Позови меня с собой

      — Отличная работа, сынок, ты, как всегда, не подвёл меня! — Боль в голосе мастерски скрывают, собирая последние силы в кулак, — Я выражаю тебе огромную благодарность от всего «Коллектива»!       Короткое, официальное обращение не как от близкого, живого человека, а скорее как от робота, в которого загрузили дежурные фразы, звучит искусственно, совсем не по-настоящему.       Дмитрий Сергеевич, словно «Терешкова», имеет право испытывать лишь счастье. А если Сеченов и испытывает истинную скорбь, он прячет чувства, неуместные для профессора, генерального директора, — человека, на плечах которого лежит груз десятков тысяч человеческих жизней, глубоко в своём сердце.       — Я рад, что всё закончилось хорошо! Вы обещали мне бессрочный отпуск, Дмитрий Сергеевич.        Сердце с болью сжимается, заставляя хозяина поморщиться, но обещание есть обещание. Пора бы отпустить своего мальчика из-под крыла и дать ему время, чтобы остыть.       — Разумеется, сынок. Ты заслужил отдых. Хорошего отпуска, майор!       — Спасибо, товарищ Сеченов.       Звонок прерывается, как и нескончаемый поток мыслей. Ему больше нечего сказать майору. Им больше не о чем говорить. Они оба обижены друг на друга и явно не скоро решатся заглянуть за пределы выстроенной между ними каменной стены.       Светлая, просторная палата была наполнена душащей тишиной, прерываемой исключительно писком пульсоксиметра. На чёрном экране плясали цветные полосочки, и, судя по нему, сердцебиение академика сильно ускорилось. Стоило бы серьёзно обеспокоиться, позвать врачей, только вот Дмитрий явно знал причину своего состояния и причина эта сейчас улетает на «Комаре» подальше от него, что бы не видеть ни начальника, ни роботов, ни кого либо ещё, кто мог помешать его отдыху.       После серьёзного разговора в личном кабинете Сеченова Нечаев пропал с радаров, а Дмитрия в срочном порядке доставили в операционную. Свинцовая пуля, которую извлекли из тела мужчины, до сих пор лежала на прикроватной тумбе, перепачканная кровью,являлась прямым напоминанием о самом ужасном предательстве. Такое предательство не сравнится с болью ни от одной пули, ни от одного удара. Обида Сергея была для него самым тяжёлым грузом, какой только опускался на его плечи. Он и сам корил себя, изводил многочисленными догадками о том, простят ли они друг друга когда-нибудь, ведь Сеченов готов был броситься под ноги своего майора хоть сейчас, объяснять всё в малейших подробностях и просить прощения за молчание. Но вот сам Нечаев… Его характер, его гордость и строптивость вряд ли позволят ему даже взглянуть в глаза академика.       Запуск «Коллектива» прошёл без него, да и не то, что бы он сильно сейчас волновал его. Дмитрий был прикован к постели, а его единственная душа, его любимый П-3 покинул его, лелея обиду и не пожелав даже взглянуть на прощание в сторону академика. Его главное детище, волнующая новость для всей планеты, превратила жизнь создателя в сущий кошмар. Он жалел о каждом своём действии, о каждом слове. Ему не нужны были ни поздравления, ни пожелания о скором выздоровлении, ни множество подарков и цветов, что приходили на его имя ежедневно. Но всё, что оставалось, это мысленно просить о том, чтобы его поскорее отпустили, ведь в своей квартире за накопившейся работой время пролетит куда быстрее и тревога перестанет грызть его.

