WWI

      Иван оглядел собравшихся в казарме солдат и офицеров. В тусклом желтом свете керосинок и свечей, они дружно, не считаясь с чинами и званиями, что-то горячо обсуждали, друг друга перебивая, все вместе, от полковников до рядовых.       — Что за внеплановый совет? — спросил жестко Брагинский. — Ну? И чего порешали?       Старший офицер, развернувшийся к дверям и оказавшийся прямо перед командующим, смутился, замешкавшись под острыми взглядами сослуживцев, все же выполнил воинское приветствие имперскому начальнику. Но слов для доклада все никак не мог отыскать. Из-за стола ему на помощь вышел парнишка в шинели:       — Алексей Рябков, рядовой! — представился он. — Ваше благородие, что хотите с нами делайте, а солдаты в народ стрелять не будут! Мы весь день провели лицом к лицу с народом, они умоляли нас не стрелять, не мешать демонстрантам.       Иван кивнул и махнул рукой офицерам проследовать за ним в соседнюю пустую казарму для переговоров. Оставшись только с командирами, ротный снял шапку и запричитал:       — Ваше благородие! Мы не знаем, что и делать! Не слушаются, грозятся перейти на сторону демонстрантов, как казаки. Только что с десяток бойцов самовольно покинули расположение, ушли к народу. Не можем найти управы! Какая может быть на них управа? Неужто стрелять нам и в них прикажете? В своих!       Иван положил руку на плечо командира, опустил взгляд и замер на одну долгую-долгую, застывшую в вечности секунду. А когда поднял снова глаза на командира, в них плескалась лилово-рыжая лава и четкая холодная уверенность в правильности происходящего.       — Мой вам приказ: ни в кое случае не стрелять в своих товарищей! Правы они — долг армии прежде всякого другого — защищать свой народ! И тем более запрещаю стрелять в гражданских!       Ротный обрадовался, видно было, как будто камень с его души упал. Он тоже теперь без всяких чинов горячо затряс приветственно руку Брагинского.       — Я ведь так знал, что так и будет! Благодарствую, ваше…       — Товарищ! — улыбнулся Иван.       — Товарищ командующий! — тепло отозвался офицер. — Наш полк изначально за народ, у меня все ребята с деревень да заводские! Вот им счастье ваше разрешение! Вот только за другие полки мы ручаться не имеем власти… как от них защищаться, коли не согласны с нами и людьми будут, коли нападут? У нас штыков ограниченно…       — Об этом не беспокойся, будут вам штыки, и пулеметы и прочее. Созывай командующий состав, сейчас обсудим. Поутру штурмуем арсенал.       С этими словами Брагинский сорвал с плеч имперские погоны, а с каракулевой шапки — кокарду с орлом. Его примеру последовали и остальные высшие императорские офицеры. Бывшие императорские.       Несколько десятков солдат, вооруженных винтовками, выдвинулись небольшими отрядами до главных петроградских арсеналов. Они надеялись добраться, не привлекая внимания, но путь им преградила полиция. Другого исхода не было. Завязалась перестрелка, после которой строй резервистов Павловского полка серьезно поредел. Прибывшие молниеносно на подмогу полицейским солдаты Преображенского полка разоружили взбунтовавшихся и загнали в казармы. Казалось, что бунт подавлен. Но не тут-то было! Часть павловцев под командованием Брагинского смогла вырваться из окружения и сбежать.

***

      Пока Брагинский отстреливался от собственных солдат на обагренных кровью улицах Петрограда, в Могилеве император и Арловский пили утренний чай со сливками. Ники был словно на иголках и считал минуты, когда, наконец, будет позволено оставить Николая. Его терзали мрачные предчувствия, три дня император находится на территории Беларуси, три дня назад Арловский написал телеграмму Ивану, а ответа до сих пор не было… и тут, словно вторая его раздумьям, в дверях появился адъютант и доложил о поступившем сообщении. Ники было обрадовался, но император тут же уточнил, что телеграмма пришла из Думы.       — Вот послушай, что нам пишут из столицы, Ники, и скажи, что ты думаешь об этом, — недовольно начал Николай II, — «Положение серьезное. В городе анархия, солдаты стреляют друг в друга, беспорядочная стрельба, плохие дела с топливом, транспортом и продовольствием, правительство парализовано, все пришло в полнейшее расстройство, растет недовольство в обществе, надобно срочно назначить доверенное лицо для предотвращения мятежа, в который превратились стачки рабочих, любое промедление — смерти подобно».       Беларус нахмурился.       — Удивительно, и верится с трудом, ваше величество покинуло столицу три дня назад, оставив в относительном спокойствии, — осторожно начал Ники, а у самого на душе заскребли кошки, — Не могло же все привести к такими катастрофическим последствиям, всего за три дня!       — Вот и я полагаю, что это какая-то нелепица, дума просто нагнетает. Я даже не собираюсь отвечать на этот вздор, — совершенно спокойно отозвался царь. — На месте есть Дума, правительство, полиция и военные. Лучше поиграем в домино. Составь мне компанию, Ники.

