Выхода нет (зарисовка)

— Ты этого не заслуживаешь. Фёдор смотрит в глаза. В самые очи, что истекают кристальной кровью по другую сторону экрана. Почему это происходит снова? Они же все проговорили во время последней истерики… что опять не так? Он же всё тогда понял! Сказал, что понял, ему на глазах стало легче, он не мог солгать или притвориться! Мелкая дрожь сковала все тело. Стало дурно, плохо от нервов, которые Достоевскому необходимо было бы поберечь. Черт… парень с силой сжал одеяло под собой, едва контролируя собственное дыхание. В этот раз интенсивно, практически на износ работали не только мозг, но и чувства, ибо глава крыс понимал: дело плохо. Нет, даже не так. Дело — дрянь. Что-то подсказывало ему, что всё вот-вот оборвется, но нет, так нельзя, он не допустит этого. Ни за что! Он сделает все, лишь бы избавить от этого тяжелого, всепоглощающего, разъедающего психику чувства не только себя, но и его. — Ты достоин большего. Гораздо большего. Почему ты теперь готов всё оставить? Когда после всего пережитого тебе наконец-то действительно стало лучше? Дост с болезненным непониманием в глазах смотрел на собеседника, улыбающегося так влюбленно и… счастливо? Глубоко под карими радужками светится ненормальная, совершенно безумная, неземная надежда. Истинная красота жизни познается лишь перед смертью — Прошу… ………………………………………………… Стоило Дазаю только дать малейшую слабину, что случалось с ним стабильно где-то раз в три месяца — и кому-нибудь из коллег, в редких случаях немногочисленным знакомым (которые в жизни чудного детектива обычно надолго не задерживались), выпадало на долю выслушивать то, что было у него на душе. Нет, этот разговор не был чем-то особенным (по крайней мере, для окружающих), Дазай просто пытался выплеснуть часть боли, не надеясь особо на понимание, — так, на минимальную помощь, попытку с видимостью участия в его судьбе дать пресловутый и точно не работающий совет. Если не положат трубку, не переведут его слова в шутку — уже хорошо. На следующий день Осаму было отвратно и мерзко от ситуации, от самого себя, от окружающих… но никто, собственно, и не придавал всему этому значения. А смысл? Дазай вроде кажется интересным, загадочным человеком, который непременно привлечет чужое внимание, чьи мысли и мотивы хочется понять, распутать, но на деле в жизни коллег ему нет места, поэтому отчасти он загонялся зря. Может, конечно, дело и сдвинулось бы с мертвой точки, а отношение хоть сколько-то близких на данный момент людей к мимолетным и таким простым откровениям могло бы поменяться (только непонятно, в какую сторону), но у Осаму было четкое правило, которому он следовал всю свою жизнь (исключением можно было считать Одасаку): ни в коем случае не повторять эти «разговоры по душам» с одним и тем же человеком. В глазах Дазая это правило было спасением от ещё большего чувства стыда, самобичевания и неудобных ситуаций. Но вот дернул его однажды черт написать Достоевскому посреди обсуждения их общей проблемы в лице Фукучи пару строк о своем довольно подавленном (так он написал, а на деле — отвратительном) состоянии, а после вообще созвониться с ним, через полтора часа делая что-то из ряда вон выходящее — подключая к обычному звонку ещё и видео. Это было весьма опрометчиво с его стороны, но уж больно ему льстила вроде как искренняя заинтересованность демона в его чувствах и эмоциях. У других слушателей была немного иная реакция… Сам же Фёдор испытывал неподдельную радость от мысли, что детектив счел его достаточно особенным и… надежным? — чтобы раскрыть пред ним душу, и, хотя это не совсем так, отчасти брюнет все же был прав: до этого Осаму настолько далеко не заходил. Федя даже сначала пребывал в легком шоке, ибо никак не ожидал, что его враг действительно ему доверится. А кто ещё сможет понять душу непутевого японца? Даже в случае с Достом шансы были невелики, но в этот раз Дазаю действительно повезло. Брюнет принял своеобразный вызов: он действительно желал вытащить Дазая из этого отвратительного состояния, медленно, но верно тянущего его ко дну, разобраться в проблемах