***

      Сеченов погружается в дрёму, поборов в себе ужасные мысли и переживания, но его сон тревожит шум с парковки. Мужчина нехотя приоткрывает глаза и поворачивает голову к окну. У больницы плавно опускается «Комар», сверкнув на свету блеском своих крыльев. Разглядеть того, кто вышел из летательного судна не удалось, но Дмитрий приободрился, с интересом вслушиваясь в звуки. Он с замиранием сердца ожидал, сам не понимая чего, он боялся реализации своих самых потаённых мечтаний. Проходит минута, две, пятнадцать. Пыл затухает и академик вновь закрывает глаза, понимая, что ожидать чего-то просто глупо. Сергей про него не вспомнит, не решит навестить и попросту поговорить. В груди что-то до боли сжимается, заставляя дышать чаще и морщиться от неприятных ощущений. Вселенская тоска накрывает с головой как одеяло и душит от желания почувствовать себя нужным. Неужели он уже в том возрасте, когда все самые родные забывают и заставляют маяться в одиночестве? Неужели Сергей настолько обижен на него?       Из мыслей вытаскивает открывающаяся в больничную палату дверь. Пожилая медсестра заглянула внутрь и взглянула на Сеченова. В её серых глазах читалось искреннее непонимание и сомнение, словно ей пытались объяснить то, что инопланетяне существуют.       — Дмитрий Сергеевич, к вам посетитель. Говорит, сын.       — Пустите.       Сеченов едва не подскочил с места, с предвкушением закусив губу. Неужели его тайные мечтания были услышаны? Неужели его Серёженька решил навестить его перед тем, как улететь в известном только ему направлении, чтобы переварить всю полученную за несколько суток информацию? Счастье. По-детски наивное счастье расползается по всему его телу бушующими гормонами предвкушения. Он увидит своего любимого майора, взглянет в его глаза, любовно запоминая каждую морщинку на лице, каждую неровность, каждый шрам, чтобы во снах с поразительной точностью видеть это великолепие. Возможно даже у него получится оправдаться перед своим дорогим чувственным мальчиком, объяснить ему все причины своих поступков, рассказать ему всю правду, какой бы больной она не была, только бы он всё понял. Понял и простил.       Но с затуманенного разума постепенно спадают чары, позволяя академику снова рассуждать со всей строгостью, с серьёзностью, отставив свойственную ему мечтательность на задний план. С чего бы Сергею являться к нему? Они ещё несколько дней назад разрешили все недопонимания и недоговорки последним выстрелом пистолета. Фраза о том, какая Сеченов мразь, наверное, навсегда останется на подкорке, изо дня в день напоминая о всех ужасах, что сотворил Дмитрий своими руками и обо всех обидах, что вросли в майора, обвивая корнями его кости. Если он и решит посетить его покои, то только для того, чтобы доделать незавершённое дело и добить академика. Сможет ли он противостоять своему агенту? А захочет ли?       Дверь в палату порывисто закрывают, игнорируя слова об ограниченном времени и торопливо двигаются к постели Димы, с тяжестью волоча за собой уставшие ноги. Из-за ширмы высовывается бледное лицо Нечаева, ослепляя своими светлыми, усталыми глазами, оглядывая лежащего академика с каким-то трепетом, страхом, словно боясь увидеть вместо Сеченова, ставшего родным, Сеченова чужого. Но к его счастью профессор встречает майора снисходительным, манящим жестом ладонью, приглашая присесть рядом и поведать о причинах своего появления. Ласковый взгляд медовых глаз убаюкивал разбушевавшиеся в глазах офицера страх и тревогу, заставляя доверчиво шагнуть ближе, но П-3 всё ещё не мог произнести ни слова. Сергей выглядит по-настоящему уставшим, словно на Менделееве его хорошенько помотали не только обезумевшие роботы, но и собственные тревоги и страхи, выбивающие из колеи. В его грубоватых руках ярким пятном расплылся букет красных, полевых маков с тонкими, трогательными лепестками. Нечаев, пошатываясь, опустился на стул рядом с мужчиной, оставив букет на прикроватной тумбе, и оглядел окружающую академика атмосферу. Уйма аппаратов, назначение которых Сергей не знал, капельница с неизвестным раствором, белая, пропитавшаяся стерильностью, простынь, на которой лежал академик. Он должен был быть на месте врача, а не пациента. Болезни и раны ему не к лицу. Только сейчас он осознаёт всю тяжесть своего преступления. Только сейчас может понять, как испортил жизнь академику. Он был готов положить голову на гильотину, но кажется, что даже после раскаяния Дмитрий не сможет простить его.       Кромешную тишину прерывает академик, зашуршавший постельным бельём и ночной рубашкой, вытягивая из-под одеяла свободную от аппаратов руку. Он с большим трудом протягивает дрожащую ладонь к Нечаеву, безмолвно смотря на него в ожидании действий. Растерянный взгляд мужчины удостоили слабой улыбкой, едва ли растянувшейся на бледных губах.       — Дай руку, Серёж.       