Сцепление

— Они говорят, что я опасен. Для себя. Поэтому я тут, — тихо поделился Томми и поджал колени к груди, уткнувшись в них лицом. Мимолётно он заметил, что бинты на его запястьях пропитались кровью. Снова.       Уилбур долго смотрел в окно, за которым вечно один и тот же пейзаж: решётка, открытый дворик с двумя-тремя лавками и высокие ворота. Бывало, что он смотрел туда круглые сутки, день-ночь, прерываясь на принуждённые приёмы пищи и такие же принуждённые процедуры. Он ненавидел это.       Ненавидел запах стерильности и безнадёги; ненавидел звуки завывания и иногда криков со стороны кампуса для Самых Сумасшедших; ненавидел все бетонные и мягкие стены, взгляды врачей и этот мягкий тон-для-больных, с которым к нему всегда обращались.       Хуже всего было чувство, преследующее, грязное и въедающееся чувство, что что-то не так.       «Что-то тут не так» — просыпался и говорил себе Уилбур. Над ним нависал потолок с паутинами трещин на побелке.       «Что-то тут не так» — было высечено на воспалённом сознание, текло по каппилярам и артериям и вытекало из каждой поры.       «С тобой что-то не так» — сказала сестра Уилбура между всхлипами, когда в последний раз навещала его в этом Богом забытом месте.       Уилбур вторил. Особенно часто он вторил, когда затылок сверлила тревога.       В больнице ему категорически не нравилось.       Не нравилось, потому что они< упекли его сюда, чтобы было легче достать.       Об этом он и говорит. — Я тоже опасен, но не для себя. Для них.       Томми хмыкает на эти слова.       Ах, этот Томми.       Уилбур знал его почти всего-ничего. Целых три дня пребывания блондина в стенах лечебного заведения, да и тем более весь первый день Иннит проспал за капельницей.       Когда в палату Сута вошла санитарка и начала заправлять соседнюю койку, он тут же почувствовал неладное. Было очевидно, что к нему собираются подселить какого-то несчастного. Только вот сам Уилбур тогда думал, что никакой это не несчастный — стукач, отправленный к нему, чтобы разнюхать о его состояние и знаниях; или, того хуже, человек, которому отведена роль его убийцы. Уилбур в красках представил как его бдительность усыпляют, возможно врач «случайно» принесёт ему кулёк с большим количеством снотворным нежели обычно. Он будет думать, что Уилбур не заметит! Глупец! Скорее всего, это бы учли и подсыпали снотворное в еду. Или два амбала-санитара крепко прижали его к кровати пока тот же самый продажный врач вводил ему иглу под кожу. Что угодно, лишь бы ночью он не проснулся, пока подселённый бы душил его.       А утром это назвали бы несчастным случаем. Мол, не рассчитали опасность, когда подселяли «сумашедшего» к нему. Они бы точно смогли выдать его убийство за несчастный случай!       Ожидания Уилбура покачнулись, когда в палату ввели, точнее затащили, светловолосого парня, держа его подмышками. Блондин не мог стоять сам, он пытался идти, но запинался, качался и почти падал, от чего его останавливали санитары. У парня была неестественно бледная кожа. Уилбуру хватило одного взгляда, чтобы понять почему.       Когда Томми втащили, его предплечья были забинтованы в несколько слоёв, но крови это не мешало разрастаться на стерильной материи больше и больше.       Уилбур задрожал, ярко представив насколько глубокими могли быть порезы на руках парня.       И этого человека отправили его убить? Человека, выглядящего так молодо для того, чтобы запачкать руки чужой кровью. Тусклые голубые глаза медленно осматривали помещения, лица санитаров и зашедшего следом врача. Он что-то шептал людям, укладывающих его в кровать, и всхлипывал. На щеках блестели слёзы.       Он должен убить Уилбура?       Парень заплакал сильнее, когда под кожу влезла иголка и с подачи поршня шприца в вену поступил транквилизатор. Он плакал и плакал, пока не заснул. В руке блондина так же очутился катетер, в нём — капельница.       Уилбур не смог заснуть спокойно той ночью. Отчасти из-за того, что и вовсе отвык спать в присутствие кого-то. И отчасти из-за того, что не мог оторвать взгляд от бледного лица, на которое статично падал свет, проникающий из стеклянного окошка в двери в коридор. Сут именно тогда понял насколько Томми беззащитен. Он не сможет поднять руку ни на кого, кроме себя.       На следующий день они познакомились. Точнее, обменялись общей информацией, которая должна была помочь сделать сосуществование бок о бок друг с другом более терпимым.       Томми тогда сказал, что не задержится здесь надолго. Уилбур, красноречиво посмотрев на бинты, не понял в каком это контексте, но всё равно сказал тревожное «отсюда не выбираются».       Как минимум — не выбираются теми, кем попали.       Уилбур прибыл в больницу живым.       Томми — полумёртвым и стремящимся довести дело до конца. Кто-то очень жестокий, не такой как они, тоже оформил за него билет в морг в один конец.       Они были в этом похожи. Томми так тускло светил, так слабо в нём тлел огонёк раздавленный чужой подошвой, что никто не сомневался, что он попробует. И Уилбур, который всем пытался доказать, чувствовал, знал, что они доведут его, доводят до места, куда метит блондин.       Их души роднили и другие мелочи.       Лечащий врач, ковыряющийся в дыре во лбу и мозгу. Некоторые процедуры сходились. Таблетки похожей формы. Одна палата и нелюдимость. В столовой они делили один столик на двоих. В часы, в которые позволялось смотреть телевизор, они сидели рядом, просто чтобы никто другой не присоединился.       И сочувственные взгляды, направленные друг на друга, но встреченные жестоким сопротивлением «не смей меня жалеть».       Уилбуру не хотелось, чтобы кто-то рвал тоненькую ниточку существования по собственной инициативе. В отличие от Томми ему хотелось жить. Жить без того, чтобы его преследовали и грозились убить.       Томми не хотелось, чтобы кто-то, не переживший той же человеческой жестокости, имеющий возможность дышать без навязчивых воспоминаний о ней, забывал о своих привилегиях. В отличие от Уилбура он никогда не имел тех же прав и свободы, что и он. Не имел возможности научиться ценить жизнь.       Это их и отличало. Они попали в одно на двоих обстоятельство по разным причинам.       Но всё равно цеплялись друг за друга.