Фольга под кожей

Этому пришлось случиться в сентябре. Я была неприхотливой девчонкой, обзавелась достойным образованием, посещала колледж без прогулов, влюблялась в мальчиков и лепила жвачки под парту. А еще я занималась фортепиано. Не любила этот инструмент до тех пор, пока с ним не стала ассоциироваться внезапная вспышка, жемчужина или просто что-то родное и меня беспощадно волнующее. Это была женщина. Ей было двадцать восемь. Я оказалась одной из ее учениц, очень любила торчать с ней часами за фортепиано. И не только фортепиано. Я почувствовала что-то всеобъемлющее. Я влюбилась чертовски неуклюже. Ну, скажем так, когда поскальзываешься на банановой кожуре. Я поскользнулась — рухнула, больно ударилась и все прочее. Или когда проносится гончая, так молниеносно и быстро в груди поколет — отпустит, что человек посчитает это случайностью природы. А знаете, что эта за гончая такая? Это влюбленность. С ней приходится столкнуться каждому, и с гончей, и с кожурой банановой. Я не в силах определиться, что больше подходит, когда говоришь о любви, тут уж решайте сами. Одно я могу сказать точно — любовь штука инородная. Кроме того, любовь еще и штука заразительная. Возьмет ладонями, тронет за лопатки — обнимет и сожмет. Не выберешься. Тут я и оказалась, пораженная сердечной инфекцией и носила в груди этот груз, поржавевший чудо-механизм, растерявший шестеренки. И никогда я не болела любовью так сильно. В первую встречу я мгновенно увидела в ней что-то изящное, видела грацию ее деликатных, как рассыпающийся песок в ладони, движениях. Она была человеком, рядом с которым во мне просыпалось желание молчать и слушать важную, нависшую тишину. Она постоянно тишину прерывала. Пальцами щелкнет, глянет неодобрительно, но огонек в ее глазах все равно будет ласкать меня своей теплотой. Звали ее, кстати, Ким Минджон. Нам сразу повезло, было хорошо друг с другом, иногда мне казалось, что фортепиано гудит от нашей гармонии, взглядов и слов, застывших на губах. При всем этом Минджон была замужем. Замужем за чудесным мужчиной, который относился ко мне бережно, как к своей дочери. Отношения с мужем у нее были натянутые. Я видела, что натянутые. Она через силу ему улыбалась, порой вела подбородком и проглотив воздух, стержневым взглядом окидывала меня. Я знала, что я ее волную. Она предпочитала оставить меня на подольше и вместе играть на фортепиано, чем составить компанию мужу за ужином. Должно быть ему было обидно. Каждый раз после занятий фортепиано мы играли без затей, в свое удовольствие, потаенно желали сцепиться друг с другом карабином и не расцепляться до вечера. В четыре руки двигались наши пальцы. Подняв голову, я смотрела за ней: она увлеченно перебирала ладонями в унисон со мной. И по моей вине я просчитывалась, палец сбегал с клавиши. Слишком мне хотелось смотреть на нее. Прошла неделя. Я снова наведалась к своей репетиторше и ее скромному мужу на занятия по фортепиано. Я сразу обратила внимание на то, что она подстриглась. Ее длинные, иссиня-черные волосы трансофрмировались в утонченное каре по плечи. — Вы подстриглись. — Отметила я сходу вместо приветствия. — А ты догадлива, gatito. — Подчеркнула она, саркастично выронив словечко на испанском. — Gatito? — Поинтересовалась я округлив глаза. — Котенок. Испанский. Я натянула улыбку на лицо так, что подавилась ею и дурашливо похихикала. В этот день мы занимались допоздна. Ее мужа не было дома. Она много не говорила. Я знала, что она перешептывается со мной жестами. Когда касается моей ладони своими нежными, женскими пальцами и обхватывая запястье помещает руку на клавиши. Мне остается только тихонько вздыхать. Чувствовать ее запах, ее присутствие у моего затылка, ее шелестящий, как фольга голос, пока она протягивала краткие предложения. Щеки мои розовели всякий раз, дай