How to Drive a Barista to Murder (Failed)

Раннее утро в университетском городке — время обманчивое. Пока кампус только просыпался, небольшая кофейня в тени старых кленов уже гудела, как растревоженный улей. Это место, спрятанное за густой листвой осенних буков, было своего рода святилищем для студентов Пальметто. Если не знать, куда смотреть, кирпичное здание легко пропустить, но аромат выдавал его с головой: в округе пахло свежеобжаренными зернами, выпечкой и корицей. Иногда к этой симфонии примешивался сладкий запах тыквенного пирога — ради последнего куска местные были готовы заложить душу дьяволу или, как минимум, соседа по общежитию. Внутри кофейни царила небрежность: голые кирпичные стены и шаткая винтовая лестница, по которой порой страшно подниматься. Этот скрипучий путь вел на второй этаж — в зону отчуждения, где в мягких креслах-мешках угасали последние надежды студентов сдать сессию. Чтобы не отключиться окончательно, эти мученики вливали в себя литры местной бурды, по химическому составу близкой к ракетному топливу или растворителю. Возможно, кто-то назовет это «студенческой романтикой», но лучше не произносить это вслух. Особенно рядом с тем студентом-медиком, чей взгляд обещает скорую расправу. Одно неосторожное слово про «студенчество — лучшая пора жизни» — и тяжелый том анатомии прилетит вам в переносицу. Казалось, в этом помещении вообще не нужны были лампы — весь свет, всё тепло и жизнь были сконцентрированы в одной точке за барной стойкой. Новый бариста, Нил, не просто работал, он буквально сиял, притягивая взгляды, как маяк, параллельно вдыхая жизнь в местных зомби. Его медные волосы, небрежно собранные в хвостик, напоминали тёплое пламя свечи. Темно-коричневый фартук с грубыми кожаными вставками и массивными карабинами плотно облегал узкую талию поверх светло-бежевой рубашки, создавая обманчиво-уютный, почти кукольный образ. Каждое его движение сопровождалось блеском металла: при повороте головы в мочке покачивалась четырехконечная серебряная звезда, перекликаясь с крошечным сердечком и пирсингом в хряще. Девушки — да и не только они — завороженно следили за тем, как его пальцы порхают над кофемашиной. А когда этот «солнечный мальчик» (веснушки лишь усиливали эффект) включал свою лучезарную улыбку на полную мощность, посетители готовы были поклясться, что воздух вокруг становился на пару градусов теплее. Никто из них и помыслить не мог, какая личность скрывается за этим ослепительным фасадом.

