Сожаления

Кровь. Кровь. Кровь. Везде кровь. На руках, на животе и груди, даже внутри. Она теплая, вязкая, заставляет задыхаться. Тело горит, пожирается демоническим огнем, а в ушах непрерывно шумит. Мозг отказывается верить, подсознание же начинает гаденько нашептывать, напоминая, чья это вина. — Его не спасли. Умер. В голове стучит набатом. Кровь бешено несется по венам. Реальность искажается: контуры предметов искривляются, переворачиваются, закручиваются в смертельный водоворот отчаяния и тоски, в захлестнувших эмоциях уже не разобраться, как не умеющему плавать не выбраться из-под накатившей внезапно морской волны. Шум превращается в нарастающий гул, взгляд лихорадочно пытается зацепиться за что-то родное и знакомое в этой враждебной обстановке, но проваливается в пустоту. Все вокруг меркнет, темнота ослепляет. Может, это смерть? Не-ет, слишком шумно для небытия. Как утопающий за соломинку, остается ухватиться за единственную мысль, дарящую надежду: вернуться в прошлое. Но… Почему же так сложно об этом думать? Из-за чего вообще все произошло? Ах да. «Не лезь в прошлое». Это его приговор. Это его наказание, пытка, на которую обрек себя самостоятельно… Хотел всех спасти? Героем себя возомнил? А готов ли был заплатить такую цену? Нет? Теперь оправдаться незнанием не выйдет. Все уже произошло. Они все мертвы. Те, кого пытался защитить. И те, о безопасности которых даже не думал… Ушли. Всё ещё больно. Слезы не прекращаются, будто плотину прорвало. И ведь правда – последний заслон сломан, эмоции подавлять больше невозможно. Они находят выход горькими ручьями. Рис тут же становится более соленым, и– — Ты лапшу переварил. — Не трогай, я потом помою. — … балбес. — Говорил же, камеру сюда не клади. — Болван… –мир взрывается, реальность трескается и опадает осколками пополам с невысказанными сожалениями. Дышать становится очень трудно, воздух режет легкие, душат чьи-то невидимые и ненавидимые руки, глотка снова наполняется кровью. Почему-то его кровью. Их кровью. Интересно, если посмотреть на ладони, на них тоже будут красные разводы?.. — Чэн Сяоши. Голос едва слышен – как если бы владелец говорил сквозь толщу воды. Веки тяжелые и мокрые, желания возвращаться уже нет, но есть четкое понимание, что нужно найти в себе силы. Где-то глубоко надежда загорается слабым огоньком и крепнет по мере роста прилагаемых для пробуждения сил. Чувство свободного падения не покидает. Мгновение до столкновения с землей – и Чэн Сяоши крупно вздрагивает, подскакивая на стуле и лихорадочно оглядываясь. Вокруг лишь белые стены палаты, освещаемые золотистыми лучами заходящего солнца, тихий мерный писк приборов и… Лу Гуан. Чэн Сяоши останавливает взгляд на друге, и все существо будто током прошибает. Слезы – но уже слезы облегчения – текут с новой силой, он, не моргая, глядит широко распахнутыми глазами и жадно и немного потерянно разглядывает лицо Лу Гуана. Тот вопросительно поднимает бровь, а в глазах и голосе плещется тревога: — Ты чего? — худая из-за подорванного по его вине здоровья рука с четко виднеющимися ниточками вен аккуратно ложится на макушку Чэн Сяоши и похлопывает. — Приди в себя, Чэн Сяоши. Явился наконец, разлегся тут, видите ли, а потом такие фокусы вытворяет. Чэн Сяоши очень хочет ответить что-то вразумительное, но из горла вырываются только сдавленные хрипы, поэтому он закусывает кожу на тыльной стороне ладони, стараясь не завопить от накатившего осознания и следом чувства стыда. Как же так: он столько держался, а в итоге его застал врасплох дурацкий кошмар… — Так, надоело, — Лу Гуан смотрит мягко-мягко, излучая ауру спокойствия, и так же осторожно притягивает Чэн Сяоши, который чувствует себя тряпичной куклой, в объятия и шепчет: — Не думай. Не надо, слышишь? Все хорошо. Я здесь, ты здесь, Цяо Лин тоже в порядке. — Д-да… — подавленно произносит Чэн Сяоши, крепче вцепляясь в больничный халат на спине друга, — ты прав, конечно, ага. — И пытается улыбнуться, правда, вместо этого получается кривая гримаса. В голове проносятся сотни других вариантов ответов, и все они о вине, о том, как же он хотел бы все изменить, о чужой боли и смерти, о несправедливости и горечи. Но Лу Гуан и так все прекрасно понимает. Понимает и то, что Чэн Сяоши еще не скоро избавится от угнетающих мыслей, если избавится вообще. Поэтому своим ответом Чэн Сяоши дает понять: он услышал поддержку и благодарен. Лу Гуан поглаживает спину друга и напарника, ладонью проходясь от затылка до поясницы, другой рукой стирает чужие слезы, ласково водя большим пальцем по щеке, скуле. Чэн Сяоши дрожит и перехватывает руку Лу Гуана, сжимает так крепко, будто тот сейчас развеется прахом, как обычно бывает во снах. Он не чувствует себя лучше, нет, ведь кто знает, что случится завтра, кого ещё Чэн Сяоши не сможет спасти и потеряет. Но он чувствует, что сейчас, прямо в этот момент, ничего не произойдёт. Пока он видит Лу Гуана рядом, пока чувствует живое биение его сердца, пока может контролировать ситуацию и приглядывать за другом – ничего не случится. Все самое плохое он оставит за дверями этой палаты. И, чтобы не забывать ценнейший в жизни урок, который преподала судьба таким жестоким образом, Чэн Сяоши всегда будет помнить о сожалениях.