Как отражаешься ты в зеркале, когда глаза — закрыты?

Аль-Хайтам больше всего ценил четыре вещи: разумность, умеренность, справедливость и доблесть. Последнее иногда хотелось вычеркнуть из списка, но если иметь в виду трудовую доблесть, то все в порядке. Четыре столпа философии, идеальный баланс. С такими ориентирами жизнь должна была сложиться гладко и спокойно. Тем более, когда живешь в Сумеру, стране, благословенной Мудростью. Она сложилась. И продолжала бы складываться. Все предпосылки есть, успех этой стратегии уже доказан, отклонения почти в норме, и- — Архонты, Каве, я! Ох! — А я говорил, что тебе понравится. Не недооценивай ловкость рук самого лучшего архитектора Сумеру! — У этого архитектора уже месяц нет заказов, а оплата аренды завтра. — Ты же понимаешь, что сейчас лучше не говорить подобные вещи? — Через десять минут ты не будешь слушать. — Пфф. Они сидят в гостиной: Каве на софе, аль-Хайтам на полу. Жарко, солнце прокралось в дом через витражи и разложило цветные куски тут и там. Розовые, зелёные, желтые, синие полосы и пятна распластаны по поверхностям. Аль-Хайтам откидывает голову назад и сразу жмурится. Солнце. Солнышко. Слепит. Каве одной рукой подпер щеку, а второй пощипывает хайтамовское плечо. — Ты бы побольше у себя в кабинете сидел, мышцы каменющие, ужас да и только. Через пару месяцев превратишься в статую, а никто не заметит. — Ты заметишь. — Конечно! Ты ведь в таком случае не придёшь домой и мне… Аль-Хайтам не видит, но думает, что Каве, наверное, сейчас улыбается. Мысль стать полноправным хозяином дома соблазнила бы любого. — И мне можно будет наконец-то поменять тут все. Первым делом соберу твои книжки и вышвырну вон. — Тогда моя статуя придёт к тебе. — А я сделаю тебя центром своей новой композиции в саду. Центром. — Предпочту отказаться. Каве прыскает тихонько. Встряхивает головой — слышно как звенькают серьги. Шуршит ткань, аль-Хайтам старается разобрать, какая: шелк блузки звучит мокро, невесомо, а ткань дивана более плотная, звук глухой. Скрипят пружины. — Эй, — совсем рядом с ухом, тихо и бережно, — как себя чувствуешь? Может, на сегодня хватит? Ты замер, мне кажется… — Нет, — аль-Хайтам делает короткий вздох. — Нет, давай продолжим. Десять минут прошли? — Почти, — тем же полушепотом, — У тебя удивительное чувство времени. Аль-Хайтам чуть поворачивает голову набок. Порыв ветра — Каве откидывается назад, лопатками ударяется о спинку софы, шумит всем, чем может. — Уф, напугал. — У меня такое страшное лицо? — Аль-Хайтам открывает глаза, и окончательно разворачивается к Каве. — Твоим бы лицом барельефы украшать. Нет, ты просто… — Каве тянет звуки, ищет слова, встряхивает запястьем, — Давай попробуем с образами? Например, как звучит солнце? Аль-Хайтам открывает глаза и смотрит на ползущее солнечное озерцо. Ярко-розовое, оно ленилось на полу, а сейчас накрыло пальцы на левой руке Каве. И движется дальше, пачкая белизну рубашки, прыгая на щёки и губы. Он чуть голову склонил — как райская птичка — и слегка улыбается. Смотрит ясно, смотрит своими чудесными глазами, которые каждое утро подводит сурьмой, а сегодня не стал; смотрит и видит…что? — Солнце не может звучать, Каве. — Да-да, а ты не можешь сделать мааааленькое упражнение. Разворачивайся, я не закончил. Они условились — вообще-то это было больше похоже на ультиматум — помогать друг другу с проектами. Каве что-то мастерил совместно с больницей, и для этого ему нужен был аль-Хайтам. Вернее, его уши. Пятнадцать минут в день тот должен был слушать мир с закрытыми глазами и потом все ощущения описывать. У Каве получалось сделать это время невыносимым: он то зажигал тяжелые благовония, то тащил в беседки, до которых идти часа два, то. То сидел вот так, мял чужие плечи и мурлыкал под нос песенки. Сосредоточиться можно было на всем — на Каве, на его теплых пальцах, на его жасминовом масле, которое носилось на запястьях и шее лучше украшений, на его щиколотках и подвижности ног. На всем, но не эксперименте. Они молчат, и аль-Хайтам ловит эти мгновения так, как ловят солнечных зайчиков дети. С восторгом, путаясь во вздохах и выдохах, с ожиданием чуда. Чудес не бывает, зайчики скачут в тень, солнце звучит как смех Каве. — А ты знал, что все зовут тебя неправильно? — говорит. — Конечно, меня надо звать выпить. Каве скашивает взгляд на аль-Хайтама и вздыхает после затянувшейся паузы: — Ладно, мне далеко до уважаемого махаматры. В чем дело? — В произношении. Эпитеза. — Погоди, погоди, — Каве прекращает разминать чужие плечи, снова наклоняется близко, стирает воздушную подушку между ними, — это почему еще? Аль-Хайтам отодвигается назад. Устраивается поудобнее, так, что подбородок Каве ложится на его плечо. Фырканье щекочет ухо. Лекция начинается. И заканчивается громким хлопком двери через три аргумента. Аль-Хайтам неловко трет шею. Там, где тонкие золотые локоны касались. Кавех впервые ничего не возражал, не перебивал. Только слушал. Но не до конца, вдруг толкнул от себя, сердито прошлепал босыми ногами и скрылся в комнате. И дверью хлопнул, да. Стало неуютно — аль-Хайтам вдруг понял, что уже вечер. Ничего такого, просто солнце скрылось, и цветные лужицы пропали с пола. Впрочем, ссоры случались и по более пустяковым вещам.