***

После утренней запары Натаниэль стоял за кассой, ощущая, как мышцы лица медленно деревенеют. Чтобы жить эту жизнь, ему пришлось натянуть маску «Нила Джостена» — версию 3.0, доработанную и многократно улучшенную. Она включала в себя широко распахнутые голубые глаза, легкую сутулость, делавшую его визуально меньше и безобиднее, и улыбку такой приторной сладости, что от нее у него начинали ныть скулы. Впрочем, день шел на удивление неплохо, и Натаниэль почти расслабился. Ровно до того момента, пока идиллическую рутину не нарушил звук лопающихся пузырей. К стойке подошла девушка. Она увлеченно говорила по телефону, пережевывая жвачку так громко, что этот чавкающий звук вполне мог бы служить пыткой в подвалах Балтимора. Не удостоив бариста даже взглядом, она небрежно щелкнула пальцами прямо перед его носом, требуя внимания. «Если ты щелкнешь еще раз, я сломаю тебе указательный палец. Потом средний. А потом засуну этот телефон тебе в глотку так глубоко, что ты сможешь звонить из желудка», —невинно подумал Натаниэль, продолжая улыбаться. — Доброе утро! — пропел он голосом, полным щенячьего восторга. — Добро пожаловать в «Лисью Нору»! Уже выбрали, чем порадуете себя этим утром? Девушка закатила глаза, наконец оторвавшись от своего разговора. — Мне латте. На обезжиренном. Без кофеина. И чтобы молоко было ровно 65 градусов, я не хочу обжечь язык, как в прошлый раз. И добавь ванильный сироп. Нет, стой. Карамельный... Хм... Хотя нет... давай лесной орех. Но только полторы помпы, я на диете. Она выжидающе уставилась на него. Словно её напиток уже должен был стоять на стойке. Сука. «Вроде я здесь самая грешная душа, но даже у меня уважения к работягам больше, чем у этой прошмандовки, — про себя подумал Натаэниль. — Может просто вырвать ей то, что переваривает кофе без кофеина на обезжиренном молоке с этим мерзким сиропом?». Но вместо желанного покушения на чужую жизни, он моргнул, изображая интенсивную мыслительную деятельность, словно запомнить три ингредиента — это высшая математика. — Оки-доки! — радостно кивнул он (Боже, он действительно сказал «оки-доки»? Отец бы застрелил его прямо сейчас чисто из принципа). — Значит, латте без кофеина на обезжиренном молоке, полторы помпы лесного орешка и температура 65! Ваше имя для стаканчика? — Джессика, — бросила она, возвращаясь к телефону. — И побыстрее, я опаздываю на ноготочки. «Джессика, — Натаниэль мысленно просмаковал это имя. — Имя, которое будет отлично смотреться на надгробной плите. "Здесь лежит Джессика. Она опаздывала на ноготочки, но успела нахамить сыну убийцы". Если я плесну ей кипяток в лицо, это будет считаться производственной травмой? Нет, слишком грязно. Камеры. Свидетели. Спокойно, Натаниэль. Ты не в Балтиморе. Ты в сраном Южном штате, и тебе нужна эта зарплата». — Сию секунду, Джессика! — он схватил маркер и стаканчик. Рука дрогнула, когда он выводил имя, но вместо того, чтобы написать «Тупая овца», он нарисовал кривой цветочек рядом с ее именем. Он повернулся к кофемашине. Процесс приготовления напитка был для него медитацией. Он взял холдер. Представил, что это шея Джессики. С силой вкрутил его в группу. Включил пролив. Черная струйка кофе потекла в стакан. «Яд. Я должен был стать химиком и синтезировать яд, который не оставляет следов», — меланхолично подумал он, начиная взбивать молоко. Пар с шипением вырвался из стимера. Натаниэль представил, что это звук воздуха, выходящего из пробитого легкого Джессики. Это успокаивало. — Эй! — окликнула Джессика. — Ты там уснул? Я же просила побыстрее! Натаниэль замер на долю секунды. Его пальцы сжались на ручке питчера так, что металл жалобно скрипнул. В его голове пронеслась яркая, красочная картина: он перепрыгивает через стойку, впечатывает ее лицо в витрину с десертами и... Он резко развернулся, едва не расплескав молоко, и его лицо озарила улыбка клинического идиота, который только что увидел бабочку. — Что вы! Я просто колдовал над пенкой, чтобы она была такой же воздушной, как... э-э... облачка! Вот ваш заказ! Специально для вас! Он поставил стаканчик перед ней. Джессика схватила его, даже не сказав спасибо. Сделала глоток. Скривилась. Ну, сука. — Фу, он какой-то горький. Ты точно положил полторы помпы сиропа? Тут явно одна. «Умри. Просто умри, — ровным тоном произнес голос в его голове. — Прямо сейчас. Пусть у тебя остановится сердце. Пусть тебя собьет автобус. Я ненавижу тебя. Я ненавижу этот сироп. Я ненавижу этот город». Глаза Нила наполнились слезами паники. Он театрально прижал руки к груди. — О нет! Простите! Я такой растяпа! Э... Бабушка всегда говорит, что у меня руки-крюки! «Какая, нахуй, бабушка? — обреченно подумал Натаниэль. — Это какая-то новая ступень деградации. Поздравляю, Веснински, ты только что усыновил воображаемую пенсионерку. Гениально. Теперь придется придумывать ей радикулит, чтобы отпрашиваться со смен пораньше». — Хотите, я переделаю? — продолжал он унижаться вслух, мысленно выбирая имя для своей новой родственницы (Гертруда? Агриппина? Нет, слишком пафосно. Пусть будет баба Нюра). — Я добавлю еще капельку сиропа, бесплатно! В честь... э-э... юбилея моей бабули! Ей сегодня девяносто! «Девяносто. Отлично. Теперь она еще и долгожитель». Джессика фыркнула, закатила глаза и махнула рукой. — Ладно, сойдет. В следующий раз смотри, что делаешь, недоумок. И передай бабке, чтобы купила тебе очки. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Натаниэль смотрел ей вслед. Улыбка сползла с лица мгновенно. — Обязательно передам, — прошептал он ледяным тоном. — Как только откопаю её с родового кладбища. Он постоял минуту в тишине с пустым выражением лица. Это единственное, на что способны работники общепита после запары. Честно говоря, какую бы хуйню он не придумывал на ходу, в этом дешевом балагане был свой извращенный кайф. Натаниэлю до дрожи нравилось бесить людей. Не ножом и угрозами, как раньше, а вот так — тотальным, обезоруживающим идиотизмом. Было что-то восхитительное в том, чтобы наблюдать, как окружающие скрипят зубами от его «невинной» тупости, но не могут ничего предъявить, ведь он так старается. Это была его маленькая, тихая месть всему миру — быть самой раздражающей занозой в заднице, которую невозможно вытащить. Шорох за спиной заставил его обернуться. А вот и его любимая игрушка. Менеджер — грузный мужчина с впалыми глазами — выполз из подсобки, даже не глядя на сотрудника. В одной руке у него был планшет, а в другой — чек, который он разглядывал с небывалым счастьем. — Шесть долларов пятьдесят центов за воду с ароматизатором, — промурлыкал он. — Нил, мальчик мой, ты просто чудо. Натаниэль мысленно хмыкнул и с готовностью дернул рубильник. В его глазах мгновенно погас интеллект, уступив место выражению абсолютной, кристально чистой тупости. — О, мистер Симпсон! — радостно воскликнул он, намеренно коверкая фамилию, чтобы насладиться тем, как у босса дернется веко. — Я так рад, что вы вышли! Менеджер поморщился, но не оторвался от чека. — Томпсон, Нил. Томпсон. Ты работаешь здесь неделю, запомни уже. — Конечно-конечно, мистер Том-Том! — энергично закивал Нил, словно болванчик на приборной панели. — У меня просто память как у рыбки! Бабушка говорит, что это потому, что я в детстве много бился головой о кроватку (с помощью отцовской руки). Томпсон тяжело вздохнул. Натаниэль упивался этим звуком. Это был звук умирающих нервных клеток его начальника. — К черту твою бабушку, Нил. Иди сюда. Он развернул планшет. График выручки стремился в стратосферу. — Видишь? Рост на двести процентов! Двести! Натаниэль склонил голову набок, приоткрыв рот. Казалось, что у него не хватает пары хромосом. — Ого! Двести... — протянул он. — Это типа... как двести далматинцев? Томпсон посмотрел на него с болью. — Их было сто один, Нил. Далматинцев было сто один. — Правда? — Нил выглядел искренне потрясенным. — А куда делись остальные девяносто девять? Их что... пустили на шубы?! О господи, мистер Тампон, вы пугаете меня! Лицо менеджера пошло красными пятнами. — Томпсон! Меня зовут Томпсон! И нет, никто никого не пускал на шубы! Это значит, что мы заработали кучу денег! Потому что студентки приходят пялиться на тебя. Ты продаешь им не кофе. Ты продаешь им фантазию. — Фантазию? — переспросил Нил, начав накручивать прядь волос на палец. — Типа как про единорогов? Я люблю единорогов. У них рог на лбу, как... как антенна для связи с космосом! — Нет, тупица, — простонал менеджер, массируя виски. — Сексуальную фантазию. Слушай, мне плевать, что у тебя интеллект хлебушка. Главное — улыбайся. Он подошел ближе, понизив голос до шепота: — Я тут подумал... Может, нам ввести новую униформу? Рукава покороче? Или, может, расстегнешь верхнюю пуговку? Продажи подскочат еще на пятнадцать процентов. «Бинго», — подумал Натаниэль. «Жадная свинья. Интересно, если я назову его "Мистер Трупсон", он заметит намек?» Вслух Нил испуганно пискнул и прижал ладонь к горлу, защищая