Я Вас любил

      О свадьбе вскоре напечатали во всех газетах. В какой-то степени было даже противно читать в новостях эти статьи, ведь кроме них ничего толком и не было. Нечем было отвлечь себя. От того парень стал отдавать все газеты своей матушке. Переезжать к своему мужу он не спешил, как бы не настаивали и свои родители, и родители мужа, и сам Ли не медлить с таким делом. Дали парню хотя бы одну поблажку в его тяжелой участи — время попрощаться со всеми своими родными. С Пусана в Сеул съезжать навсегда, более не имея возможности видеть своих родных, знакомых — было выше сил Чимина. Но что он поделать мог?       — Ох, ты представляешь, Чимин~ни, — вздохнула мать парня, раскачиваясь на кресле-качалке и читая новый номер сегодняшней газеты. Чимин в то время сидел на кресле и перебирал свои пальцы, не зная, чем себя занять и рассматривая обручальное кольцо на безымянном пальце, которое стало его личными кандалами, стало его тюрьмой, из которой он уже не выберется никогда, — композитор Мин Юнги скончался. Ой, ужас то какой, а какой хороший мальчик был.       Пак сначала не уловил суть слов, сказанные матерью, ведь был полностью погружен в свои мысли, где иногда проигрывалось произведение Юнги под названием «Спаси».       — Что? — переспросил Чимин, действительно не услышав изначально мать.       — Мин Юнги, говорю, скончался. Повесился, говорят, — громче проговорила женщина, прикрывая свой рот рукой, все более тщательно вчитываясь в написанный текст. — Что же такое случилось с ним? С чего это он вдруг решил руки то на себя наложить? — чуть ли не плача провопила старшая.       А Чимин как сидел до этого с опущенной головой, так и продолжил, но после слов матери, будто время остановилось. Что-то стало очень больно бить под дых, будто он чья-то боксерская груша. Давление полностью окутало его душу и сердце, мешая нормально взять воздух и дышать полной грудью. В горле застрял ком, который проглотить никак не удавалось, а в глазах застыли слезы. Голову будто полностью окунули в таз с водой, Чим перестал слышать то, что еще очень долго говорила мать. Было такое чувство, будто небо сравнялось с землей. Трудно стало свыкаться с мыслью о том, что его музыки он больше не услышит, его самого больше никогда не увидит, а теперь глупые мечтания как-то оказаться рядом с ним, нормально поговорить и крепко схватиться за руки, стали еще более глупее и никчемнее.       — Ты куда, сынок? — крикнула мать, резко вскакивая с кресла и выбегая за Чимином, который неожиданно встал со своего места и метнулся в сторону выхода из дома, неизвестно куда для женщины держа путь.       Только Пак и знал, куда он бежит. Поскорее к дому Мина. Он не хотел верить в то, что это правда. Хотелось думать о том, что это глупые проделки желтой прессы, которые уже не знают, на чем зарабатывать, от того и печатают такие глупости. Туман пеленал глаза, от чего дорога размывалась перед глазами, но парень бежал. Бежал изо всех ног. Спотыкался, падал, но также быстро вставал и возобновлял свой бег вновь.       Дом был все таким же. Ничего не изменилось. Разве что одно — Чимин пришел один и теперь ему ничего не мешает зайти внутрь и лично поприветствовать музыканта, но заместо музыканта на крыльцо к нему вышла та самая старая женщина, одетая во все черное и взглянувшая грустно на прибывшего гостя.       — Д-добрый вечер, — голос в начале предательски дрогнул, выдавая плачевное состояние парня, который сию же секунду готов был рухнуть на колени и закричать, сдирая горло.       Женщина кивнула и с ее глаз покатились слезы. Она столь же была привязана к своему доброму господину, который всегда старался не нагружать ее работой, в основном делая все сам.       — Подожди здесь, хорошо? — попросила женщина, немного дотрагиваясь до плеча Пака.       Домработница вошла в дом, но вышла уже через пару минут, держа в руках какие-то бумаги и передавая их всех Чимину.       — Господин Мин был бы жутко против. Я не позволила ему сжечь эти вещи, как он того хотел. От того… Эти вещи теперь Ваши, господин Пак.       Бумажки были сложены в аккуратную стопочку и для прочности перевязаны веревкой. Чимин посмотрел непонятно на женщину, а вещи, хоть и с трудом, но принял, сразу же отходя к лавочке, где часто сидел Юнги и начиная там раскрывать бумажки и конверты один за другим.       Теми оказались письма Юнги, которые Чимин читал очень внимательно, пропуская сквозь себя каждую букву и с каждой строчкой слезы становилось все мучительнее и труднее сдерживать. Читая самое последнее письмо, Пак уже не сдерживал свой порыв и плакал навзрыд, пачкая бумагу, которая также была в пятнах от слез Юнги.       Последнее письмо Чим, дочитав, плотно прижал к своей груди, словно нечто самое ценное и дорогое, что у него осталось от этого композитора, который дарил ему надежду на что-то лучшее лишь своим присутствием и музыкой, которая доносилась по вечерам с его окон.       Однако, кроме писем, на лавочке также остались еще бумаги, одной из которых оказался скомканный небрежный портрет Чимина, другой оказалась нотная бумага с единственной понятной для Пака надписью «I Need You».       Из слез уже образовался водопад, и сдерживать его казалось невозможным. Грудь больно сдавливало, а сознание вырисовывало все воспоминания, связанные с музыкантом. Его улыбка, его отдача, его игра, его взгляд, такой пристальный, но быстрый, нежный. Теперь, после прочтения этих писем, все приобретало ясность. Пазл сложился, но лучше бы не было этого, потому что от осознания всего становилось еще хуже.       Несомненно, трусость один из самых страшных пороков. Но нет, трусость самый страшный человеческий порок. В этом случае виноваты они оба, оба испугались подойти друг к другу, испугались просто заговорить.       Фантазии Пака не кстати совершенно подрисовывают ему мечты, которые теперь уже точно никогда не сбудутся:       Вот Юнги учит его играть на фортепиано.       Вот они играют вместе в четыре руки и при этом широко улыбаются, ведь так счастливы проводить время вместе.       Вот Чимин рассердился и измазал лицо Мина краской из-за того, что тот ерзал и не мог спокойно сидеть на месте, пока Пак пытался сосредоточенно нарисовать его портрет красиво.       А вот… Юнги играет для него единственного свое первое и последнее произведение «I Need You».       «I Need You»… А ведь Чимин никогда не услышит его в исполнении Юнги, как бы ни плакал, как бы ни терзал себе душу муками, как бы не истерил и сколько бы ни ел и не устраивал забастовок.

