Жмурки

Накахара Чуя не видит снов. Дазай Осаму вынужден облачаться в их ужасный адский голубой пламень каждую ночь. И при этом они спят в одной постели. Снова. — Осаму, - после тяжкого вздоха Чуи его имя звучит как оброк. — Зажмурь глаза. Осаму зажмуривает. И под веками его встречают только маленькие белые точки. — Видишь галактику, звезды? — ...Звезды? Какие такие звезды? Вокруг темнотень, по-большей части. Дазай лежит почти неподвижно, не размыкая глаз. Хочется уже приподняться и ткнуть Чуе тем, что он просто болван. Но потом Осаму замечает это ощущение, тебя уносит будто куда-то далеко-далеко. Далеко в мысли. О том, как вообще до этого всего дошло. Всмысле, до тупых "жмурок", до галактики под веками и... Раньше дикостью казалось, что Чуя может спать рядом, закидывая ногу ему на поясницу, пускать слюну на чужую подушку. Но сейчас... Дикость уже никакая и не дикость вовсе. Смеешься порой, тычешьсятычешьсятычешься носом, щекочешь, щеку бледно-веснушчатую и нос потихоньку поедаешь зубами-губами. Мягко, ворсисто, тепло. Рыхло слегка даже. У всех тела такие атласные, упругие, эластичные, ледяные. Нет, у Чуи тоже твердое - мышцы очерчивают элегантно берцовые кости, подтягивают грудь, выстраивают выточенные в отменной физической подготовке бока. Лопатки. Чуины лопатки. Вы их видели вообще? Нет? Вы многое теряете. Но, пожалуй, Осаму предпочтет остаться единственным, кто может лежать вот так ночью и смотреть на них до тех пор, пока Чуя ворча не повернется к нему, зарывая лицом в свою грудную клетку. Его звание коротышки очень противоречит тому, что находится под одеждой, поэтому лучше оставить простых зевак в сладком неведении. Раньше просто спать вот так дуростью полной казалось. Сейчас же... Дурость уже не дурость вовсе. Чуя мягкий и родной, пахнет кореопсисами и чем-то чистым, теплым. Рубцы на плечах и между лопатками такие острые, как края далеких звезд. Осаму знает из книжек Элис, что звезды - круглые газовые шары, но ему плевать. Чуя тогда хлопнул "Энциклопедией космоса" и сказал, что такие звезды слишком скучные. Именно поэтому для Дазая звезды - пятигранные, неровные, из фольги, которые они вырезали в кабинете Мори на полу на прошлой неделе. Чуины шрамы устрашающе блестят рваной окантовкой этих его выдуманных комнатных звезд, но они мягкие, как фольга. Выгибаются под подушечками пальцев, стоит Осаму надавить сильнее, провести плавнее. Он бы и губами прижался к каждому, но тут уже в полумраке их тесной комнатки наверняка предупредительно заискрится цепочка вспышек сверхновых - а потом Накахара ему накостыляет за то, что лезет посреди ночи и за то, что "щекотно же, идиотина!". Спина Чуи - сбор жидких созвездий из веснушек и шрамов. А рыжая макушка и струящиеся по позвонкам шеи локоны - стайка метеоров. Да даже настоящее звездное небо такое скучное, когда у тебя есть возможность обхватить руками его кусочек, любоваться им вечность, пока он дремит под боком. Это для большинства все так смешно звучит и выглядит, но ни у кого точно нет ничего такого своего настолько близкого, собственного, поэтому Дазай самодовольно уверен, что ему просто завидуют. Чуя - вот его ночное звездное небо, а не какие-то там белесые мушки перед зажмуренными глазами или бескрайние борозды космоса. Таких как Чуя за щеки надо хватать, подтягивать к своему лицу ближе, и тискать не ласково, не слегка потирая, а чтобы уже до бубнежа и саднящей кожи, до оплеухи болючей, смеяться захлебывась. И, ладонью лицо свое потирая в районе века, - потому что слезинки уже от надорванного живота выступают - потом говорить: "За что ты на мою голову свалился?" Почему он до сих пор не может понять этого, когда так смотрит? Именно поэтому Осаму фыркает, тянет Накахару ближе, уже на свою грудь, низко шепчет почти разочарованно-томно: — Глупый ты, Чиби-Чу... До невозможности глупый. Нелепо это все. Даже нелепее, чем я. Лохмы Осаму щекочут скулы. И он так нежен, дурак. Правда, не правда, то ли он на самом деле ощущает - Чуе понять бы самому. Но сразу хочется как-нибудь обидно назвать его в ответ, да только язык не ворочается, когда ладони Дазая сгребают его плечи, пододвигают еще ближе. Как ребенок, ей богу. И когда он вновь начинает пересчитывать губами каждую морщинку, каждую родинку и веснушку в его изгибе шеи и дальше по прямой, Чуя сам держится за его предплечье, крепко сжимая пальцы на теплой шершавой коже, в коем-то веке без бинтов. И улыбается. Беззаботно так, несуразно. Уютно. Осаму тает и становится дурачьей лужей в такие моменты. Но... Что это? Может... Да нет, не может. Любовь это ведь когда... Когда ужины при свечах, лепестки роз на постели, серенады под балконом, за ручки держаться... Фу. Нет, Осаму точно не влюблен в Чую. Это чувство кардинально отлично от такого бессвязного и запутанного набора действий и чувств, которые ты должен делать и испытывать, когда переживаешь нечто столь приземленное и грязное. Да, именно грязное. Грязное, потому что сидишь и вязнешь все глубже постоянно в обязательствах и капризах чужих навязанных, как в помоях. А с Чуей можно и просто так посидеть, и то приятнее будет. Правда, он никогда не перестанет ворчать о том, что все вселенские беды и несчастья из-за Дазая. А Дазай и не отрицает. Пусть другие там хоть на голове стоят, а он только руку протянет, рыжую копну волос ущупает, да к плечу прижмет поближе, чтобы шляпу чужую галкой стащить и на утек пуститься под град Накахаровской ругани и неохотно-недовольных возгласов - Чуе бы уже просто в халат домашний нырнуть и упасть лицом в кровать, а не все пеньки и кочки собирать, пока у Осаму завод в его неумолимой заднице не закончится. И все же понимания занимать не приходится в любой делеме. Тайком, украдкой, сквозь пальцы - неважно. Вслух, молча - неважно. Вместе, поразнь...

