Darkness my sorrow

      Он приходил в себя. Постепенно прояснялось сознание, в мозг начинали поступать сигналы об ужасной ломоте в конечностях; суставы выворачивало, почему-то болели десны, как если бы недавно без анестезии садистки вырвали все четыре клыка, а потом вкрутили на их место инородные импланты. Гудела голова, с трудом открывшиеся глаза не могли сфокусироваться на одной точке, звуки вокруг мешались в бессмысленный гам. Но это всё было ничего. Это всё было далеко не худшим из того, что когда-либо переживал Чуя - обладатель способности, которая каждый раз буквально стремилась его выпотрошить.       Оглядевшись, Накахара признал интерьер своей квартиры, где, хоть убей, не знал, как оказался. Он с шипением приподнялся на локтях, свесил ноги с кровати, проморгался и глотнул воды из стакана, столь кстати расположенного рядом на журнальном столике. Какие-то силуэты и смутные образы начинали бередить разум. Нечёткие, смазанные картинки, битвы, кровь, вода… много воды… знакомый голос в трещащих динамиках… и снова вода. Так странно. Единственное, в чём Чуя был уверен, так это в том, что Порчу он не активировал. Что всё его нынешнее состояние – следствие чего-то другого, ранее неизвестного.       Осушив стакан, он вдруг почувствовал, словно по его телу прошёлся разряд тока, зазвенело в ушах; Чуя зажмурился, стиснул пальцами виски и вновь потерял сознание. Сначала продолжился такой же невнятный набор картинок, но постепенно они становились всё более чёткими, достоверными, - возвращались воспоминания. Когда «кинолента» последних событий подошла к концу, Накахара, в холодном поту, резко выбросил вперёд корпус, сжал рукой горло, из которого вырвался судорожный вдох, и закричал, содрогая стёкла:       - Даза-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ай!!! - - -       Его било, как в лихорадке, когда он шёл по Йокагаме, оставляя следы, характерные для семибалльного землетрясения: штукатурка домов трескалась легче глазури кулича; стёкла нижних этажей разлетались вдребезги, в трещинах асфальта могли смело тонуть автомобили. Благо, у мафии было в распоряжении достаточно нежилых районов для самых разных нужд. Тем не менее, населявшим близлежащие улицы явно в тот вечер не посчастливилось наблюдать, как дошедшие до них сейсмические волны заставляют дребезжать посуду в сервантах или срывают с гвоздей картины.       Неведомо какое чутьё привело Чую прямо на крышу дома, где мирно сидел Осаму, практически плывущий в персиковой гамме закатного неба. Выражения его лица со спины Чуя не видел, но по расслабленной позе, по мягко развевающимся по ветру волнистым волосам, было понятно, что Дазай сейчас – полное олицетворение дзена. Это заставило Накахару ещё яростнее хрустнуть костяшками пальцев в затрещавших кожаных перчатках и, поддавшись порыву вырвать бывшего напарника из его мирка, со строгой семантической точностью приступить к делу: разъярённо крича, броситься к Дазаю и, схватив того за отросшие пряди, дёрнуть назад. Глаза на горизонтальном, перевёрнутом лице Осаму сверкнули, и он расплылся в улыбке:       - Э-э-эй, привет, Чу. Давно не… - продолжить он не успел, поражённый хлёсткой пощёчиной. Из носа брызнула кровь, тоненькая струйка быстро побежала к губе, и Дазай слизнул её, снова улыбнувшись.       Чуя отпустил его волосы и Осаму приземлился на правый локоть.       - Кстати, прекрасно выглядишь. Новая рубашка? – продолжал он снизу, пока не получил по брюху мыском тяжёлого ботинка.       Глаза Накахары пылали гневом, ненавистью, в их огоньках смеялся сам Арахабаки. Дазай хотел сказать что-то ещё, но встретившись с этим взглядом Накахары, осёкся. Он видел, как такими глазами Чуя смотрит на врагов, тех, кому оставалось жить считанные минуты, но самому Дазаю такие взгляды ещё никогда не были адресованы.       - Почему, Дазай? – проревел Чуя, снова замахиваясь и ещё больше раздражаясь от того, что детектив не защищался.       - Ты был готов порешить меня со словами «очень жаль, что всё обернулось именно так»?       - Ты смотрел, как я захлёбываюсь с этой омерзительной улыбкой?       - Ты столько раз обнулял Порчу только для того, чтобы оставить всё самое сладкое себе и в один прекрасный день прикончить меня собственными руками?       - Почему, Дазай? – хрипел Чуя, всматриваясь в чужие глаза на испещрённом кровянистыми подтёками лице.        Дазай откашлялся и сухо произнёс:       - Достоевский слишком много на себя взял. Я прекрасно знал, что гравитация поможет вам бежать. Избавиться от демона Фёдора так просто я не надеялся.       Чуя ждал пока он продолжит, но молчание не нарушалось. Тогда он прервал его сам:       - Я просто очередная марионетка в твоих планах? Настолько уверен в себе, что ставишь на кон жизни? К чему был весь тот прощальный спектакль, чёртов ты Дазай? Зачем? За-а-а-че-е-ем? – дорывая голосовые связки, прокричал Накахара, отпуская ворот удерживаемого Осаму и отталкивая его на пару-тройку метров от себя.       - Когда Мори сделал дражайшего Сакуноске пешкой своей стратегии, тебе это почему-то не понравилось, а, Дазай?       Чуя почти физически почувствовал, как бывший исполнитель мафии скривился при упоминании друга. Накахара медленно наступал, как тигр из засады к своей жертве:       - Сволочь. А я уж было думал, что хлеще поступка, чем крысиный побег из Порта ты уже не выкинешь. Думал, что худшее позади и больше ты меня предать попросту не сможешь.       - Чуя… - Дазай начал было размыкать губы, чтобы продолжить фразу, но замолк. Тень растерянности пробежала по его лицу.       - Ну что же, только мне сегодня говорить? А хотелось бы тебя послушать.       - Я не смогу оправдаться перед тобой, - безжизненно проговорил Осаму, невидяще смотря перед собой. - Никогда не смогу, - добавил он шёпотом.       Накахара злостно рассмеялся:       - Что я слышу?! Великий Дазай Осаму утверждает, что чего-то не может? – Чуя уже подошёл к Дазаю, присел рядом и снова притянул его к себе за воротник, до треска натягивая ткань рубашки:       - А ты хотя бы попытайся.       - Чуя. Хоть это и была ступень в плане по спасению не только ВДА, но и, глобально и наперёд говоря, всего мира; хоть я ни минуту не сомневался, что ты не пострадаешь, я не могу не ненавидеть путь, по которому пришлось двигаться. И… театр был ни к чему.       Чуя усмехнулся. Почувствовал, как что-то в области желудка тянет вниз, как щекочет в носу, и, разомкнув руку, отвернулся.       - Не сомневался, значит… - неровно сказал он, не оборачиваясь. – А я вот, знаешь, пока барахтался в воде, пока пришлось перенаправлять чёртов гравитационный вектор, пока ощущал, как в лёгкие проникают водяные пузырьки, я вот ни в чём не был уверен. А оказывается, что у Достоевского, что у Дазая всё было схвачено, как всегда, всё шло, как по маслу. Хах.       - Флаги, Ангцы… вся моя жизнь – сплошные руины. И когда в ней появился тот, кому я впервые стал вверять её без остатка, он решил сам играть с ней, как вздумается. Каким же идиотом я был, когда думал, что “Двойной чёрный” – нечто большее, чем парочка вечно задирающих друг друга коллег. Что я больше не один. Придурок. А для тебя это, оказывается, «гудба-ай, ничего такого не было». Да, Дазай, план – не худшее во всём этом. Я всегда верил твоим идеям, и мы работали исключительно по налаженным, всегда срабатывающим стратегиям, я долгие годы спокойно отдавал свою жизнь в твои руки и это мог бы быть просто очередной такой раз, но то, как ты преподнёс это…       - Я говорил, что не оправдаюсь, но хотя бы услышь меня, Чуя, прошу. Я искренне никогда не думал так, как говорил. Я паяц, Чуя, и я так долго живу с этой маской, что она уже срослась с моей кожей, теперь словно не я позволяю этой личности периодически проявлять себя, а, наоборот, она держит меня под контролем и указывает, что и как делать. Это не оправдание, потому что мы все здесь такие, но я просто болен, Чуя. И теперь, когда всё осталось позади и ВДА останется плевать семечки, я всерьёз задумываюсь о том, как жить дальше, потому что все эти проблемы только прогрессируют…       Глаза Чуи блестели. Он тяжело дышал через рот, по-прежнему сидя к Дазаю спиной. Что это, очередная игра на публику от Осаму? Больно уж реалистично выходило. Но больнее было в области груди. Из-за рези в сердце глаза застилала пелена.       - Так не живи тогда… - выдавил Чуя, - сдохни наконец. Исполни свою заветную мечту.       Все звуки окружающего мира как будто смолкли. Только спустя время гробовую тишину разрезал голос Осаму:       - Ты прав, - негромко произнёс он и снова выдержал паузу. - Прости меня, Чу. Я не ненавидел тебя. Я тебя… - всё тише говорил Дазай и вот вовсе остановился.       - Ну и что же ты, скумбрия треклятая…? – Накахара наконец обернулся, но никого не увидел.       Зрачки расширились, сердце грозило разбиться о рёберный склеп. В мгновение Чуя приблизился к краю небоскрёба. Коричневатое пятно мельтешило где-то у середины строения.       Всё происходило как в замедленной съёмке; Чуе катастрофически не хватало воздуха, он не мог вдохнуть, как астматик, в приступе лишённый ингалятора, он не помнил, как не медля ни минуты, сиганул вниз с восьмидесятого этажа, активируя вокруг себя красное свечение, ускоряя полёт до свиста в ушах, до сжатия черепной коробки, до адского давления в готовых лопнуть барабанных перепонках.       Казалось, он не приближается. Дазай ниже и продолжает падать, Чуя даже не может разглядеть его лица, зато уже отчётливо наблюдает обретающие очертания рекламные баннеры, фонари и автомобили. Если этот идиот-суицидник умрёт, Накахара клянётся себе, что использует Порчу, доберётся до ядра Земли и размозжит планете «голову» к чёртовой матери. Он не может позволить ему умереть.       Лопались капилляры, Чуя видел всё исключительно в красных тонах. Он настолько сконцентрировал способность на ускорении, что забыл о необходимости удерживать шляпу и плащ и даже бровью не повёл, когда ощутил, как они соскользнули.       До земли оставалось всего ничего. Если не сейчас, то совсем скоро асфальт окропится порцией горячей крови. Чуя хватает Дазая за штанину, молясь, чтобы Неполноценный не совал свой нос куда не следует. Синего свечения не последовало, стремительность падения поубавилась и “Двойной чёрный” мягко приземлился на тротуар.       Только окинув ошалелым взглядом целого и невредимого Дазая, Чуя позволил себе рухнуть на колени бывшему напарнику.       - Люблю… - закончил свою фразу поражённый Осаму, ещё более остро почувствовавший необходимость присутствия психиатра в его их жизни.