Минджон неторопливо очерчивать мое плечо, окольцовывать его ладонью и как если бы она стояла у штурвала, руководить процессом игры на фортепиано. Не знаю, что это было, но в собственных недрах мне чесалось взорваться, будто моя учительница выносила меня под расстрел чувств искренних и пытливых. Использовала меня, как живой щит, зная: она вынуждает мое сердце на миг затихать и следом биться убийственно быстро. Стала она говорить. — Ты выглядишь дурно, Джимин. — Заболела. — Ответила я. — Как заболела? Чем? — Любовью. Она ведь как болезнь. — Сказала я, обращаясь к ее очаровательному, недрогнувшему лицо. — Неужели? — Ага. — Прикончила я нашу бредущую не беседу. Больше ни о чем таком мы не говорили. Не знаю, нужно ли было вообще говорить, если за нас пело фортепиано. У меня даже и пропало желание говорить вовсе, не с ней, с кем-то другим. Меня растворял покой и звучавший в памяти голос Минджон, похожий на гнущиеся струны арфы, не разберу, отчего я проводила такие параллели. Струны гнулись, и под них плясал ее голосок, который она редко давала мне послушать. День за днем, приходя я к ней, ее глаза блестели как солнце. Я в них отражалась. Еще она умела улыбаться глазами — маска на ней жила совершенно равнодушным существом. Я находила в ее облике созвездия, отыскала Сириус и Канопус. Что-то такое чистое водилось в ней. Время шло, шло долго и медленно, я наслаждалась каждой минутой, подаренной Минджон. На время нам пришлось расстаться, я улетела в Москву, там у меня проходил концерт. Я все думала о ней, подолгу рассуждала, воображала, что она сейчас ест или пьет. Стала меня поедать фантазия: что происходит за деревянной дверью в спальне? В темной тропе омутов вертелись грубые, жилистые руки, покрытые веснушками, обхватывающие талию моей Минджон. Ее тело, принадлежащее не мне. Ее ступни, упирающиеся в простынь, пучина размытых линий ее лица. Я почему-то не могла никак его вспомнить, когда думала о чем-то плохом. И эти мысли окольцовывали меня, как змеи облепливающие мое плечо, как рой пчел, шумящий сверху. Меня на время накрывало ядовитой волной, я воображала о неправильном и непозволительном. О чем-то мерзком, о чем-то, о чем никогда бы не подумала Минджон. Или подумала бы. Никогда мне не доводилось ясно знать, что за башни строятся у нее и в каком направлении поворачиваются винтики. Я пребывала в Москве в целом три дня. Вечером я выбралась тайком из отеля, пока мама спала, и побежала к телефонной будке. Именно бежала. Мне не терпелось снова услышать Минджон. Я даже как-то представляла, что она назовет меня котенком на испанском, как только выпадет возможность услышать мой голос. Но не назвала. Я не смогла ей дозвониться. Я помню, как я заперлась и зарывалась подбородком в шершавый воротник пальто, закрывала глаза, словно сейчас она возьмет трубку. Зараженный орган вырывался из-под моих ребер, я сдавливала в ладони телефон. Резко взбрело в ум, что хочу плакать. Не дала себе этого сделать. Проталкивала в горле нечто невыносимо тяжелое, сжимала зубы до обозначившихся бугорков под скулами. На душе сделалось больно-больно. Приехав обратно в Корею я без раздумий направилась к Минджон, это стало чем-то нормальным даже без назначенных уроков по фортепиано. Ее мужа не было дома, мы остались одни, она скоропостижно начала меня обнимать. Наши объятия длились нескончаемо долго. Она прижалась лицом к моему плечу, громко-громко вдыхала мой запах, казалось, силилась заставить себя зафиксировать его на подольше. Мы молчали любовью. Вдыхали друг друга, ее блаженный парфюм перемешанный с запахом холодной кожи, как сейчас помню, отдающий апельсиновой цедрой. Она глупо смотрела на меня: брови ее прятались под смолистой челкой, губы — растягивались в кривоватой улыбке пряно-кораллового цвета. Прям как девчонка. Крепче меня обнимая, ее