неважно.

***

— Так ведь, Чуя? Горько. Сигарета крепкая, дым глаза режет, всю глотку сводит щекотливым спазмом - Осаму отплевывается, губы жмет и кривит, но фильтр продолжает пожевывать вместе с нижней губой, изломанной в полу-ухмылке. Боло мотается безвольно на шее без бинтов, на посинелой коже с свежими кровоподтеками, хотя очень хотелось бы его сейчас затянуть на кадыке посильнее. Это нормально вообще - не чувствовать боли? Или его господь о нелюбви к ней спустя хер знает сколько времени все же услышал? Возможно. Сейчас все возможно, да... Да. Потому что даже звезды, оказывается, такие... Такие холодные. Холодные, маленькие и...

мертвые.

Звезды, звезды, звезды... Глупость. Глупый Чуя. И вправду - только белые точки под зажмуренными веками. А фольга хоть и блестит острием ножа, но ее так легко порвать, смять комком и выкинуть как ни в чем не бывало. Несуразно, бессмысленно, дурно... Как раньше. Как всегда. Наконец, сигарета у основания тлеет тускло-янтарным зрачком, выглядывающим из-за плеча на него откуда-то со стороны постели. — Хватит стоять и морозить жопу, идиот. Ложись уже спать. ...Если бы - на тумбочке у футона в стакане граненом лишь остатки виски плещутся, переливаются сбором треугольников у дна. Нет. Не может Осаму так. Слишком тоскливо. Как псине беспризорной на проселочной дороге - в пыли от крошущегося под колесами мимо проезжающих как ни в чем не бывало машин щебня и с прорезающими худющие бока ребрами, токсливо. — ...Пора. Пора. К звездам пора, над перилами и над лунной Накамурой.

Чтобы к его спине сзади опять прижаться.