WWI

      Окончив свое воззвание, Ленин в сопровождении своих соратников и толпы отправился к автомобилю. Народ с красными знаменами еще долго шел вослед машины, скандируя революционные лозунги. Стихийный митинг на привокзальной площади тоже не расходился. Иван и Гилберт оставались недвижно на своих местах, никто долго не решался даже пошевелиться. Наконец, первый шаг навстречу сделал все-таки Брагинский. Сердце прусака замерло. Вот только по застывшему октябрьскому взгляду русского, его плотно сжатым белым губам и побледневшему лицу, превратившим весь облик Ивана в ледяного демона, рассчитывать на приветственные объятия Гилберту вряд ли приходилось.       — Байльшмидт, — резковато и хрипло сказал Россия, — Легок на помине во всякой заварушке.       — Вот и свиделись.       Иван мотнул головой, указывая направление и распоряжение следовать за ним. Они прошли по улицам к окраине столицы. Был поздний час. Но везде возле магазинов толпились колоннами граждане. Окошки лавок были давно закрыты, люди занимали очереди уже для следующего утра. Но Гилберт догадывался, что их надежды все равно могут оказаться тщетными.       «Все также как и в Берлине», — подумал беглый прусак, но конечно же не осмелился прокомментировать вслух.       Вскоре улицы сменились полночным сквером. В темноте потухших фонарей были хорошо видны только желтые, будто горевшие золотым огнем, клены, рябины, усыпанные крупными красными ягодами да ярко-рыжие фонарики физалиса на клумбах. А Гилберт видел только резные осколки осени, лежавшие ковром на сухой наборной изящно, по-имперски, плитке дорожек. Ночной воздух стал холоднее в дыхании подступающих зимних холодов, шаг попутчиков замедлился.       — Вот что, — начал вдруг абсолютно неожиданно, будто продолжая прерванный разговор, заговорил Брагинский, закуривая папиросу. Этот рыжий огонек придал его резкому лицу еще большей контрастности и жестокости. — Можешь оценить и оттелеграфировать братцу, что ему все же удалось поставить Россию на колено. Эти хвосты очередей — то, что в феврале разожгло недовольный бунт, теперь стало привычным нашим пейзажем. Хотели свободы и счастья, и хлебные горы — а теперь в магазинах продают одно мыло. Вот она, хваленая твоя революция и равенство.       Гилберт вспыхнул, пламя его очей озарило хмурость осеннего убранства, словно ему ударили по лицу или нанесли страшное оскорбление, обидное именно тем, что обвиняли несправедливо.       — Ни при чем здесь революция, Брагинский! Раз толку не хватило умных и порядочных людей тут же во власть поставить! — пылал гневными выпадами Байльшмидт, — Виноваты не народ и социалисты, а твои политиканы, подобравшие среди анархии власть, валявшуюся в пыли, и решившие, что на этом и довольно! А остальное, армия, экономика, все как-нибудь само образумиться.       — Да еще и перессорившиеся до смертоубийства, как пауки в банке. «Правит с бритою рожею… советник присяжный». — Суровое и воинственное лицо России вдруг стало печальным, а голос изменился вдруг на тон уставший и равнодушно-примирительный. — Так оно и есть, Гилберт. Пылкими речами ты всегда славился. Да у самого, как вижу ничего не вышло, не получилось. А братцу передай, что встал я всего-то на одно колено…       — Дабы расставить сейчас же все точки недосказанности…       — После, Гил, мы пришли, — остановил его Иван, перейдя на шепот и указывая на свет в окошке здания, к которому они подошли незаметно за разговором, — Есть сейчас дела, отлагательств не требующие.