свою честь. — Ой, нет, мистер Джонсон! Я не могу! Бабушка говорит, что расстегнутая пуговица — это приглашение дьяволу! Менеджер выглядел так, будто готов заплакать. — Джонсон... Господи, за что... Ладно. Забудь. Оставь пуговицу. Но улыбку сделай шире. И скажи той девице за третьим столиком, что у нее красивые глаза. Пускай потратится на твою мордашку ещё немного — Будет сделано, босс! — Нил отсалютовал ему, чуть не попав себе пальцем в нос. Менеджер махнул рукой и поплелся в свой кабинет, бормоча что-то про то, что деньги не пахнут, но идиотизм воняет страшно. Натаниэль проводил его взглядом. Как только дверь закрылась, маска кретина исчезла. — Самсунг, — хмыкнул он тихо. — А что, подходит. Такой же дешевый пластик и постоянно глючишь. Он повернулся к залу. Игра продолжалась. — Мисс! — крикнул он через все помещение. — Эй, мисс! Мистер Памперс сказал, что у Вас глаза... э-э... на месте! В кабинете послышался глухой стук, как будто кто-то ударился головой о столешницу. Натаниэль удовлетворенно кивнул самому себе. День прошел не зря. Теперь можно и вернуться к своим обязаностям. Он работал здесь уже неделю, без учёта стажировки. Да, работка грязная и изнуряющая, можно было подумать, словно у него попросту не было выбора, кроме как устроиться бариста в университетском кафе за копейки, да вот только... Денег у него было столько, что можно было использовать их вместо туалетной бумаги ещё лет 100. Вопрос был в другом. Заработал ли он эти деньги? Никак нет. Все они принадлежали покойному отцу и британской родне, которая считала, что проблемы решаются количеством нулей на счету. Но его душа, отравленная юношеским максимализмом, требовала бунта. Его тошнило от «бриллиантовой ложки» во рту. В свои двадцать лет Натаниэль Веснински не заработал ни цента. Все, что у него было — одежда, еда, крыша над головой, — было подачкой. Он чувствовал себя дорогим домашним питомцем: сытым, ухоженным и абсолютно бесполезным. Поэтому эта работа — грязная, шумная, с минимальной ставкой — была его личным Эверестом. Первая настоящая запись в трудовой книжке. Первый доллар, который не пах кровью или отмыванием денег. Он гордился этим фартуком больше, чем фамильным гербом. Но была одна проблема. Стюарт Хэтфорд. Дядюшка Стюарт обладал уникальным талантом: он душил заботой профессионально, как удав. Когда Натаниэль сбежал из Лондона и заселился в дешевый хостел на окраине Пальметто (с тараканами, плесенью и романтикой нищеты), молчаливого наблюдения дяди хватило ровно на три дня. На четвертый день Стюарт, который, очевидно, следил за ним , взломал дверь. Он не стал читать нотации. Он просто молча выкупил квартиру в элитном жилом комплексе в центре и кинул ключи племяннику в лицо. — Хэтфорды не живут с тараканами, Натаниэль. Мы их нанимаем, — заявил он тогда. С транспортом вышло еще хуже. Натаниэль честно купил проездной на автобус. Он хотел быть как все. Он хотел толкаться в час пик. Стюарт выдержал ровно неделю. — Общественный транспорт? — переспросил он по телефону таким тоном, будто Натаниэль признался, что ест насекомых в кляре. — Мой племянник не будет нюхать чужие подмышки, Натаниэль. Это не по масти семье, которая держит половину Великобритании. На следующее утро под окнами стояла новенькая черная машина. А рядом — его мотоцикл Ducati, привезенный из Лондона. Натаниэль проклинал дядю, пиная колеса люксового авто, которое вписывалось в его легенду о «бедном студенте» так же органично, как ядерная боеголовка в песочницу. Машину пришлось оставить (словно ему давали право выбирать, что с ней делать, ага, щас), так же как и его любимый мотоцикл, поспешно брошенный на родине. Правда парковать его приходилось за три квартала от кофейни, тщательно прикрывая ветками и мусором. Ну и ещё Стюарт помог ему с новыми документами, что Натаниэль обозначил как последнее, что он может для него сделать Документы пришли в конверте из плотной бумаги, пахнущей дорогим табаком Стюарта. Натаниэль тогда крайне долго смотрел на паспорт. — Нил Джостен, — прочитал он в трубку. — Серьезно, Стюарт? Откуда ты это высрал? Ничего получше придумать не мог? Дядя на том конце провода явно наслаждался собой. — Мне нравится, — мурлыкнул он. — «Джостен». Знаешь, откуда это? — Понятия не имею. — Это от финского «Joutsen». Лебедь. — Лебедь? — Натаниэль поперхнулся. — Я что, похож на балерину? — Ты похож на злобную, шипящую птицу, которая выглядит красиво, но может сломать человеку руку крылом, если к ней подойти, — пояснил Стюарт. — И у тебя такой же скверный характер. Смирись. — Ладно, допустим, — процедил Натаниэль. — А «Нил»? Это в честь кого? Армстронга? — Нет. Это от гэльского, — соврал Стюарт (Натаниэль чувствовал, что он врет, как дышит). — Ты упрямый как баран. Ты никогда не просишь помощи. Ты всегда говоришь «нет». Нигилизм, отрицание, zero, nil. Ты — Нил. Человек, который хочет начать с нуля. Ну и еще это просто звучит достаточно скучно, чтобы никто не заподозрил в тебе сына Мясника и племянника криминального авторитета Великобритании. Так он стал Нилом Джостеном. Финским лебедем с комплексом отрицания. И именно этому «Нилу» — человеку-нулю, человеку-чистому-листу — предстояло доказать, что он способен выжить без кровавых денег своей семьи. Кофейня стала его полигоном, а фартук — первой в жизни броней, которую он получил самостоятельно. Удивительно, но, надевая эту маску каждое утро, Натаниэль ловил себя на мысли, что не так уж и ненавидит эту работу. Чек на 450 долларов в конце недели грел душу сильнее, чем дядины миллионы на оффшорных счетах. Это были его 450 долларов. Он стер ноги, зарабатывая их. Он выстоял эти часы. Это была его личная победа над беспомощностью. Это была его личная победа над невыносимыми клиентами, которые норовили выебать его через три секунды после того, как увидели. Если бы Данте писал «Божественную комедию» сегодня, он бы добавил десятый круг ада: работа в сфере обслуживания с лицом, которое нравится людям. Происходящее с ним было похоже на эпидемию. Каждый. Чертов. Второй. Девушки, парни, и, боже упаси, один раз даже профессор лет пятидесяти. Иногда ему (воспитанному отцом-маньяком, дядей криминальным авторитетом и ещё десятком убийц) хотелось свернуться в клубок и горько плакать от безнадеги. — Ваш капучино, — улыбнулся Нил очередной студентке. Она взяла стакан, а потом медленно, глядя ему в глаза и выпячивая свою грудь, положила на стойку салфетку. На ней был номер телефона и отпечаток помады. — Позвони мне, — прошептала она. — Я научу тебя вещам, о которых твоя бабушка даже не слышала. «Милая, давай начнем с того, что у меня нет бабушки, а закончим тем, что моя бабушка по-отцовской линии умела душить людей струной от рояля. Ты уверена, что хочешь посоревноваться?» Он взял салфетку двумя пальцами, как будто это был радиоактивный отход. — Ой, спасибо! — просиял он. — Я как раз искал бумажку, чтобы записать рецепт пирога! Вы очень любезны! А цифры — это количество муки в граммах? 8-9-0-0... ого, какой большой пирог... Девушка посмотрела на него как на умалишенного, забрала кофе и ушла, бормоча проклятия. Натаниэль же устало вздохнул и смахнул салфетку в мусорное ведро, где уже лежало штук двадцать подобных «пирогов». Чуть позже была женщина лет шестидесяти, которая приходила каждый день. Она не флиртовала. Это было хуже. Она хотела его усыновить. — Нил, деточка, ты такой бледный, — причитала она, выкладывая на стойку контейнер. — Я принесла тебе домашние котлетки. Поешь, пока менеджер не видит. — Э-э, спасибо, мэм, но я не голоден... — попытался отбиться Нил (нет, ну а вдруг его отравить хотят). — Ешь! — скомандовала она. — И почему у тебя такие синяки под глазами? Тебя обижают? Скажи мне, я разберусь. У меня муж в полиции. «Твой муж в полиции? Забавно. Мой отец 10 лет был в федеральном розыске. Мы могли бы дружить семьями». Он покорно взял котлету. — Вы как моя бабушка! — прослезился Нил. — Только у нее котлеты были из... э-э... голубей (людей). Женщина посмотрела на него с ужасом и жалостью. — Бедный мальчик. Я принесу тебе завтра суп. К концу смены Натаниэль чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку любви, ненависти и человеческой тупости, от которой он упорно отбивался своим не менее тупым юмором (о котором пока никто не догадывался). Он вышел на задний двор, чтобы выбросить мусор, и наконец-то снял эту идиотскую улыбку. Он закурил, прислонившись к кирпичной стене. — Нил Джостен, — пробормотал он, выпуская дым. — Любимец публики. Мечта студенток. Идиот года. По крайней мере, — усмехнулся он, — здесь никто и ничего не знает о Веснински. И это не так уж плохо. В кармане фартука завибрировал телефон. Сообщение от Стюарта: «Видел в ТикТоке, как какая-то девица пыталась лизнуть твой локоть, пока ты делал кофе. Ты популярен. P.S. Я купил тебе завод по производству салфеток. Тебе, кажется, нужно много бумаги для телефонов фанаток». Натаниэль застонал и ударился затылком о стену.

