениям, и никогда не поступался принципами. Ликс всегда был особенным, мягким, чувствительным и очаровательным, и для него Чану хотелось быть таким же.       — Учитель Пак будет недоволен, если мы не воссоздадим финальную сцену так, как он хочет, — добавил Феликс, но про себя впервые проклинал кого-то за столь грубое коверканье Священного Писания.       Говоря открыто — было все равно на учителя и его мнение. Джинен надоел Чану еще во время репетиций, когда заставлял быть грубым по отношению к его сокровищу. Он ничего не мог сделать. Его сердце слабло каждый раз, когда они отыгрывали сцены за Каина и Авеля. Каин был слишком груб, тогда как Чан пытался быть предельно мягким, даже когда примерял роль. Чан просто не мог сделать Ликсу больно.       Даже сейчас, смотря на худощавость тела Феликса, у Чана сжималось все внутри.       Его худые бедра и выпирающие ребра не давали Чану покоя. Он ими и бредил, и любил, мечтал коснуться. Феликс сильно похудел с того момента, как началась вся суматоха с этим чертовым спектаклем. Он много нервничал изо дня в день и терял здоровый вид. Сон давно его покинул, а под глазами залегли синяки от зубрежки текста ночами. Руки почти всегда дрожали, а сам парень стал пугливым, пугаясь каждого шороха. Всё это оставляло глубокую колотую рану в сердце Чана.       Эти глаза и веки, руки и плечи, бедра и живот, покрытые яркими веснушками, Чан особенно любил. Феликса хотелось расцеловать всего, его душу и тело, лишь бы его глаза всегда смотрели с любовью и принятием.       — Плевать, — тише обычного ответил Чан, подойдя к нему, и мягко коснулся чужой талии. — Я не смогу даже понарошку сделать тебе больно, Феликс, — добавил он, оставляя поцелуй на хрупком плече, а имя любимого сорвалось с особой нежностью.       Феликс покраснел, вздрогнув всем телом, а кончики его ушей покраснели. Он любил внимание старшего, любил его нежность и поцелуи, но корил себя за эти эмоции, в которой раз зачитывая вызубренную молитву.       Юноша снял с вешалки белоснежный пиджак и брюки, что переливалась под тусклым светом лампочки. Вскоре шелковая, полупрозрачная ткань скрыла под собой изящные талию и спину. За ней он надел пиджак, что так привычно осел на хрупких плечах, а затем — и брюки. Феликс чуть высвободил заправленную блузу под пиджаком и развернулся к другу с ласковой улыбкой, скрывая смущение и «неправильное» чувство трепета.       Чан не мог оторвать от него взгляд. Феликс был словно ангел, сошедший с самых светлых страниц сказок.       Кристофер был заворожен этим мальчишкой, отмечая, как ему к лицу белый. Забрызгать этот наряд искусственной кровью было бы верх греха, и в этот момент в голове парня нечто щёлкнуло. Он решил для себя, — Джинен и его сценарий могут пойти к черту. Финал будет другим. Он сам изменит его прямо на сцене и покажет свои истинные чувства.       — Идем, наш перерыв заканчивается, — юноша напоследок взглянул в зеркало, припудривая лицо, ведь давно уже смыл всё слезами. — Я верю тебе, Чан, — перед выходом добавил Феликс. Он уже по взгляду понял, что Чан что-то задумал. И Крис был благодарен ему за это доверие.       Снова та же картина: темнота, нервы, потом свет прожекторов, декорации верхней палубы, на сцене они вдвоем, погруженные в свои мысли.       — Господь велел нам жить в служении, покорности и вере в Его помыслы. Так скажи мне, брат, готов ли ты отречься и пойти против Его веления? — старший, возложив руку на рукоять кинжала, сделал шаг навстречу брату.       — И помыслить об этом не могу, братец. Господь подарил мне жизнь. Разве могу я отвернуться от Всевышнего? — Авель медленно ступил назад, опасно приближаясь к краю кормы, за которой лишь водная гладь.       — Твоя вера крепка, Брат мой, но ответь же мне, на что готов ради Господа нашего? — вынув кинжал из ножен, Каин направил его на брата, а у самого сердце сжалось. Страшно навредить, страшно обидеть и отпугнуть окончательно.       — На всё, что Господь пожелает. Разве могу я пойти против воли Всевышнего? — громко сглотнув, дрожащим голосом ответил Авель и взглядом скользнул по лезвию.       Смерть подкралась слишком близко.       — Тогда, прими же его волю, — Каин вознес руку с кинжалом к горлу Феликса, проводя его тупым концом от адамова яблока к подбородку. — Господь велел нам возлюбить ближнего своего, но, возлюбив, я отрекся от веры и позволил Сердцу вершить мою судьбу, — Каин улыбнулся, шепча последнюю реплику едва ли не в губы парня. Кристофер послал к черту сценарий, этот спектакль в его руках, как и судьба Каина. — Я стал верен Сердцу своему и теперь моя судьба в моих руках. Господь не властен над нами, но за кем ты последуешь, за Господом нашим или же за мной?       — О чём ты, брат мой? — голос ломался прямо на слуху у зрителей.       Авель был напуган, а Феликс не понимал Чана. Он бегал глазами по его лицу, выискивая ответ, но нашел лишь пустой взгляд Каина. Почему Чан отошел от сценария, что он хотел сказать и почему именно сейчас? Феликс не знал ответа.       — Господь не совершил ошибку, послав нам это испытание. И теперь у нас лишь два возможных исхода: ты последуешь за своим Сердцем, примешь мои чувства и будешь со мной в горе и радости, в болезни и здравие, или же один из нас сгинет, покинув жизнь другого. С глаз долой, из сердца вон, — Кристофер признавался в своих чувствах прямо на сцене, на глазах сотен зрителей и своего отца, что точно лишит его жизни за эту выходку. Но его это не пугало. Его страшило другое, что Ликс оттолкнет. — Так что ты выберешь, Феликс? — дополнил юноша, беря чужую руку в свою.       И Феликс наконец-то понял. До него дошло, что все эти месяцы он зря терзал себя бременем своих чувств, зря боялся быть непонятым и отвергнутым, зря отмоливал свой грех… ведь согрешил не он один. Да и согрешил ли? Разве любовь может быть грехом?       — Я задавался вопросом о помыслах Господа, пославшего на нас такое испытание. Я позволил себе усомниться в Его слове. Но, кажется, после произнесенных тобой слов, я понял, в чем ядро сути веления Божьего. Бог все это время подталкивал меня следовать за Сердцем. Господь подталкивал меня на веру тебе, дорогой Чан. И я буду верен велению Господа, но последую я за тобой, — юноша подался вперед и нырнул в чужие объятия, отдавая душу и сердце. Кинжал выпал из рук убийцы, распространив грохот своего падения по залу.       Феликс сделал выбор и своего решения не изменит. Уже нет.       — Я знал, мой маленький ангел, — и Кристофер улыбнулся так ярко, что на щеках появились любимые Феликсом ямочки, а сам он обнял мальчишку за талию, прижимая к себе как можно крепче.       Они не слышали паники Джинена в зале, не слышали никого из тех людей, что кричали им прекратить порочить святое место, не слышали и крик родителей, полный угроз.       Зрители видели в Чане лишь демона, облаченного в кровавый наряд, что портил непорочного ангела в лице Феликса, и это действительно было так. Чан портил его, показывая, что все могло быть иначе, что они оба испытывали это. И Феликс следовал за ним, покорно отбрасывая ангельские крылья.       Для них двоих существовали лишь биения их сердец, что стучали в унисон, соединяясь в едином чувстве, когда Кристофер накрыл малиновые губы мальчишки своими, закрепляя их вечный союз.       Сердце Феликса трепетно сжалось, будто мотылек, бьющийся о лампу. Запах Чана корицей вбился в ноздри, и Феликс выдохнул с дрожью во всем теле. Желанные губы были настолько мягкими и нежными, что трепетная ассоциация с маршмеллоу сама въелась в мысли. Сладость приятной пленкой осталась на языке, и хотелось лишь прижаться к Чану сильнее.       Холодные ладони коснулись чановых щек, пустив по позвоночнику колкие мурашки. Мурашки эти вспорхнули внутри и стали вбиваться сердцем в ребра. Шелковая ткань на теле Феликса, прямо под пиджаком, приятно ластила пальцы, и Чан сжал ее в кулаках, будто боялся упустить его Ангела, потерять это мгновение. Он прижал хрупкое тело к себе и ощутил то тепло, которого так не хватало.       Шум и паника со стороны зала не могли прервать их трепетные и тягучие поцелуи. Зрители не влияли на ход спектакля, даже если спектакль закончился еще в начале этой сцены. Никто не мог предотвратить слияние двух чистых душ, что так крепко держались за взаимную любовь.       Свет выключили, погрузив сцену во тьму. Но тот свет, что жил между двумя влюбленными, освещал им путь к сердцам друг друга. Феликс оставил все волнение позади, в прошлом, и стал греться в крепких руках Чана, что так трепетно жали к груди. Феликс растворялся в нежных поцелуях, сладковатом запахе и коротких кудрях, что так ласково цеплялись за фаланги пальцев.        Занавес со скрипом опустился, а гул недовольных возгласов не стих, грозясь принести беды им обоим. Но Чан непременно защитит Феликса от всего негатива, которым плевались и будут плеваться люди. Он защитит веру своей любви, спрячет в теплых объятиях и докажет, что не существует неправильных чувств. Особенно если идут они из самого сердца.

Их собственный ковчег из акации будет хранить в себе ласку, любовь и заботу.