Агент замирает, взвешивая в голове все «за» и «против», не зная, стоило ли ему вообще появляться на глаза Дмитрия, но всё же протягивает грубую ладонь, со всем трепетом накрывая ей руку академика. Хрупкая на вид, аккуратная, с удивительно тонкими и утончёнными пальцами, ладонь весьма полно охарактеризовала своего хозяина, подсказывая и род занятия и предпочтения в выборе украшений. Казалось, что мозолистая, шершавая рука Нечаева могла ненароком раздавить такое произведение искусства, но академика это совершенно не пугает. Он обхватывает горячие пальцы своей ледяной пястью и притягивает ближе. Тихо выдохнув, нарушив пугающую тишину, Сеченов невольно расслабляется, чувствуя теперь как было ему легко и свободно под такой защитой, пусть от неё же он и пострадал.       Они замирают так на долгие несколько минут, не в силах начать тяжёлый для них двоих разговор. Дмитрий прикрывает глаза, поглядывая на майора из-под пушистых ресниц, поглаживая по разбитым костяшкам с особой нежностью.       — Дмитрий Сергеевич, вы обещали рассказать о ней…       Негласное упоминание Екатерины заставляет Сеченова напрячься и распахнуть глаза, внимательно глядя на поникшего Сергея, что не осмеливался сделать лишнего движения, словно всё, что угодно могло навредить его шефу. Тяжело вздохнув, Дмитрий отворачивается к окну, набираясь сил для непростого объяснения всего происходящего.       — Я обязательно расскажу, мой мальчик, и покажу, всё, что ты пожелаешь. Дай мне только время, чтобы раны зажили.       Сергей замирает, поджав губы и опускает голову, словно провинившийся перед хозяином щенок. Он пытается вытащить руку из слабой хватки академика, но его мягко останавливают, притягивая ещё ближе и укладывая его ладонь на живот, в аккурат туда, где были наложены швы, чувствуя как от невесомых прикосновений по телу разливается тепло. Майор напугано поднимает взгляд к лицу академика, вглядываясь в его глаза, словно пытался найти обвинения, которые ему так и не выдвинули вслух.       — Простите, Дмитрий Сергеевич. Пожалуйста, простите меня.       Нечаев зажмуривает глаза, не давая назойливым слезам стечь по его лицу, стыдливо отвернувшись от академика, словно у того хватило бы смелости засмеять его. Майор знал, что за такое не прощают, но надежда на то, что его не оттолкнут, наивно расплывалась по всем ноющим ранам, заставляя с ожиданием вслушиваться в слова Дмитрия.       — Мой милый Сереженька, я не могу на тебя обижаться. Не имею права. Я понимаю все твои переживания и всю твою злость. Это ведь по моей вине ты ничего не знаешь и не помнишь, но просто знай, что мне пришлось это сделать для твоего блага… А у меня всё заживёт, вот увидишь.       — Пообещайте, что поправитесь! — Требовательно перебивает агент, заглядывая в глаза цвета жжёной карамели, но затем неловко прочищает горло, понимая, что невежливо перебил человека, которому и без того по гроб должен.       Сеченов со всей своей беззаботной добротой улыбается, показывая острые, белые зубы. Он согласно кивает, подтверждая слова своего агента и слегка кривиться от просыпающейся боли, не желая показывать, что свежие раны противно ноют, ведь Сергей и без того переживает сильнее, чем когда-либо.       По строгому, напряжённому лицу вдруг проскальзывает слеза, минуя тёмные ресницы, впалые щёки и теряясь среди густой бороды. Сергей неловко утирает оставленную слезой влагу и прячет глаза, рассматривая потёртые носки ботинок, словно сейчас они были куда важнее. Академик растерянно замирает, рассматривая блестящую дорожку на загорелой коже своего грозного агента и вытягивает ладонь из неловкой хватки, притянув Нечаева ближе к себе за воротник. Мужчине пришлось едва ли не нависнуть над своим шефом, чтобы поддаться движению в полной мере, и зависнуть в таком положении, напрягая мышцы ног. Холодные пальцы Дмитрия с осторожностью оглаживают лицо напротив, со всей своей любовью останавливая текущие горячие слезинки, приглаживая растрёпанные волосы и заглядывая в светлые глаза в поисках ответной любви, которой они совсем недавно обменивались не переставая. Не было раньше никаких «вы», никаких недопониманий и ненависти. Но всё решили испортить противники Сеченова, что затаили на него глубокую обиду. И сделали они это через самое уязвимое место — через возлюбленного, которому так просто было внушить что-то, что страшно было и подумать.       — Пообещайте… — Тихо повторяет мужчина, уже увереннее смотря в глаза своей главной причины существования.       — Обещаю, мой милый.       Сергей удовлетворённо кивает и опускается на место. Между ними вновь повисает тишина, что не беспокоила их. Им было комфортно даже молчать, когда они были вместе. Оба погружаются в размышления, слыша тихое, беспокоящее покой, пищание приборов, которое кажется, стало звучать всё чаще, ускоряясь вместе с влюблённым сердцем академика. Он слегка поворачивается к тумбе, на которой расположился букет ярких, душистых маков, вызывающих в нём исключительно прилив нежности. Запомнил всё-таки.       