***

Ему казалось, что он повидал уже всё. Думал, что хуже уже быть не может. Ха, оказывается, он отлично пиздит не только людям вокруг, но и самому себе. Что же может быть хуже, чем утро, начавшееся с растопки белого шоколада? В сраный час пик. — Бичерин. С двойным карамельным сиропом, — произнес ровный голос по ту сторону стойки. Натаниэль поднял взгляд и встретился с парой холодных, ореховых глаз. Перед ним стоял невысокий блондин, одетый во все черное. Он как человек, презирающий само существование вселенной. И этот образ совершенно, абсолютно не вязался с тем, что этот психопат только что заказал. Натаниэль едва сдержал нервный смешок. Бичерин. Напиток такой приторной сладости, что у самого бариста глаза готовы были вытечь на стол. Кофе там было меньше, чем совести у политиков: белый шоколад, темный шоколад, молоко и лишь жалкая капля эспрессо. Но в этой сахарной коме было одно огромное «но»: сверху всё это заливалось взбитыми сливками. А этот парень попросил еще и карамельный сироп. Двойной. Несите инсулин. После такого даже черти в аду побрезгуют жрать его гнилую душу — слипнется. Но, будучи потрясающим лицемером (мама, почему ты не отдала меня в театральный?), он лишь растянул губы шире. — Конечно! Одну минуту. Ваше имя для стаканчика? — Эндрю. «Гори в аду, Эндрю». Натаниэль отвернулся к кофемашине, готовясь задержать дыхание. Отдельный котел в аду тому, кто придумал белый шоколад. Серьезно. Просто умрите. Эту дрянь можно использовать вместо химического оружия. Те, кто выживают после чашки такого пойла — официально извращенцы. И он, блять, не шутит. Закончив этот апогей кулинарного ужаса, Натаниэль поставил стаканчик перед странным блондином. — Хорошего дня, заходите ещё! — прощебетал он. И выдохнул. «Больше никакого белого шоколада. Только не сегодня, мать вашу». Блондин забрал стакан. На секунду он задержал взгляд на лице бариста, и уголок его губ дернулся в чем-то, отдаленно напоминающем ухмылку. А после кивнул и вышел. Вот же засранец. Черт подери, может, повесить на дверь табличку: «Любителям бичерина вход воспрещен»? Еще хоть один намек на белый шоколад, и его точно вырвет. Прямо на стойку. Идея отличная, жаль только, убирать придется самому. Натаниэль глубоко вздохнул, поправил сползшую маску святой невинности и повернулся к следующему клиенту. — Доброе утро! Что бы Вы хотели сегодня? Он продолжит работать. И продолжит отшивать флиртующих идиотов. Особенно тех, кто предлагал «романтическое рандеву». Натаниэль с удовольствием объяснит им, что «Рандеву» — это вообще-то посредственный шпионский боевик, и он такое кино не любит. Заканчивая смену, Натаниэль надеялся, что тот блондин с бичерином был просто галлюцинацией. Сбой в матрице. Единоразовая акция устрашения от вселенной за то, что в прошлом месяце он случайно (правда, случайно) (лол, нет) сломал нос тому парню в переулке. Но вселенная, как известно, чувством юмора не обладает. Зато она обладает садистскими наклонностями.

***

На следующий день колокольчик над дверью звякнул ровно в то же время. Натаниэль, который как раз протирал стаканы с усердием, достойным лучшего сотрудника года, поднял голову и едва не выронил стекло из рук. Белобрысый кошмар вернулся. И он привел подкрепление. Их было четверо. Первым влетел парень, похожий на оживший энергетик — смуглый, высокий, с улыбкой, которая была ярче, чем гирлянды под потолком. Следом за ним, с выражением лица «я ненавижу все живое, но особенно утро», плелся кто-то, подозрительно похожий на вчерашнего блондина. Близнец? Замечательно. Теперь их двое. Вселенная, за что же ты так сильно ненавидишь его? И ещё высокий брюнет с таким надменным видом, словно он только что купил это здание и собирается его снести, потому что цвет стен оскорбляет его эстетические чувства. И, конечно же, он. Любитель сахарного диабета. — Боже мой! — воскликнул энерджайзер, опираясь локтями о стойку и чуть не сшибая банку с чаевыми. — Кевин, ты только посмотри на него! Я же говорил, что в этом городе есть на что посмотреть, кроме стадиона! Натаниэль обезкуражено моргнул и тут же включил режим «Нил Джостен». — Доброе утро! — прощебетал он. — Добро пожаловать в «Лисью Нору»! Чего желаете? — Лично я хочу твой номер, сладкий, — подмигнул парень. Натаниэль мысленно представил, как втыкает штопор ему в глазницу. — Простите, у нас в меню нет номеров, только напитки и десерты! Может быть, Вы бы хотели латте? — Идиот, — буркнул Кевин, закатывая глаза. — Мне двойной эспрессо. У вас зерна какой обжарки? Производитель Эфиопия или Колумбия? Натаниэль понятия не имел. Хули вообще этот фонарный столб такой дотошный? — О, это наш фирменный купаж! — лучезарно отозвался Нил. — «Бодрость студента». Очень крепкий! Кевин выглядел так, будто ему предложили выпить воды из лужи, но кивнул. Близнец-номер-два — Аарон заказал большой капучино. Натаниэль почти проникся к нему уважением. А потом к кассе подошел он. Натаниэль почувствовал, как дергается левый глаз. Он вцепился в край стойки, чтобы не потянуться к ножу для резки лимонов, спрятанному под прилавком. «Только не это. Пожалуйста. Закажи чай. Воду. Яд. Что угодно, но не бичерин». Блондин смотрел на него скучающим, пустым взглядом. Он молчал секунду, две, наслаждаясь (как был уверен Натаниэль) паникой в глазах бариста. — То же самое, — равнодушно бросил он. Внутри Натаниэля что-то оборвалось и с визгом полетело в бездну. — Простите? — переспросил Нил дрогнувшим голосом, надеясь, что ослышался. — Бичерин. Двойная карамель. Для Эндрю. Это звучало как приговор. Натаниэль сохранил улыбку, хотя сейчас она больше напоминала оскал маньяка перед ударом топором. — Конечно! Сию минуту! Пока он готовил напитки для остальных, в голове крутился план поджога кофейни. Это было бы проще, чем снова открывать упаковку с белым шоколадом. Когда очередь дошла до «этого», Натаниэль перекрестился. Белый шоколад. Мерзость. Чёрный шоколад. Горячее молоко. Эспрессо. И карамель. Много карамели. Он лил её с такой ненавистью, словно пытался утопить в стакане все свои детские травмы. Сверху — гора взбитых сливок. «Надеюсь, у тебя слипнется не только задница, но и рот, и ты больше не сможешь делать заказы», — с любовью подумал Натаниэль, посыпая эту гору шоколадной крошкой. — Ваш заказ готов! — провозгласил он, выставляя стаканчики на стойку. Ники схватил свой латте и снова подмигнул: — Ты точно не хочешь дать мне свой Инстаграм? Я бы полайкал твои фоточки. — У меня нет телефона! — радостно соврал Нил. — Бабушка говорит, что излучение убивает клетки мозга! Кевин поперхнулся своим эспрессо. Нормальный близнец посмотрел на него как на умалишенного. А псих... Точнее Эндрю просто взял свой стакан. Он сделал глоток этой сахарной бомбы, не меняясь в лице. Ни мускул не дрогнул. Натаниэль застыл, ожидая вердикта. «Ну же. Признай, что это невозможно пить. Признай, что это гадость». Эндрю медленно перевел взгляд на бейджик бариста, где кривым почерком было выведено «Нил :)», а потом поднял глаза. В них плясали чертята. — Мало карамели, — произнес он безэмоционально. И ушел. Натаниэль остался стоять посреди кофейни с открытым ртом. Мало. Карамели. Ему показалось, или он только что услышал звук лопающейся струны своего терпения? — Я убью его, — прошептал Натаниэль в пустоту, когда дверь за странной компанией закрылась. — Я найду, где он живет, и забальзамирую его карамелью во сне. — Нил, ты что-то сказал? — крикнул менеджер. — Я сказал, что люблю наших клиентов! — крикнул он в ответ.