интересующего его человека, лишить его чувства неполноценности. Ему хотелось работать с шатеном, глубже и глубже пробираться в его сознание, прочищая и латая саднящие язвы. Для него детектив давно был особенным, тем, кто стоит выше остальных людей, но тем, кто от них в потребностях не сильно отличался. Да и доля азарта тут присутствовала, на что Фёдор обратил внимание в первую очередь, по привычке ставя другие ощущения гораздо ниже, не считая нужным их обработать, рассмотреть, даже почти не замечая то, что затрепетало в глубине души. В людях он хорошо разбирался, только вот когда дело касалось его самого, Фёдор откровенно терялся, дивясь внезапной и почти невозможной в других ситуациях пустоте в его голове. С этого дня парни стали регулярно созваниваться, ибо первый довольно откровенный и трогательный разговор неожиданно вышел весьма приятным для них обоих. Оба получили то, чего хотели: Дазай — искреннее сочувствие и понимание, заинтересованность в своих проблемах, долгожданную помощь, кого-то, кто согласен быть рядом; Фёдор же получил возможность узнать детектива поближе, ковырнуть гниющие раны его души, чтобы продезинфицировать, а затем нежно, бережно залатать их, прилагая все усилия, дабы облегчить заживление и по возможности уменьшить шрамы, которые изредка будут напоминать о былой боли. Конечно же, своеобразные «сеансы психотерапии» не были единственной темой их разговоров и виртуальных встреч. Они советовали друг другу фильмы, книги (а порой смотрели или читали что-то прямо в звонке, когда сил на рефлексию и серьезные разговоры не оставалось), рассказывали какие-то незначительные случаи из жизни, делились различными её подробностями (какой ужин сегодня был, какие красивые цветочки один из них заметил, пока шел по своим делам), устраивали шуточные соревнования, играли в различные игры (что самое интересное — к шахматам они и не притрагивались, ибо эта игра успела осточертеть им, напоминая о нескольких месяцах, проведенных в Мерсо, а потом и о побеге, пропитанном кровью обоих). Дазай и Фёдор за все время столь близкого общения ни разу не встретились лично. В реальной жизни они видели друг друга лишь тогда, когда один хотел (лучше сказать, был вынужден) навредить другому. Фёдор, конечно, быстро привык к новому положению дел, тогда как Дазай частенько напоминал себе о том, что это все — обман разума и сердца, ставшего вдруг таким мягким, живым, до ужаса чувствительным… его то и дело тревожили темные мысли. К чему вся эта фальшь, если они каждый день рискуют сойтись в смертельной схватке просто потому, что жизнь раскидала их по разные стороны баррикад? Пока что по большому счету причин для паники не было, но… надолго ли это? Дазай боялся, что встреча развеет иллюзию, ставшую родной, а Достоевский как-то не подумал о том, что желательно хоть раз поговорить обо всем лично, провести время в непосредственном контакте друг с другом. Звонки стали для них параллельной вселенной, в которой не было вражды, их организаций, планов и общества в целом. Это был их собственный мир, в котором оба проживали то, чего им не хватало в действительности, и Достозаи не желали разрушать эту сладкую иллюзию комфорта. Глупые предрассудки… Прошло два месяца. Теперь Куникида орал на Дазая гораздо чаще, ибо тот без притворства, действительно стал довольно рассеянным, да ещё и более активным и радостным. Иногда на его лице отражались детский интерес и искреннее непонимание, вызванные столкновением с совершенно обыденными для людей вещами, на которые детектив теперь смотрел под другим углом. Он был похож на человека, который заново учился ходить, что вызывало недоумение и даже интерес у коллег. Лишь Рампо почему-то в такие моменты хмурился с несвойственной ему серьезностью, отворачиваясь к стене или окну. Прошло полгода с того непредвиденного звонка. На удивление, со временем в столь теплом и даже родном общении двух неполноценных появились такие вещи, как нежность, беспокойство за физическое здоровье друг друга, присущие совершенно обычным людям, состоящим в близких отношениях. Ты