***

      В Петрограде слух о дерзком восстании солдат Павловского полка мигом облетел весь гарнизон и оказал на солдат всех без исключения полков огромное впечатление. Воины всех других подразделений начали, не сговариваясь, покидать расположения. Вместо приветствия по уставу солдаты встречали офицеров громким неодобрительным гулом, криками: «Ура!» и «Уходи!» и подчас даже предупредительными выстрелами вслед командирам. Офицерам пришлось уносить ноги, прихватив с собой из частей знамена и уставы полков.       Мятежники вовлекали в бунт все новые силы и полки, забирали из оружейных винтовки, патроны, пулеметы. Вскоре они настолько прониклись огненным дыханием преисподней, охватившей весь город, что нещадно кололи штыками любого, кто смел оказывать им сопротивление. Обратного пути у солдат больше не было — за такие поступки в случае подавления мятежа их ждал трибунал и неминуемый расстрел. Верная императору военная сила таяла буквально на глазах. Гарнизон восстал.       Брагинский командовал штурмом главного артиллерийского управления и арсенала. Вскоре склады были взяты, также мастерски, как и совсем недавно главные стратегические укрепления германцев и австрийцев. Под руководством опытнейшего командира войска ворвались в дом градоначальника, разгромили министерство внутренних дел. При штурмах был убит генерал полиции, множество офицеров взято в плен.

***

      Весь день в Петрограде не умолкали уличные бои на баррикадах. Северную Пальмиру охватило пламя. Горели полицейские участки, было подожжено здание императорского суда, полыхали здания почты, связи, пылала жандармия и контрразведка. Среди языков огня также ярко горели алые знамена с лозунгами: «Долой министров! Капиталистов!», «Даешь 8ми час рабочий день!» Пламя будто бы вилось по красным полотнищам, стелилось в след шагу революционеров, полному романтического азарта ворваться с разбегу в новый справедливый народный мир.       Толпы восставших, в основном из рабочего класса, бросились к зданию государственной думы. За ними по пятам тянулись повозки и сани с ничем не прикрытыми окровавленными телами. Революционеры принесли к Таврическому дворцу и разложили в ряд своих погибших товарищей. Всего было убито более полутора сотни человек. Перед Думой воцарилась мертвая тишина. Именно в этот момент по счастливому стечению обстоятельств на ту же площадь вышли отряды военных во главе с Брагинским. Он велел остановиться, одним взглядом точно оценил обстановку: с одной стороны строем стояли вооруженные рабочие и крестьяне, с другой военные, поставленные в караул на защиту Думы, посредине — море мертвецов на алом снегу.       «В лицах рабочих злость и уверенность добиваться победы. Они не знают, что гарнизон…»       Тревожную тишину нарушил думский защитник. Солдат оставил пост и подбежал к Брагинскому.       — Командир! Нас всего-то пара отделений! Сметут, убьют! Мы помирать не хотим, от своих — не хотим! — взмолился солдат, хватая Ивана за руки.       Брагинский мигом понял, что у него есть только доля секунды, чтобы как-то уладить ситуацию, он, не раздумывая, вышел вперед и громко оповести рабочих, уже державших оружие на прицеле:       — Товарищи! Революционеры! Гарнизон Петрограда восстал против самодержавия и императора! За власть советов великого народа! Военные с нами! Все полки! Дума на нашей стороне! Городское правительство поддерживает нас и вскоре депутаты сделают свое заявление! Эти солдаты — свои! Это первый революционный караул!       Брагинский похлопал по плечу опешившего защитника Думы, с легчайшим коварством улыбаясь народу, а затем обернулся лицом к солдату и сказал тихо:       — Хочешь жить? Тогда давай без глупостей! Ты — теперь их защитник, запоминай!       — Запомнил, ваше… товарищ командир! Запомнил! — Быстро и испуганно пробормотал солдатик. Но Иван даже не расслышал ответ, потому что тут же со всех сторон грянули возгласы:       — Люди! Товарищи! Началось! Наконец-то началась революция! Успех будет за народом! Царь и его власть бессильна против народа.       Под эти крики Брагинский и еще несколько сотен революционеров прошли под колонны здания Думы, чтобы оповестить депутатов, об их переходе на сторону народа. Толпа заполонила Таврический дворец. Под дулом винтовки заседавшие политики единогласно согласились в том с военными. С этого момента незаконная рабочая забастовка и уличное беспорядочное движение обрели знамя и лозунг, окончательно превратились в сметающий все на своем пути, поддержанный открыто властью и войсками вооруженный госпереворот. Революцию.       «Стало быть, мы победили? — и радостно, и горько звенели вопросы в душе России, — Рихьтихь, Гилберт?..»