***

Прошла ещё неделя. Неделя, которую Натаниэль предпочел бы вычеркнуть из своей жизни, но, к сожалению, его желание быть "самостоятельным" так просто не сломить. «Лисья Нора» превратилась в проходной двор для этих четверых. Они приходили каждое утро, ровно в 8:15, словно всадники апокалипсиса. Натаниэль выучил их имена, хотя предпочел бы ничего из этого не знать. И вообще, предпочел бы, чтобы их не было в его жизни. — Ты передержал шот, — заявил Кевин, даже не попробовав напиток. Он просто посмотрел на пенку так, будто она оскорбила его. — Здесь явно больше двадцати пяти секунд. Натаниэль моргнул, удерживая на лице выражение абсолютной пустоты. — О! — радостно воскликнул он. — Это потому, что кофемашина сегодня жужжала дольше обычного! Наверное, она тоже еще не проснулась! Кевин посмотрел на него так, словно у Нила вместо головы была тыква. — Ты идиот? — устало спросил он. — Я спрашиваю про экстракцию. — Экстра... что? — переспросил Нил, невинно хлопая ресницами. — Это что-то из стоматологии? Аарон, сидящий рядом, фыркнул в свой стакан. Ники захихикал. Кевин выглядел так, будто у него сейчас лопнет сосуд в глазу. — Просто... Сделай мне нормальный кофе, — выдавил он. — Будет сделано, сэр! Натаниэль мысленно поставил себе плюсик. Счет 7:0 в пользу придурковатости. Очередь дошла до Эндрю. Блондин облокотился на стойку. Он не смотрел на меню. Он смотрел прямо в душу Нила, и, кажется, видел там всех демонов, которых Веснински пытался осторожно припрятать за шторкой. Вчера он снова сказал: «Мало карамели». Натаниэль запомнил. Ещё как запомнил. — Бичерин. И... — Я помню! — перебил его Натаниэль. — Двойная карамель. «Ну держись, гаденыш». Натаниэль отвернулся к рабочей зоне. Сегодня был день расплаты. День, который войдет в историю как «Сахарная резня в Южной Каролине». Он взял стакан. Он щедро полил стенки карамелью. Потом он налил еще на дно. Слой в палец толщиной. Он приготовил смесь шоколада и молока, бухнул туда жалкий шот эспрессо. Потом пошли взбитые сливки. Натаниэль нажал на рычаг сифона и не отпускал его, пока белоснежная шапка не стала возвышаться над краем стакана, как Эверест. И, наконец, финал. Карамельный топинг. Натаниэль лил его спиралями, зигзагами, кругами. Он залил сливки так, что они перестали быть белыми. Это был не напиток. Это была гликемическая кома в жидком виде. «Попробуй скажи, что мало, и я утоплю тебя в этом стакане», — с мстительным удовлетворением подумал Натаниэль, брезгливо вытирая липкие пальцы о фартук. Он поставил стакан перед Эндрю. Тот слегка звякнул о столешницу из-за тяжести. — Ваш «Супер-Карамельный-Взрыв», — торжественно объявил Нил. — Специально для вас! Я старался от всего сердца! Кевин поморщился, глядя на это месиво. — Боже, Эндрю, как ты это пьешь? Это же мерзко. — Не твое дело, — ровно ответил Миньярд. Эндрю взял стакан. Его пальцы сразу же прилипли к стенке. Он медленно поднес трубочку к губам. Натаниэль затаил дыхание. Сейчас. Сейчас его скривит. Сейчас он скажет, что это перебор. Сейчас он признает поражение. Эндрю сделал глоток. Долгий, тягучий глоток. Сироп медленно исчезал в трубочке. Блондин отстранился, облизнул губы, и посмотрел прямо на бариста. В его глазах не было ни отвращения, ни ужаса. Там было... одобрение? — Приемлемо, — произнес Эндрю. Натаниэль почувствовал, как его левый глаз начинает дергаться уже в открытую. Приемлемо? Он что, издевается? У этого парня вместо крови кукурузный сироп? Это было против законов физики и здравого смысла. Натаниэль только что попытался убить человека сахаром, а тот сказал «норм». Эндрю достал кошелек, бросил на стойку несколько купюр — щедрых, слишком щедрых для такого заказа — и, развернувшись, направился к выходу. Уже у двери он остановился, обернулся и, глядя на застывшего с открытым ртом «Нила», произнес: — Завтра сделай больше сливок. Ты жадничаешь. И вышел. Натаниэль стоял, глядя на закрывшуюся дверь. В его руке с хрустом сжался пластиковый стаканчик, который он собирался выбросить. — Жадничаю? — прошипел он так тихо, что даже Ники, задержавшийся у витрины с десертами, не услышал. — Жадничаю? — Оу, ты выглядишь напряженным, сладкий! — Ники перегнулся через стойку. — Может, тебе нужен массаж? Или компания на вечер? Натаниэль медленно перевел взгляд на него. Маска «Нила» дала трещину, и на долю секунды Ники увидел там не солнечного мальчика, а кого-то, кто знает, как расчленить тело за шесть минут. Ники инстинктивно отшатнулся. — Э-э... я пойду. Да. Пока! Он сбежал. Натаниэль глубоко вздохнул, закрыл глаза и досчитал до десяти на немецком, потом на французском. — Ладно, — прошептал он, открывая глаза и натягивая улыбку, от которой у нормальных людей должны были бежать мурашки. — Хочешь больше сливок? Будут тебе сливки. Он схватил черный маркер и схватил следующий пустой стаканчик. Идея пришла внезапно. Мелкая, пакостная месть. То, что нужно, чтобы не сойти с ума. Если он не может отравить их физически, он будет травить их морально. Натаниэль поклялся, что с завтрашнего дня ни одно имя на стаканчике не будет написано правильно. Кевин станет «Кельвином». Ники превратится в «Рикки». А Эндрю... Натаниэль злорадно ухмыльнулся, выводя в воздухе буквы. Для Эндрю он придумает что-то особенное. «Псих» было бы слишком очевидно. «Сладкая принцесса» — опасно для жизни. Но Натаниэль любил рисковать.

***

Утро началось с маленькой победы. Когда Эндрю забрал свой стаканчик, на нем красовалась надпись: «Сладкая принцесса», выведенная розовым маркером. Рядом был нарисован кривой котенок. Эндрю прочитал. Медленно поднял взгляд на бариста. Нил улыбнулся так широко, что у него должны были заболеть щеки. — Хорошего дня! — пропел он. Миньярд ничего не сказал. Только его пальцы чуть сильнее сжали картон, а в глазах промелькнуло обещание медленной и мучительной смерти. «10:3 в мою пользу», — подумал Натаниэль, чувствуя прилив счастья на день вперед.