позавтракал? Отлично, умничка, я рад. Лег сегодня в час ночи? Довольно поздно, постарайся в следующий раз отойти ко сну пораньше. Все это это было похоже на глупый, наигранный шаблон идеальных отношений (так казалось Дазаю от неловкости и с непривычки), но все это было до безумия искренним. Дазай терялся в догадках, не понимая, явь это или прекрасный сон, что вообще происходит, как долго это будет длиться, почему все так… нормально? Почему облегчение приносит новую боль? Почему так страшно? Почему что-то в сердце шевелится, вгоняет в ступор, не затыкается ни на минуту? Теперь на дно его утягивает нечто другое, только более коварное, изощренное и безжалостное, обдирая сердце до обильного кровотечения, боль от которого ощущалась физически. Дышать трудно, будто в любую секунду Осаму может задохнуться. Плохо почти до тошноты… Всё исчезнет. Это не то. Снова тупик. Иллюзия. Страшно. Слишком просто. Нереально. Лучше не станет. Фёдор и сам не знал, что же происходит между ними. Возможно, он просто-напросто пытался усложнить все (причем зря), боясь упустить малейшую мысль, догадку, зацепку, которые, по его мнению, могли иметь большое значение, тогда как истинный ответ лежал на поверхности. Но Федя успокаивал себя (а порой и их обоих), что когда-то они всё поймут. Два неполноценных создания с практически нулевым опытом нормального социального взаимодействия в рамках личной жизни… О, если бы они понимали чуть больше… Дост же чувствовал всеобъемлющую нежность к Дазаю, стремился заботиться о нем, оберегать, укутывать лаской, порой контролировать (естественно, не жестко), беспокоясь за дорогого человека. Он с теплотой думал о нем, старался звонить первым (чтобы Осаму чувствовал, что разговора с ним действительно желают), всячески показывал ему, что он и в самом деле особенный для Федора (в иных же случаях глава Крыс говорил, что Дазай абсолютно ничем от других не отличается, что он так же, как и все, заслуживает счастья, нуждается в понимании, которое весьма несложно предоставить). Фёдор все чаще и чаще ловил себя на мысли, что хотел бы видеть Дазая рядом, взаимодействовать лично, не через плоский экран гаджета. Что ж, теперь, если они встретятся в щекотливой ситуации, ни один из них не посмеет навредить другому, наоборот, будет максимально деликатен с чужими чувствами и телом. Надо лишь найти подходящий момент, который, казалось бы, вот-вот появится… ………………………………………………… — Федя… спасибо тебе за всё. Ты правда очень многое для меня сделал, но… я так не могу. — Тебе просто тяжело принять, что теперь всё будет хорошо. Ты боишься. Не поддавайся этим чувствам, ещё немного, и мы сможем… — Нет. Я боюсь, что и это окажется провалом. Не тем, что я ожидал. Не хочу… существовать в этой сказке больно. — Это не сказка, Осаму, это реальность! Тебе сейчас больно, но потом… — Лучше не станет. Ты сделал для меня всё, стал для меня всем, а я в итоге… я отплачиваю тебе этим. Ты не заслужил это. Собаке — собачья смерть. Теперь я готов уйти от всего. Я рад. Правда рад. И мне очень жаль… но лучше оборвать все сейчас, пока не стало слишком поздно. Надеюсь, я буду последним человеком, причинившим тебе боль. Прощай. Наверное… я люблю тебя. Не знаю, насколько здесь уместны такие слова, но я думаю, что это — то, что я чувствую. Пожалуйста, не тоскуй по мне. — ОСАМУ! Фёдор выкрикнул имя дорогого человека, который держал заряженный пистолет у виска, улыбаясь сквозь слезы. Нет, пожалуйста, остановись, ещё не поздно, дай ещё немного времени, чтобы все исправить… Раздался выстрел. В следующую секунду послышались короткие гудки: Дазай предусмотрительно держал палец над кнопкой завершения звонка, чтобы оборвать его, падая на кровать. Федору и без того жуткого, мимолетного зрелища на всю жизнь хватит… довольно с него. Эгоистично и лицемерно Сердце пропустило несколько ударов. В голове стоял шум циркулирующей в напряженных висках крови. Он сидел на кровати, опустив отупевший, стеклянный, бездушный взгляд вниз, долго, неотрывно смотря куда-то сквозь погасший экран телефона. Он пока не понял, что его жизнь больше не будет прежней. Никогда