Приют Святого…

•••

      — Эй, Феликс, ты здесь?       Хёнджина охватывает сильнейшее чувство дежавю. По всей комнате стоит множество горящих свечей, дверь заперта на замок, чтобы дети не смогли сюда зайти. Чтобы не увидели Хёнджина здесь. Чтобы не увидели, что в здании незнакомый взрослый мужчина. Не поняли, что именно он тут делает.       Камер здесь по-прежнему нет. Это ведь так опасно, Хёнджин это знает. Он сам принял все последствия. Дети не убегут. Даже взрослые вряд ли смогут.       Атмосфера в единственной спальне на первом этаже довольно мрачная. Уже давно за полночь, в комнате темно, и только горящие свечи и красные лампады позволяют видеть хотя бы очертания, хоть и очень неуверенные       Благодаря этим же лампадам освещение кажется красным. Ему бы не понравилось. Он не любил красный. Говорил, что это цвет крови и страха. Комнаты страха всегда тёмные, но с чем-то красным. Это тоже теперь своего рода комната страха, по крайней мере для Хёнджина. Здесь случилось самое страшное, что было в его жизни.       В комнате холодно. Парень закрыл окна, когда пришел, но за пару минут не сильно теплее стало. Всё же в феврале не стоит открывать окна нараспашку на весь день. Тем более, сюда никто и не ходит, кроме деток, считающих такие истории интересными и забавными, предпочитающих их сказкам, где всегда всё сопливо-розовое, думающих, что они уже достаточно взрослые для такого.       Но даже им проход сюда всегда закрыт. Исключение — те же окна, ведь это всего лишь первый этаж, а ограждения сняли ещё в тот день, когда пытались всё исправить. Безрезультатно, конечно, но хоть попытались.       Только сейчас приходит осознание абсурдности этой ситуации. Неужели он правда в это поверил? Может быть, но так хотелось верить. Верить в возможность, хоть и такую нелепую. А что теперь? Он полностью замёрз, но придётся сидеть здесь неподвижно ещё какое-то время, потому что за дверью раздаются голоса и громкие шаги. Дети. Те самые, для которых это всё лишь забава. Весело об этом думать и бояться, весело не замечать чужой ненасытный взгляд.       Хёнджину вот про это думать было совсем невесело. И почему дети здесь такие? Это же церковный приют. Ладно тогда, когда это только произошло. Это была обычная школа-пансион. Многие дети были грубыми и избалованными, так же веселились, пока красные глаза жадно впитывали их смех. Опять красный… Если бы он только увидел здешних детей, что бы он сказал? А что бы подумал? Хотелось бы знать, но дерево лежит прямо перед Хваном. Глаза только-только окончательно привыкли к полумраку. Неужели его здесь нет? Или стоит всё же повзрослеть, взглянуть правде в глаза. Это было бы невозможно. Невозможно снова почувствовать это.       Несколько пар рук и ног долбили в дверь, что-то нашептывая. Что-то про дух святого… Может, напугать их немного? Для них же это так весело. Хёнждин тихо встаёт, медленно подходит к двери. Чуть медлит, ждёт, пока дети затаятся, ожидая ответ. Начинает ногтями царапать дверь, чуть постукивая костяшками пальцев второй руки. Дети, до этого тихо перешёптывавшиеся, резко замолчали. Какой-то писклявый девичий голосок прорезал тишину.       — Святой…?       Она не договорила. Хван слышал тяжёлые шаги с той стороны. И опять это произошло. Раздался рык, а после — громкий крик тем самым голоском. Из-под двери потекла красная жидкость, из-за освещения казавшаяся чёрной. Ему бы не понравилось. Остальные дети, судя по звукам, убежали. Неприятно понимать, чьё имя дано этому приюту. Неприятно понимать, какие люди в этом приюте.       Хёнджин вернулся к доске, казавшейся теперь лишь бесполезным куском дерева. Ни на что не надеялся, когда клал кончик пальца на треугольник и повторял громко:       — Феликс, ты здесь?       Хотелось закрыть глаза и уши. Так бы он не смог понять, что всё бесполезно. Стоило заканчивать, но что-то удерживало. Стоило собираться и уматываться отсюда, пока кто-то из детишек не привёл сюда служащих. Но ком встал поперёк горла, мешая выдохнуть, конечности каменели настолько, что этой ватой едва ли можно управлять. В голове шум, на глазах слёзы, не вытекающие, просто покоящиеся там пока, в ушах звон и собственное сердцебиение.       — Феликс, если ты здесь, прошу тебя, — слёзы всё-таки начали течь из глаз, обжигая замёрзшие щёки, — пожалуйста, дай мне знак.       