подбородок еле ощутимо дотрагивался до моих ключиц. Моя голова опустилась, я обтерла щеку об ее макушку и вглядывалась в фортепиано. В этом всем я бросила куда-то глубоко иглу в сено, постижение того, что творится что-то ошибочное, сравнимо с тем, как надеть рубаху шиворот-навыворот. Позабылся ее муж, стал ненужной деталью в моей картине вещей и представлениях о Минджон. Он отпал внезапно исчезнувшим пазлом. Если я его и видела, посещая уроки фортепиано, то его будто не существовало, он был, но не был. Я не искала момент. Сидел муж на кухне, я нагло лезла к учительнице и целовала ее в губы, а она вцеплялась пальцами в мои плечи без всяких попыток оттолкнуть. Мы совсем перестали сопротивляться нашим прихотям. Прошел месяц. Все было хорошо. Началась зима, я шла на занятия по фортепиано. Обмерзлые руки, сжатые в кулаки, таились в карманах пальтишка. Влажный ветер лелеял меня, обдавал щеки приятным морозцем и скатывался по спине к ямочкам на пояснице. Я обходила знакомые кварталы, настроение стояло словно праздничное. В голову все приходят фейерверки, узоры калейдоскопа, глинтвейн, Баллада номер 3 Вана Клиберна. Я постучалась. Открыл ее муж. Воздух стоял чужеродный. — Здравствуй. Почему ты здесь? — Как это? И меня сжало, вбило в стену от сумасшедшего адреналина, хлынувшего под кожей. — Минджон нет. — Нет? Меня что-то режет, до конца не понимаю. — Да, Минджон нет. Она уехала. — Недоуменно произнес он, бормоча в тоне обыкновенности. — Как уехала? Куда уехала? Меня бьет ключом. Вырывает из реальности. Концентрацию теряю напрочь. — Не знаю, уехала и все. Твоя мама не сказала тебе? — Да вы шутите. Минджон никак не могла уехать. Я ведь была на занятиях пару дней назад. — Джимин, доченька, послушай. Моей жены здесь нет. Она уехала. Она убежала. Теперь ее нет. — Говорил мужчина успокаивающим тоном, тянувшись к моему плечу. — Нет-нет! Она не могла уехать! — Тут мой голос ломается. Мелькает жалобный скулеж недоверия. — Могла, еще как могла. Кольцо оставила — уехала. Делов-то. Мне мерещится, что я громко дышу, а глаза широко раскрываются. Я ныряю в морскую пучину, засасываюсь в глубину, обнаруживаю мертвых русалок. Становится так мыльно — я едва могу что-то увидеть. Видимость объектов блокируется окончательно. Я резво отстраняюсь, сканирую коридор. Бешено в груди стучит сердце, болезнь разрастается, лозы тянутся через ключицы и сдавливают меня удушающим питоном. Сердце превращается в шумный, бесконечно быстрый двигатель до одури сильных толчков. Муж ее бормочет нечетко, отрицательно головой качает, что-то переживает за меня. А я образумиться никак не могу, тупо ни в какую не отпускает. В горле начинает отдавать кислым, я поднимаю голову, не чтобы посмотреть на мужчину, чтобы в их миниатюрной квартирке Минджон вспомнить, обрисовать ее изгибы и пририсовать себя поблизости. Слышится фортепиано, в один момент тормозит, ноты скользкие и хаотичные издает, накатывает бурей — затихает. В этот эпизод грань с реальностью стирается, мир зашуршал по-другому. Я вспоминаю, как выгляжу: слезы скатываются к губам — смакую на вкус, на волосах беспорядок, обнаруживаю дрожащие ладони, сердце все колотится и колотится. Решимости во мне больше нет, да и любви толком не находится. Тщательно ищу остановку, по итогу зарываюсь лицом в ладони. Ее муж меня приобнимает, и он тоже заплакал. Но он не любит ее так как я. Никогда не любил. С чего бы ему плакать? Это последний вопрос, заданный мною в пустоту. Сейчас я выросла, помню все в мельчайших подробностях. Историю храню в шкатулке со стальным замком, чтоб наверняка. Вероятно, ей надо было успевать в своей жизни, не в моей. Неизвестно, на какое дно провалилась моя жемчужина, в какой раковине она поселилась и вскрыл ли ее кто-нибудь, ласкает ли сейчас, ценит и наслаждается ее неутолимым блеском.