***

      Иван и Гилберт вошли в просторную, освещенную теплым светом парадную дома на 10-й Рождественской улице, поднялись по пологой, «ленивой» лестнице с окошками по бокам пролетов, на шестой этаж. Брагинский распахнул шинель, и снял фуражку, затем постучался в двери квартиры. Немного погодя ему открыли. Мужчина на пороге подозрительно взглянул на посетителей, не опуская руку с кобуры. Гилберт видел его в поезде и верно догадывался, что перел ними личный охранник Ленина, вооруженный до зубов.       — Отправьте устав, — сказал странную фразу Ваня.       Охранник вдруг кивнул и пропустил их внутрь.       «Стало быть, пароль…» — понял Гил, он и сам использовал подобные абсолютно простые фразы.       — Обожди здесь, — махнул рукой в сторону немца Брагинский и, оставив его рассматривать кружевные шторы, цветы на подоконнике и витую тусклую люстру на три рожка в столовой, хрустя паркетом отправился в комнату, где остановился будущий вождь его народов.       Комната с высокими потолками освещалась только одной настольной лампой. Ленин сидел на старинном диване, и рассматривал карту. Уже с порога Иван признал, что это был план Петрограда. Руководитель партии кивком отпустил охранника и внимательно осмотрел гостя.       — Кажется мы с вами уже встречались прежде, — Ленин встал, оставив карты, и вплотную подошел к Брагинскому. — Когда за мной пришли полицейские. Помниться, вы были в императорской форме и очень преданы царю.       Времени расшаркиваться не было, и Брагинский, представившись, сказал сходу:       — Я тот, кому большевики обязаны своим воскрешением из мертвых. Поэтому что, верьте или нет, имею и возможность и полное право иметь власть на умами и настроениями народа. Я скажу вам так: мне не важно, какой строй или режим, республика, монархия или даже диктатура. Мне важна только жизнь моего народа, его благоденствие и процветание. В вас я увидел того единственного лидера, что имеет четкий план и сможет восстановить порядок.       — Если вы, товарищ или господин, явились для обсуждения каких-то глупостей или сумасшествий, то прошу не отнимать моего времени, скоро рассветет, — Ленин обернулся к двери, позвав охранника.       Брагинский схватил его за руку, чуть выше наручных часов. Стрелки на глазах замерли, а циферблат покрылся инеем, верный помощник застыл столбом на пороге, так и не завершив шаг, с стеклянным взглядом и не дыша.       — Посмотрите мне в глаза.       Глаза гостя необыкновенного темно-филлетового оттенка вдруг посветлели до цвета лаванды, затем превратились в небесно-голубые, горящие белым пламенем. В них вождь народов видел и полки древних витязей, целившихся копьями в небо, и хороводы на лесных полянах, русские стяги в руках воинов наполеоновских сражений, труд пахаря в поле, восстания за свободу крестьянства, холодные брызги за бортом кораблей мореплавателей, российский флаг в тверди нового континента, и множество сражений новой кровопролитнейшей войны…       — Значит, это последний шанс, Россия…       — И для вас и для меня последний. Медлить нельзя! Владимир Ильич, если у нас все получиться, то клянусь, что имя ваше и образ навсегда останутся для всех моих народов нетленными. И каждый человек придет поклониться вам в благодарность за спасение. Пора установить реальную власть!

***

      Гилберту показалось, что прошло минимум две вечности, прежде чем Брагинский вернулся в столовую из комнаты главы партии.       — Останемся здесь. Назавтра созывают совещание, будем решать, как поступить дальше.       Они расположились в небольшой, выделенной распоряжением Ленина, комнате. Уставший Гилберт свалился на кровать с металическими изголовьями, стянул плащ прямо на пол. Брагинский не раздевался. Он запалил спичкой керосинку на столе, от той же спички поджег папиросу и, шатаясь, подошел к окну, прикрыв глаза.       — Судя по всему, удалось договориться? — спросил Байльшмидт.       — Это да, — проговорил Россия жестким тоном, разворачиваясь и выдувая дым не в окно, а в комнату, отчего немец закашлялся, — Но подозрительная складывается ситуация. Сколько денег вы ему передали?       — Ни единой марки, или любой другой валюты или услуги я не заплатил Ульянову. Он отказался. С теми же словами, что и ты… в Осовце.       Злиться и возмущаться у Пруссии сил уже не осталось. Иван молчал, снова отвернувшись к окну, а он говорил с трудом подбирая слова, иногда от бессилия переходя на немецкий, но продолжал речь.       — Посмотри на меня, Брагинский, я проиграл, я весь изранен, и душою и телом. Выжил чудом. Как у тебя язык поворачивается подозревать меня в коварстве и заговорах? Впрочем, думай, как знаешь. Я приехал помочь тебе, но если холодному гордецу помощь не требуется, буду помогать Ленину.       — И опять слишком странная риторическая выкладка. Будь добр, объяснись.       — Я в опале в Берлине, мне путь назад теперь заказан. Для Германии я теперь стал презренным врагом. Вильгельм отрекся, но предчувствую, что власть могут захватить такие темные и кровожадные силы, что не только социализм, — анархия покажется немцам куда более лучшим положением. Поэтому я не оставлю социалистических идей. Клянусь душой, что над Рейхстагом будет виться Красное знамя!       Брагинский, наконец, докурил, туша окурок о лепнину корниза, и также не удостоив взгляда немецкого товарища, закрыл с хлопком окно и тихо ответил только лишь:       — Гил… спать ложись. Дни предстоят тяжелые. Для всех нас, как бы там ни было.