***

Вечер пятницы должен был стать его личным временем. Временем, когда маска придурковатого (излишне придурковатого) Нила Джостена отправляется в мусорное ведро, а Натаниэль Веснински может просто побыть собой. Или, по крайней мере, тем, кто он есть сейчас: уставшим работягой, который хочет выкурить сигарету и прожечь резину на трассе, превышая скорость настолько, чтобы лишиться прав в трех штатах одновременно. Было около полуночи. Натаниэль стоял на пустой парковке круглосуточной заправки на окраине города. На нем не было дурацкого фартука. Не было бежевой фирменной рубашки. На нем была черная кожаная мотокуртка, плотно облегающая плечи, черные джинсы и тяжелые ботинки. Рядом, в свете неоновых ламп, стоял его черный Ducati Panigale V4 S. Это была машина смерти, способная разогнаться до сотни быстрее, чем Кевин Дэй успевал сказать слово «экси». Натаниэль опирался бедром о байк, черный глянцевый шлем лежал на баке. Он держал сигарету, глубоко затягиваясь. Дым наполнял легкие, принося минутное облегчение. Рыжие волосы, растрепанные ветром (потому что к черту правила, иногда он ездил без шлема до черты города), падали на глаза. Тишина. Темнота. Никакого «латте на овсяном молоке». — Охренеть! Парни, вы видите это?! Голос прорезал тишину, как скрежет металла по стеклу. Натаниэль даже не открыл глаза, медленно выпуская струю дыма в холодный воздух. Голоса приближались. — Это же Панигале! Черт возьми, это произведение искусства! — верещал кто-то до боли знакомый. Натаниэль приоткрыл один глаз. Мир действительно ненавидел его. В десяти метрах от него, вываливаясь из серого внедорожника, стояла вся их компашка. Ники, Кевин, Аарон. И Эндрю. Они, очевидно, возвращались из какого-то клуба неподалеку и решили заправить машину Ники практически бежал к мотоциклу, его глаза горели так, будто он увидел Святой Грааль. — Эй, чувак! — крикнул он, обращаясь к фигуре в черном. — Это просто отвал башки! Можно сфоткать? Натаниэль медленно повернул голову. Сигарета тлела в пальцах. Он стоял в тени, поэтому его лицо было видно плохо, но силуэт — читался четко. — Нет, — коротко бросил он. Это был не голос Нила. «Нил» говорил на октаву выше, мягко и с придыханием. Этот голос был низким, никому из них незнакомым. Ники затормозил. Кевин и Аарон подошли ближе. Эндрю остался стоять у машины, прислонившись к двери и скрестив руки на груди. В этот момент из магазина заправки вышли двое местных — типичные «короли района», пьяные и ищущие проблем. Они увидели дорогой байк и парня, который выглядел достаточно худощаво и хорошо для этой дыры. — Слышь, рыжий, — один из них, амбал в грязной майке, подошел вплотную. — Классный мотик. Дай кружок навернуть. Натаниэль даже не посмотрел на него. Он сделал последнюю затяжку, бросил окурок на асфальт и придавил его ботинком. — Иди проспись, — равнодушно посоветовал он. — Ты че, борзый? — амбал ухмыльнулся и протянул руку, чтобы похлопать по бензобаку Ducati. — Я сказал, дай покат... Правило номер один: никогда не трогай чужой байк. Правило номер два: никогда не трогай байк Натаниэля Веснински. Движение было смазанным. Натаниэль перехватил руку амбала за запястье за долю секунды до того, как грязная ладонь коснулась полированного металла. Рывок. Хруст. Амбал взвыл, когда его руку вывернули под неестественным углом. Натаниэль небрежно толкнул его, и тот рухнул на колени, прямо в лужу машинного масла. Второй парень дернулся было помочь, но Натаниэль просто поднял на него взгляд. — Еще шаг, — тихо произнес он, — и ты будешь собирать свои зубы сломанными пальцами. Второй парень замер. Пьяный угар слетел моментально. Они подхватили друг друга и поспешили исчезнуть за углом здания, бормоча проклятия. На парковке повисла звенящая тишина. Натаниэль, не меняясь в лице, достал из кармана куртки ключи. Он чувствовал спиной взгляды знакомой компашки. Пора заканчивать этот цирк. Он повернулся к мотоциклу, взял шлем. И в этот момент свет фонаря упал на его лицо. Ники охнул. Кевин выронил бутылку с водой, которую держал в руках. Аарон выглядел так, будто у него случился инсульт. Перед ними стоял их милый, туповатый бариста. Тот самый, который путал эспрессо с экспрессо и рисовал котиков на стаканчиках. — Нил? — прошептал Ники. — Ты... ты водишь мотоцикл? И ты... ты только что чуть не сломал тому парню руку? Натаниэль надел шлем. Черное стекло скрыло его лицо, оставив лишь безликую маску. Он перекинул ногу через сиденье байка. Байк просел под его весом. Повернул ключ. Двигатель Ducati взревел. Это был не звук. Это был рык, от которого вибрировал асфальт и закладывало уши. Натаниэль поднял стекло шлема на одну секунду. Его голубые глаза встретились с внимательным, немигающим взглядом Эндрю. Уголок губ Натаниэля дернулся в кривой, злой усмешке. — Кофейня открывается в восемь, — прокричал он сквозь рев мотора. — Не опаздывай, Сладкая принцесса. Он опустил визор. Резкий старт. Переднее колесо на долю секунды оторвалось от земли, и черный мотоцикл сорвался с места, превращаясь в размытое пятно, исчезающее в ночи. Ники медленно повернулся к остальным. — Мне кажется, или наш милый бариста только что стал самым сексуальным парнем в этом штате? Эндрю молчал. Он смотрел на пустую дорогу, где еще витал запах жженой резины. Он медленно достал сигарету. — Интересно, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то опасное. — Очень интересно.