Хёнджин знал, он ненавидел фильмы и игры, в которых все одинаково говорили эти фразы, а после всех обязательно убивали. Он ненавидел то, что его убило. Может, он и вправду знал, как он умрёт? Может, действительно поэтому так сильно это не любил?       Долгие минуты, прежде чем деревянный треугольник начал двигаться. Планшетка явна указывала на «да». Неужели, воображение аж настолько разыгралось? Даже если так, Хван должен успокоить себя. Если повезёт. Может, он и сделает только хуже, это уже неважно. Важно только движение дерева по дереву, чувство чужого присутствия и фантомное ощущение на кончике пальца. Глупая улыбка от собственных мыслей и красные от слёз и холода глаза друг другу не соответствовали совсем. Голос охрип, он бы ругался за это.       — Как ты, родной?       Очередные долгие минуты в ожидании неизвестно чего. Медленное движение планшетки, собранное слово «никак».       — Тебе нравится здесь? Как тебе детишки?       Хван искренне пытался ровно дышать, пока палец плавно двигался за треугольничком. Не получалось. Зато спустя время, казавшееся целой вечностью, получился ответ. «Отвратительно. Они все отвратительны. Разве то что было здесь это весело. Разве я всего лишь байка для запугиваний».       Хорошо, что Хёнджин не записывал сразу каждую букву, иначе бы точно заметил отсутствие знаков препинания. Это ему, кстати, тоже не по нраву. Но доска, увы, такую функцию не поддерживает. Ликс, всегда следующий всем правилам языка, наверняка страдает сейчас.       — Столько лет прошло, а я всё никак не выкину из головы. Так хочу тебя увидеть, услышать, коснуться. До сих пор ломает без тебя.       Планшетка начинает движение, но Хёнджин обрывает его, подняв руку вверх.       — Не надо, не двигай, — кладёт руку обратно, знает, что послушают. — Ты такой безумно прекрасный в моей памяти. Умный, весёлый. Невероятно красивый, даже такой, каким ты был в последний раз. Очаровательный даже с высыхающими реками слёз на щеках. С красной кровью, льющейся без остановки из твоих прорезанных широкими полосами горла и груди. Уже бледный и остывший, но всё ещё самый родной и тёплый. Такой невозможно добрый. Если бы не твоя доброта, был бы ты сейчас рядом со мной? Хотя, а были бы мы вообще вместе, не будь ты таким добрым? Я до сих пор часто думаю, что я должен был пойти вместо тебя. Я ведь не святой, я бы сделал выбор в пользу нас. Мы бы спаслись, но простил бы ты меня за это? Я так сильно хочу, чтобы ты был здесь сейчас.       От высказанных слов впервые становится легче. Впервые за шесть лет ему действительно спокойно. Мысли о нём всё так же причиняют боль, но в то же время в первый раз приносят радость. Они ходили по коридорам школы вместе, сидели, запершиеся в этой самой комнате, в окружении таких же детей, верящих в монстра с красными глазами, что обязательно сожрёт тебя, если однажды увидит. Если даже всё кончилось хорошо для тебя, лишь вновь появись здесь, он прийдет за тобой. Были в этом кругу самыми старшими, а потому в это не верили. Надо было… да много что надо было. Но уже слишком поздно думать об этом.       — Я ведь не смогу тебя увидеть? Пожалуйста, ответь «да». Я с ума сойду, если буду думать, что мог бы увидеть тебя.       Планшетка вновь двигается, что ожидаемо, но останавливается на «нет», что неожиданно.       — Я же просил, — тяжело выдохнул, закрыв глаза и запрокинув голову вверх.       — А я просил тебя убегать.       Чужой басистый голос заставляет вздрогнуть от неожиданности и испуга. Хван хочет открыть глаза, посмотреть напротив, увидеть чужое лицо. Но он боится. Вдруг это всё — его воображение? Щёку вновь обожгло, на этот раз чужим прикосновением. Глаза открыть пришлось. Вот он, его ангел, сидит прямо перед ним. С этими его светлыми волосами до плеч, багровыми и слипшимися на концах из-за крови. На шее и груди все те же глубокие раны. Светло-голубой свитер порван и измазан в засохшей крови, светлые джинсы в грязи и земле вперемешку с красным месивом.       Смотрит он всё так же. Влюблённо, безумно, отчаянно. Всё так же ненавидит красный, пытаясь не смотреть на него. На секунду показалось, что его глаза и сами сверкнули этим цветом. Показалось…       — Ты обещал мне, что убежишь. Далеко и навсегда. Так зачем вернулся?       Феликс и сам с трудом сдерживал слёзы. Точнее их фантомную пародию.       — Я не хочу убегать без тебя.       Теперь глаза парня сверкнули уже синим. Странно это, если так подумать.       — Зато, видимо, очень хочешь умереть, да?       — А зачем мне жить? Жить без тебя, Ликси.       Его ладонь всё ещё была на щеке Хвана, большой палец нежно оглаживал скулы. Он вообще любил такое. Любил прикосновения, романтику и любовь до гроба. Он бы тоже вернулся. Но делать это самому и быть тем, для кого это делают, — вещи настолько разные. Ему больно от мысли, что его возлюбленный снова здесь, несмотря на радость от встречи.       — Чтобы наконец отпустить.       Со стороны двери раздаётся неприятный звук. Будто кто-то скребётся. Оба прекрасно всё понимают, им даже не нужно видеть эти красные глаза, чтобы узнать его. Он забрал жизнь одного из них, прихватив ее вкус у второго. Сколько не пытайся всё забыть, сделать это будет невозможно.       — Тебе бы убегать. Пока ему хватило той девчонки. Но ты же понимаешь, что мы обречены? — Хёнджин хочет что-то вставить, но Феликс обрывает фразу еще до её начала. — Молчи.       Пальцы парней всё ещё лежат на планшетке, будто без этого их связь разорвётся, а мирок, что они выстроили здесь, разрушится. Ликс так не хочет. Он всё ещё тактильный настолько, что становится страшно. Подумать только, он жил здесь без прикосновений шесть лет! Ну как жил… Он аккуратно поднимает руку, сдвигает ей доску и обнимает Хвана.       — Знаешь, до сих пор чувствую, что ещё живой. Кажется, что даже своё тело ощущаю.       — Бред. Я сам видел, как его закапывали.       — Может и бред, но так и есть.       Парни слегка покачиваются в объятьях, пока Феликс тихонько напевает какую-то старую песенку своим низким голосом.       — А я всё ещё не верю, что это правда. И он, и ты сейчас. Было ведь так весело. Как это могло произойти? Этот приют не достоин твоего имени.       — Приют-то, может, и достоин, я уж не знаю, насколько моё имя пригодно, а вот люди в нём — нет. Так противно видеть их каждый день, слушать, как они отмаливают отпущение грехов, а потом совершают их снова. Все верующие такие?       — Наверняка. Это же ты у нас святой. Остальные — это обычные грешники.       — Лучше бы я тоже был грешником. Я бы смог уйти. Знаешь, с тех пор это первый раз, когда он кого-то забрал. Чувствую себя ужасно, я ведь даже не мог ей помочь.       — Ты уже помог разок. Закончилось так себе.       — Я-то ладно, но почему они стояли рядом? А потом просто убежали. Не за помощью, а просто.       — Все знают истории про тебя. Не все хотят так кончить. Даже если бы они позвали на помощь, никто не помог.       Они не меняют позу, не перестают покачиваться. Истосковавшиеся друг по другу и по прикосновениям.       — Я ведь просто душа без тела.       — А я тело без душы. Дополняем друг друга?       — Скорее, обременяем. Лучше бы ты не приходил.       В противовес своим словам, обнимает он Хёнджина сильнее.       — Лучше бы я мог остаться с тобой навсегда.       В комнате стало гораздо теплее. За дверью всё, вроде, тоже успокоилось, но стоит парням поднять голову, как в окне они увидят его. Его глаза, красные злые и ненасытные. Чёрные очертания без чётких линий, потому что сам он собой ничего особо не представляет, сгусток тьмы, не больше.       Хвана он теперь не отпустит. Шанс на спасение отсутствовал. Только какой-нибудь Ли Феликс или ему подобный. Но здесь таких нет. Более того, дверь заперта, даже служащие во время обхода не заходят сюда. Хотя и они вряд ли хоть сколько-то готовы на самопожертвование.       Нет, не заслуживает этот приют имени самого светлого человека в мире, или, хотя бы, в мире Хёнджина, потому что он никогда не встречал больше таких добрых и отзывчивых людей. Ещё бы думал хоть немного, прежде чем умирать.       — Лучше бы мы оба не были святыми, — голос Феликса слишком резко разрезал воцарившуюся тишину.       — Я и так не святой, Ликс, — парень грустно усмехался, потому что диалог, честно говоря, кажется абсурдным.       — Тогда лучше бы ты тоже был святым. Тухли бы тут вместе душой, пока наши тела гниют в земле рядом друг с другом.       — Ты так говоришь, что я начинаю сомневаться в твоей святости.       Короткий смех, пока красные глаза всё ближе. Жадно смотрят на чужие эмоции. Ему этого мало. Хочется больше. Почувствовать сильнейший страх или злость, как тогда. Он их помнит, он помнит всех, кого видел здесь. И он их не отпустит.       — Не хочу видеть твою смерть.       — Придётся, Ликси, придётся. Я не уйду, да и ты вряд ли сможешь.       — Ты сейчас безумно эгоистичен, знаешь, да?       — Знаю. А ещё я до сих пор безумно люблю тебя.       — Я люблю тебя так же сильно, или даже сильнее, помнишь, да? Мне жаль, что тогда я выбрал не тебя.       Сожаление. Скорбь. Невыносимая печаль. Эмоции негативные, но настолько сильные, что в чёрных очертаниях проглядывается хищная ухмылка. Белые зубы в крови, но хочется больше.       Ему мало, так чертовски мало. Нужны эмоции сильнее. Чтобы до безумия, чтобы до конца. Чтобы за ними не осталось человека.       — Ты совсем не боишься умереть? — Феликс немного отодвинулся, беря чужие большие ладони в свои маленькие, переплетая пальцы.       — Боюсь, — Хёнджин потянул переплетённые руки к своему лицу, оставляя на чужих несколько нежных поцелуев. — Не представляешь, насколько сильно боюсь. Но я не могу без тебя. Шесть лет. Я пытался жить шесть лет, зная, что умер ещё тогда, вместе с тобой.       Феликс улыбнулся ярко так, будто они обсуждают что-то весёлое жарким летним днём. Хёнджин невольно начал улыбаться тоже. Глупо-влюблённо. Всегда так получалось. Глаза — сердечки, мозг превращается в желе, и всё, чего хочется, это поцелуй. Невинный нежный и тягучий.       Хван не дурак, понимает, вряд ли получится. А вот Феликс, видимо, наоборот, потому что распутывает пальцы и зарывает их в чужие длинные чёрные волосы, накручивает пряди на указательный палец, остальными мягко массируя голову, и притягивает ближе.       Прижимается губами к чужим, не закрывая глаза, смотрит в так же открытые глаза Хёнджина и снова улыбается, когда он начинает по-настоящему целовать. Глаза закрывают.       Он хочет руки по привычке на шею уложить, но вовремя остановился, направляя их выше, к щекам. Чуть кусает верхнюю губу, позволяя Феликсу захватить собственную нижнюю, как тот и любил.       Мягко поглаживает большими пальцами скулы, успокаивая, когда окна распахиваются, а свечи тухнут. Слёзы стекают по щекам обоих, Хёнджин чувствует и жмурится до пятен разноцветных, ощущает, как Феликс нервно смеётся ему в губы.       В комнату холодный ветер задувает, тяжёлое хриплое дыхание отдаётся в голове паникой. Это конец?       Разъярённый рык раздаётся снова, быстрый скрежет когтей по полу, будто животное бежит. Хёнджин оказывается прижатым к полу тьмой, не успевая даже вскрикнуть.       Чёрный, словно дымом, растекается по ногам, красные глаза смотрят на чужое лицо, пытаются поймать напуганный взгляд, но натыкается на расфокусированный, но безразличный взгляд из-под ресниц.       Феликс лежит рядом, упав на пол от резкого толчка. Он тоже смотрит, знает, что помешать не сможет. Больно. Не физически, морально. Ужасная боль.       Очередное рычание, размах, и когти, рассекающие воздух. Секунда, две, и из живота начинает литься кровь. Её очень много, потому что рана глубокая и широкая, должно быть больно, но тело уже ничего не чувствует.       Потому что оно умерло вместе с добрым светловолосым мальчиком шесть лет назад. Потому что оно не чувствует больше ничего, кроме пустоты без этого мальчика.       Красные глаза загораются ещё опаснее, существо почти кричит зло надорванным голосом высоко. Хёнджин жив, но ему абсолютно плевать. Он лишь глаза закрывает и голову откидывает, принимая свою скорую смерть.       Феликс, кажется, тоже уже всё принял. Последняя часть живого в нем готовится умереть тоже. И это он тоже принимает. Вряд ли он сможет существовать теперь, когда его звезда погаснет.       Мысль о том, что это правильно, у обоих возникает так внезапно, что на секунду даже становится страшно, но она тоже кажется правильной.       Чёрные очертания бьются в бешенстве, не чувствуя чужих эмоций. На теле Хвана появляются новые полосы, на которые тот лишь жмурится ненадолго и снова полностью расслабляется.       Видимо, поняв всю бесполезность жалких попыток получить хоть что-то, существо растекается сильнее, пока не впивается в шею зубами и когтями одновременно, отгрызая её часть и продавливая насквозь.       Становится плохо. Хёнджин последний раз поворачивает голову в сторону притихшего Феликса, понимая, что его нет там. Хочется усмехнуться, но не получается. Красные, всё ещё ненасытные глаза видеть не хочется.       Он давно уже не дышит, и сердце, кажется, биться перестаёт. Он лежит погасшей звездой в тихой тёмной комнате, уже не слыша, как тяжёлое дыхание отдаляется, а тьма сходит с его тела.       Он смотрит стеклянными глазами в сторону, уже не надеясь ни на что.

Потому что больше ничего нет.