***

      Слова Ивана вполне Байльшмидт мог подтвердить и собственными победами. После восстания в Киле революция охватила все крупные немецкие города. Лейпциг, Гамбург, Росток, Штутгарт, Мюнхен, Франкфурт-на-Майне, Магдебург, Эрфурт, Кельн. По всей территории власти и полиция кайзера сдавались без боя, перепуганные мощью революционеров. Во всех городах организовывались советы рабочих и солдатских депутатов, поднимались алые знамена, народ повсеместно дружно встречал революцию.       «И, наконец-то, Берлин!» — весело думал воодушевленный и азартный прусак, вновь стоя посреди заполненной толпой площади перед городским замком.       Гилберт смотрел сквозь дождливую морось. День выдался пасмурный, но радостный.       «В этом полусумраке вершится история!»       И на площади, и на всех других улицах Берлина было множество народу. Среди темных и серых зонтов яркими пиками блистали алые, как кровь, пятна. Это толпа несла алые знамена на древках и растяжках. Берлинский отряд гвардии, как гарнизон русской столицы, отказался стрелять в демонстрантов, полицаи сбежали.       Гилберт неспешно поднялся на верхние ступени замка и обратился к своему народу:       — Геноссен!День революции настал! Старого мира больше нет! Власть монархической династии, выходцы которой сотни лет жили в этом замке, правили и угнетали народ, попрана! В эти минуты мы провозглашаем свободную социалистическую республику! Вперед! Найдем кайзера и его прихвостней! Пусть ответят за войну, голод и наше унижение!       Вслед за Гилбертом революционеры снесли дубовые двери и рванули в замок. Пруссия вышибал ногой двери, срывая с петель, изящная резьба сыпалась осколками, рабочие и солдаты сталкивали с постаментов в колоннаде статуи, стреляли из винтовок. Искали кайзера.       Гилберт вбежал в святая святых монархии — кабинет с выходом на балкон, откуда германские монархи вещали свою волю и решения народу. Кабинет был пуст.       — Чисто! — крикнул Гилберт в коридоры, осмотрев быстро и тщательно помещение. К руководителю ту же подбежали товарищи, он перевесил винтовку за плечо, взял у одного из них свернутое знамя. И гордо шагнул на великолепный, отделанный роскошной лепниной и витыми решетками, небольшой балкон. И закричал оттуда:       — Кайзер сбежал! Скрылся крысиными подземными тропами, как последний трус! Не посмел выйти последний раз к своему бывшему народу!       С этими словами Пруссия развернул флаг и укрепил древко в решетках. Над Берлинским замком взвилось алое знамя. И народ на площади перед замком вскинул навстречу ему кулаки и винтовки, громогласно приветствуя советскую власть.       — Не выпускайте оружия из рук! — предупреждал Гилберт своих революционеров, — Власть отныне в руках рабочих! И мы будем ее охранять!       «Две советские страны, Пруссия и Россия… скоро скоро. Мы встретимся, Ваня…»