***

На следующее утро Натаниэль всерьез подумывал о том, чтобы сжечь кофейню. Просто короткое замыкание. Маленький пожар. Никто не пострадает, кроме его трудовой книжки, зато не придется смотреть в эти четыре пары глаз. Но он был Веснински. Веснински не бегут от проблем. Они их создают, а потом стоят посреди горящих руин с невозмутимым видом. Поэтому ровно в 8:00 он открыл дверь, перевернул табличку на «ОТКРЫТО» и встал за стойку, натянув на лицо маску «Нила» так плотно, что она почти скрипела. В 8:15 колокольчик звякнул. Натаниэль даже не дернулся. Он старательно протирал капучинатор, насвистывая мелодию из рекламы стирального порошка. — Ты! — раздался вопль, полный праведного возмущения и восторга. Натаниэль медленно поднял глаза. Перед стойкой стоял Ники Хэммик, чуть ли не подпрыгивая на месте. Позади него мрачной тенью нависал Кевин, выглядевший так, будто всю ночь решал дифференциальные уравнения. Аарон смотрел на баристу с опаской. И Эндрю. Эндрю стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы черных джинсов. Его лицо ничего не выражало, но в глазах... Натаниэлю показалось, что там горели маленькие костры инквизиции. — Доброе утро! — просиял Нил, излучая столько солнечной энергии, что можно было заряжать телефоны. — Вам как обычно? — Не уходи от темы! — Ники хлопнул ладонью по стойке. — Это был ты! Вчера ночью! На заправке! На чертовом «Дукати»! Натаниэль моргнул. Один раз. Второй. Изобразил на лице искреннее недоумение. — Простите? — переспросил он мягко. — «Дукати»? Это... новый вид итальянской пасты? Мы такое не подаем, у нас только выпечка. Кевин издал звук, похожий на умирающего тюленя. — Ты издеваешься? — простонал он. — Мы видели тебя. Черная куртка. Сигареты. Ты чуть не сломал руку тому парню! — О боже! — Нил прикрыл рот ладонью в притворном ужасе. — Какой кошмар! Надеюсь, вы вызвали полицию? Знаете, в этом районе так небезопасно. Именно поэтому я по вечерам сижу дома и вяжу носки для сирот. — Вяжешь... носки? — переспросил Аарон, глядя на него как на сумасшедшего. — Крючком, — кивнул Нил с серьезным видом. — Это очень успокаивает нервы. А мотоциклы... ух, нет. Они такие громкие и опасные. Бабушка говорит, что это гробы на колесиках. Ники выглядел так, будто его только что с силой ударили по голове. Он открывал и закрывал рот, переводя взгляд с невинного лица Нила на Кевина и обратно. — Но... но голос! Ты сказал... ты назвал Эндрю принцессой! — Я? — Нил округлил глаза. — Назвать клиента принцессой? Это же нарушение корпоративной этики! Я могу получить выговор... Он лгал так вдохновенно, так нагло и бессовестно, что почти поверил сам себе. Это была игра. Газлайтинг уровня «Бог». И судя по растерянным лицам троих из них, он выигрывал. Но был четвертый. Эндрю медленно подошел к кассе, отодвинув ошарашенного Ники плечом. Он молчал. Просто смотрел. Сканировал. Искал трещины. Натаниэль выдержал этот взгляд, не переставая улыбаться своей идиотской улыбкой «сотрудника месяца». — Бичерин, — наконец произнес Эндрю. — Тройные сливки. Натаниэль почувствовал укол разочарования. Никакого допроса? Никаких обвинений? Скучно. — Конечно! — пропел он. — Сделаю в лучшем виде! Он повернулся к машине. Руки привычно замелькали над рожками и питчерами. Значит, мы играем в молчанку? Хорошо. Он приготовил эту сладкую мерзость. Сливок было столько, что они грозили нарушить законы гравитации. А потом он взял стаканчик и на секунду задумалcя. Нужно было что-то, что подтвердит правду, но при этом позволит ему и дальше строить из себя дурачка. Он быстро вывел надпись, усмехнулся и поставил стакан на стойку. — Ваш заказ! Эндрю взял стакан. Повернул его к себе. На картонном боку, вместо имени, размашистым, острым почерком было написано: «Массовая галлюцинация» И рядом пририсован маленький, схематичный мотоциклетный шлем. Миньярд поднял глаза. На долю секунды маска Нила дала сбой. В голубых глазах блеснул тот самый ледяной, насмешливый огонек с ночной заправки. Натаниэль едва заметно подмигнул. «Докажи, если сможешь». Уголок рта Эндрю дернулся вверх. Не улыбка — скорее судорога, но для него это было равносильно хохоту. — Много сливок, — констатировал он, даже не пробуя. — Я старался компенсировать вашу ночную... травму от увиденного, — невинно отозвался Нил. Эндрю взял трубочку, проткнул шапку сливок с такой жестокостью, словно это было сердце врага, и сделал глоток. — Вкусно, — бросил он. Он развернулся и пошел к выходу. Ники и Аарон поплелись за ним, все еще оглядываясь на бариста с подозрением. Кевин задержался на секунду. — Ты странный, — сказал он, прищурившись. — И твой кофе... — Самый лучший в городе? — подсказал Нил. — ...подозрительно крепкий, — закончил Кевин и вышел. Натаниэль выдохнул, как только дверь закрылась. Он оперся руками о стойку и уронил голову на грудь. Плечи его тряслись. Он смеялся. Тихо, беззвучно, истерично. Это было опасно. Это было глупо. Но, черт возьми, это было весело. Он поднял глаза на закрывшуюся дверь. — Приходи еще, Сладкая Принцесса, — прошептал он в пустоту. — У меня еще много идей для надписей.

***

Прошло три дня с «инцидента с мотоциклом». Натаниэль продолжал играть роль блаженного идиота, хотя замечал, как Эндрю следит за его руками, когда он готовит кофе. Это было хождение по лезвию, и, честно говоря, Натаниэлю это нравится. Но, как известно, удача — дама капризная. Был поздний вечер четверга. Ливень в Пальметто зарядил такой, что казалось, небо решило смыть этот город с лица земли. Натаниэль закрыл кофейню, накинул капюшон своей безобразной толстовки и направился к месту, где спрятал мотоцикл. Он шел коротким путем, через лабиринт узких переулков за университетской библиотекой. Звук он услышал сразу. Сначала — сдавленное, жалобное мяуканье. Потом — глухой удар и мерзкий, пьяный смех. — Ну же, блохастый, летай! — гоготал чей-то голос. Натаниэль остановился. В его голове щелкнул переключатель. Натаниэль свернул в темную подворотню. Двое ублюдков. Один держал за шкирку маленького, промокшего насквозь черного кота, второй замахивался какой-то палкой. Натаниэль не стал тратить время на приветствия. — Эй, — произнес он. Они обернулись. Это была последняя ошибка в их веселом вечере. Десять минут спустя четверо парней возвращались из библиотеки. Кевин ныл о том, что они просто потратили время зря, Аарон огрызался, Ники мечтал о горячем шоколаде, а Эндрю просто шел, игнорируя существование дождя. Они свернули за угол, сокращая путь к общежитию. И замерли. Из темноты переулка, прямо под тусклый свет единственного работающего фонаря, вышла фигура. Это был Нил. Но это был неправильный Нил. Его серая толстовка была пропитана чем-то темным и влажным, что явно не было дождевой водой. На костяшках правой руки была сбита кожа. На щеке красовался свежий порез, а по подбородку стекала капля... крови? Но самое странное было не это. Самое странное было то, что он прижимал к груди грязный, мокрый комок шерсти, закрывая его ладонью от дождя. — Нил? — с ужасом прошептал Ники. — О господи, Нил! Ты ранен? Тебя сбила машина? Натаниэль поднял голову. На секунду в его глазах была тьма. Аура убийцы, который только что преподал кому-то урок анатомии с летальным исходом (или очень близким к нему). Но увидев их, он моргнул. — О! Привет, ребята! — воскликнул он. Его голос звучал бодро, но в сочетании с окровавленной одеждой это выглядело как сцена из фильма ужасов. Он улыбнулся. Зубы, к счастью, были белыми. — Что... с тобой... случилось? — выдавил Аарон, делая шаг назад. Он был студентом-медиком, но, видимо, не был готов к такой практике. Натаниэль посмотрел на свою рубашку, залитую чужой кровью (носы ломаются так легко и так грязно), потом на свои разбитые костяшки. Ему нужно было объяснение. Срочно. И оно должно быть максимально тупым. — А, это! — Нил махнул окровавленной рукой. — Я... э-э... поскользнулся. — Поскользнулся? — переспросил Кевин, глядя на него как на умалишенного. — Да! — радостно выпалил Нил. — Представляете? Шел, нес трехлитровую банку томатного сока для бабушки, споткнулся, упал, и бац! Все вдребезги! Осколки, сок повсюду... Такая неудача! Парни молчали. Дождь барабанил по асфальту. — Томатный сок, — медленно повторил Эндрю. — Ага! С мякотью! — кивнул Нил. — Очень качественный сок, густой такой. В этот момент «томатный сок» на его рукаве смешался с дождем и стек розовой лужицей под ноги. Кот в его руках жалобно мяукнул и попытался зарыться носом в подмышку Натаниэля. — А кот? — спросил Ники дрожащим голосом. — Он тоже был в банке? Натаниэль посмотрел на кота с неожиданной нежностью. — Нет, что вы. Это... Сэр Пушистик. Я нашел его там же. Он... э-э... тоже поскользнулся. Бедняга испугался громкого звука разбитой банки. Правда, малыш? Он почесал кота за ухом пальцем, на котором запеклась кровь. Кот замурчал, игнорируя тот факт, что его спаситель выглядит как маньяк (почему КАК). Эндрю сделал шаг вперед. Он подошел к Натаниэлю вплотную, игнорируя запах железа и дождя. Миньярд посмотрел на разбитые костяшки Нила. Это были не царапины от «осколков». Это были следы ударов о что-то твердое. Например, о чью-то челюсть. Потом он перевел взгляд в переулок. Оттуда, из глубины темноты, доносились слабые, сдавленные стоны. Видимо, «банки с соком» все еще пытались собрать себя по частям. Эндрю снова посмотрел на Нила. — У тебя на лице томатный сок, — ровно произнес он. Натаниэль, не дрогнув, вытер щеку плечом. — Я очень неаккуратный. Бабушка всегда меня ругает. Эндрю молчал долгую минуту. Он смотрел в эти голубые, лживые глаза. Этот парень был ходячей катастрофой. Он врал как дышал. Он водил спортбайк, как гонщик, и, судя по звукам из переулка, дрался, как уличный боец. И он спас кота (самый важный пункт из списка). Эндрю медленно протянул руку. Лисы затаили дыхание. Миньярд коснулся пальцем мокрой головы кота. — Сэр Пушистик, — повторил он без эмоций. — Ты идиот. — Я знаю, — лучезарно согласился Нил, думая, что обращаются к нему. — Но сок был вкусный! — Я про кота, — сказал Эндрю, убирая руку. — У него плохой вкус на людей. Он развернулся к остальным, которые все еще пытались переварить ситуацию. — Пошли. — Но Эндрю! — взвизгнул Ники. — Он же... он в крови! Ему нужно в больницу! Или в психушку! — Ему нужно отстирать «сок», — отрезал Эндрю. — Пока бабушка не расстроилась. Он бросил последний взгляд через плечо. Натаниэль стоял под дождем, прижимая к себе кота, и махал им рукой. Рука была красной. Улыбка — безумной. — Заходите завтра на кофе! — крикнул он им вслед. — У нас будет акция на вишневый пирог! Когда Лисы скрылись за поворотом, улыбка Натаниэля мгновенно исчезла. Он посмотрел на кота. — Сэр Пушистик? Серьезно? — пробормотал он сам себе. — Я теряю хватку. Кот посмотрел на него умными зелеными глазами и лизнул окровавленный палец. — Ладно, — вздохнул Натаниэль. — Поехали домой, Сэр. Тебе нужна еда, а мне — перекись водорода и алиби. Из переулка донесся очередной стон. — Заткнитесь! — рявкнул Натаниэль, даже не оборачиваясь. Стоны мгновенно прекратились. — Хорошие банки, — удовлетворенно кивнул он и шагнул прочь.