***

      — Дядюшка Ха, — тихо произнес Чимин, показывая свою голову в проеме двери перед любимым дядей. Его комната в их доме была очень мала, но было достаточно места для личной мастерской, кровати, пианино и еще многих других музыкальных инструментов.       — Ох, Чимин~ни, ты еще не уехал? — вставая со стула, удивленно протянул старик и улыбнулся, очевидно обрадовавшись визиту паренька.       — Экипаж приедет через час. Дядюшка Ха, у меня… просьба… — опустив голову и войдя в комнату, перешагнув порог, тихо-тихо сказал Чим и затем послышался всхлип.       Мужчина нахмурился и подошел к племяннику, ободрительно ставя свою ладонь ему на плечо и начиная поглаживать.       — Ну-ну, Чимин~ни, что случилось?       Этот вопрос остался без ответа, но Пак протянул дрожащими руками дядюшке ноты, которые все это время крепко сжимал в своих руках вместе с остальными бумагами, которые ему передали и которые теперь Чимин никогда не выпустит более из своих рук. Не позволит лишить единственного, что у него осталось от Юнги.       Дядюшка принял бумагу, сразу же рассматривая ноты и в голове проигрывая мелодию.       — Сыграйте, пожалуйста, — жалостливо пропищал парень.       Мужчина вздохнул, отворачиваясь от младшего и садясь к нему спиной за небольшое пианино.       Это не тот рояль, который стоял в доме Юнги, звук которого был столь шедеврален и которое хотелось слушать вечно без передышки, и это не та отдача в игре Мина. Это просто внимательная читка с листа и попытка играть так, как написано, а не так как чувствуется. Вот в чем главное отличие Юнги от остальных пианистов.       Но мотив песни был понятен. С каждой сыгранной нотой звуки были громче, как будто автор пытался что-то предотвратить, что-то сделать и что-то изменить, но в конце концов у него ничего не получилось, потому что музыка оборвалась так резко, что казалось неоконченной.       В начале она была полна надежды, надежды на что-то лучшее. Спокойно, это в стиле Юнги, но к концу так громко и так грубо, от чего начинала выть голова, сердце ныло от тоски и горечи утраты такого человека.       Когда дядюшка перестал играть, Чимин, не дожидаясь, когда ему вернут заветную бумагу с нотами, выбежал из комнаты, изо всех сил сдерживая снова выпрашивающиеся наружу слезы. Пак думал, что их уже не осталось, что он исчерпал лимит своих слез, когда еще сидел около дома пианиста на скамейке и на повторе перечитывал все его письма, пока в голове его играли его грустные произведения.       Выбежав в коридор, не обращая внимания на слова «постой» от дядюшки, Чимин нашел свою матушку на кухне, делающую себе чай с бергамотом и мелиссой, чтобы успокоить свое колотящееся сердце перед отъездом сына.       — Матушка, — выпалил Пак, уже ни на что не надеясь, но поставив перед собой решительно задачу. Ему уже терять нечего. Он не хочет мирится со своей участью в доме в Сеуле, словно заключенный, прикованный к раковине нового дома. Женщина повернулась к сыну и вопросительно посмотрела на него.       — Ты уже собрался, Чимин~ни?       Парень поджал свои губы и стал снимать кольцо с безымянного пальца под пристальный и немного удивленный взгляд матери.       — Я клянусь, матушка, если вы хоть попытаетесь меня отыскать — я наложу на себя руки, и мне ничего не помешает это сделать. Надеюсь, мы поняли друг друга.       Чимин ушел, оставив кольцо на столе.       Его жизнь — сплошной кошмар. И у него ничего не осталось, кроме писем Мина.