***

МАЛЕНЬКОЕ ДОПОЛНЕНИЕ, ПРОСТО ПОТОМУ ЧТО Я ТАК ХОЧУ

В 14:00 колокольчик над дверью звякнул. В «Лисью Нору» вошел Стюарт Хэтфорд. Он выглядел безупречно. Костюм-тройка, пальто перекинуто через руку, взгляд, которым можно резать стекло. Он обвел помещение холодным взором и тут же наткнулся на барную стойку. Натаниэль замер с тряпкой в руке. На нем был тот самый коричневый передник. Бейджик «Нил :)» висел немного криво. Рыжий хвостик торчал, как пальма. Стюарт остановился как вкопанный. Его глаза расширились. Он моргнул. Потом его губы плотно сжались, превратившись в тонкую линию. Лицо, обычно бледное и бесстрастное, начало медленно наливаться пунцовым цветом. Он не был зол. О нет. Глава криминальной семьи Хэтфордов из последних сил пытался не заржать. «Не смей. Даже не думай. Если ты издашь хоть звук, я кину в тебя блендером. Я не шучу». Стюарт медленно подошел к стойке. Он шел немного скованно, потому что его плечи предательски подрагивали. Он остановился напротив племянника и уставился на бейджик. Потом перевел взгляд на лицо Натаниэля, на котором застыла маска «радостного идиота». Стюарт открыл рот, чтобы что-то сказать. Из горла вырвался странный сдавленный звук: «Пф-ф-ф». Он резко закашлялся, прикрыв рот кулаком в дорогой кожаной перчатке. — ...Добро пожаловать! Вам... водички? Вы выглядите так, будто... подавились! — голос Натаниэля дрогнул, но он усилием воли растянул губы в улыбке. Стюарт поднял руку, призывая к тишине. Он не мог говорить. Он смотрел на Натаниэля, и в его глазах стояли слезы. Слезы чистого, неразбавленного восторга. — Нет... — выдавил наконец Стюарт, его голос был на октаву выше обычного. — Я... кхм... Я хотел бы сделать заказ. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание британского лорда. — Скажите, молодой человек... — он снова запнулся, глядя на пятно от молока на рубашке Натаниэля. Уголок рта Стюарта дернулся вверх, и он с силой прикусил щеку. — Скажите, Вы... Вам нравится ваша работа? «Ты сволочь. Ты наслаждаешься этим. Ты специально это делаешь». — Обожаю! — с энтузиазмом воскликнул он. — Это так весело! Смешиваю всякие штуки, и иногда они даже не взрываются! Бабушка говорит, что у меня талант! Это был контрольный выстрел. Стюарт зажмурился. Он с силой вцепился в край стойки, костяшки его пальцев побелели. Все его тело вибрировало. Он издавал звуки, похожие на скулеж чайника, который вот-вот закипит. — Бабушка... — просипел он, не открывая глаз. — Талант... боже... — Сэр? — Нил склонил голову набок, как птичка. — У вас лицо красное. Это аллергия? У нас есть соевое молоко! Стюарт резко выдохнул через нос. Он открыл глаза. Они были влажными. — Мне... — он сделал паузу, чтобы не рассмеяться. — Мне чаю. Эрл Грей. И... и, пожалуйста... нарисуйте мне котика на стаканчике. Я слышал, вы... пф-ф... мастерски рисуете. «Я нарисую тебе могилу. Твою собственную». — Конечно! — просиял Нил. Пока Натаниэль возился с чаем (специально делая это максимально неуклюже), Стюарт стоял, отвернувшись к окну. Его плечи тряслись в беззвучной истерике. Он достал платок и промокнул глаза. Когда Натаниэль поставил стаканчик на стойку (на нем было нарисовано нечто, похожее на раздавленную сороконожку), Стюарт посмотрел на этот шедевр. — Великолепно, — дрожащим голосом произнес он. — Это... это искусство. Я поставлю это в рамку. В своем офисе. Рядом с портретом королевы. Он достал бумажник. Вытащил стодолларовую купюру. — Сдачи не надо. Купи себе... — Стюарт снова хрюкнул, — купи себе учебник по рисованию. Или... или клоунский нос. Он тебе пойдет. В этот момент вышел менеджер Томпсон. — Нил! Опять болтаешь? Стюарт мгновенно выпрямился. Он повернулся к менеджеру, нацепив маску ледяного спокойствия, хотя уголки его глаз все еще были мокрыми от смеха. — Оставьте юношу в покое, — произнес он властно, но потом его взгляд снова метнулся к бейджику «Нил :)», и голос предательски дрогнул. — Он... он делает наш мир... ярче. Он схватил свой чай и быстрым шагом направился к выходу, потому что его выдержка закончилась. Уже на улице, за стеклянной витриной, Натаниэль увидел, как его дядя, гроза преступного мира, остановился, прислонился лбом к фонарному столбу и просто затрясся, согнувшись пополам от хохота. — Странный мужик, — прокомментировал Томпсон, забирая сотню. — Плакал он, что ли? Натаниэль смотрел на дядю, который на улице вытирал слезы. — Ага, — мрачно ответил он. — От умиления. Говорит, я напоминаю ему его любимую обезьянку. — Ну, что-то есть, — согласился менеджер. — Работай, обезьянка. «Я ненавижу эту семью».