Как-то давно, на одном из немногочисленных корпоративов они завели разговор о цветах, неторопливо прогуливаясь в банкетном зале. Дмитрий хотел бы уцепиться за локоть возлюбленного и избавиться от всех отгружающих взглядов, а Сергей едва ли стоял на ногах от количества выпитого. Сеченов нелепо хихикал на заикания Нечаева и периодически ловил его за лацканы пиджака, чтобы тот не упал на пол. Он тогда случайно обронил, что ему нравятся полевые маки, думая, что майор в жизни не запомнит этот разговор, но подтверждением обратному служили мирно лежащие, нежные бутоны, к которым со всей нежностью хотелось прикоснуться и вдохнуть сладковатый запах, тревожащий его ум. Его не беспокоили огромные букеты роз, пионов, гипсофил, которые были посланы ему не только со всего огромного СССР, но и из-за границы. Сейчас ему нужны были только красные бутоны и сидящий рядом медвежонок, что тянулся к ним всем своим нутром, желая любви и ласки.       — Сильно задело? — Спрашивает вдруг Нечаев, кивая на предполагаемое место раны.       Наверное, глупо было спрашивать это после того, как выстрелил из личного пистолета в своего босса, но вся тревога в голосе агента не давала Дмитрию пошутить или упрекнуть. Сеченов замирает, подбирая слова, которые бы не спугнули майора, но предпочитает сказать правду, чем придумывать что-то и обманывать своего мальчика.       — Только мягкие ткани. Ещё бы чу-чуть и пуля бы дошла до позвоночника, но мне повезло.       Сеченов вытягивает из-под тонких стебельков цветов упакованную окровавленную пулю и протягивает майору, видя как его глаза расширяются в ужасе. Сергей с трепетом оглядывает то, что могло лишить его возлюбленного возможности стоять, или оперировать, а может и вовсе жизни и замирает. Его голова виновато опущена вниз, в попытке спрятать от глаз академика вновь появившиеся слёзы. Ему стыдно. По-настоящему стыдно за все свои действия, за всё недоверие. Нечаев стирает влагу с щёк, сжимая холодный свинец в руках и потерянно смотрит на талию академика, в которой совсем недавно потоком била струя крови, пачкая одежду.       — Не переживай так, Серёженька. До свадьбы заживёт.       На академика вскидывают взгляд с немым вопросом «до чьей свадьбы?!», На что Дмитрий лишь снисходительно посмеивается. Может быть и до их свадьбы, если нравы их страны изменяется за такой короткий срок, хотя они быстрее состарятся и умрут, а о ране будет напоминать лишь шрам.       Вдруг до Сеченова доходит, что у них осталось совсем мало времени. Он всё ещё лежит в больничной койке, а Сергей вскоре улетит от него в отпуск, сбежав от всех проблем и недомолвок, бросив его наедине с своими проблемами. Дмитрий бы и рад оставить его рядом, попросить задержаться, но насильно удерживать его вечно не получится, да и стыдно было академику просить о таком. Он не имел права распоряжаться майором, как ему вздумается. Сергею нужно время и отдых наедине. Это было однозначно.       — Далеко собрался, мальчик мой?       Пулю со стуком опускают обратно на тумбу и разворачиваются к академику, гуляя взглядом по его бледному лицу, которое приобрело зеленоватый оттенок.       — Думаю, да. Давно хотел уехать на море.       Сеченов затихает, понимающе кивая своим мыслям и отводя погрустневший взгляд карих глаз. Он всем своим нутром неосознанно поник и сжал губы в тонкую, пленяющую взгляд майора, линию. Грубая рука майора, покрытая мелкими шрамами от многочисленных ранений, с несвойственным ему трепетом и осторожностью прикасается к лицу Дмитрия, привлекая внимание. Подушечки пальцев слегка пружинят на высоких скулах, восхищённо поглаживая морщинистую кожу, что не смотря на свои недостатки, казалась восхитительной, почти светящейся изнутри. С нежностью прильнув к своему агенту, Сеченов жмуриться и позволяет его ладоням с осторожностью обхватить его лицо, обхватив ладонями и приложиться губами ко лбу, даря всю свою спрятанную глубоко внутри любовь. Одуряюще горький запах металла, смешанный с одеколоном, ударил по рецепторам, заставляя Дмитрия на секунду задышать чаше, чтобы насладиться им в полной мере.       — Позови меня с собой. — Шёпотом, чтобы только Сергей и хрупкие стёкла окон смогли уловить хриплый голос, просит академик, заглядывая в голубые глаза.       Сергей замирает, распахнув глаза, так и оставшись нависать над своим начальником. Он едва ли прикусывает кончик языка, подбирая нужные слова, словно на важнейших переговорах, как Дмитрий хватает его за загривок, заставляя наклониться ещё ниже и сладостно целует. Он утыкается в эти мягкие, припухлые губы с таким рвением, словно ждал этого момента всю жизнь. Сеченов едва ли поглаживает возлюбленного по затылку, зарываясь в его заплетённые в косы волосы и борется с желанием быть прижатым к этой жалкой койке всем весом своего агента. Нельзя, всё портит оставленная рана от пули, которая может разойтись от таких телодвижений. Но как только швы снимут, он не отпустит Сергея из постели, наслаждаясь изголодавшимся телом как в последний раз. Академик нехотя отрывается от губ мужчины, надвисающего прямо над ним, чувствуя загнанное дыхание, щекочущее покрытую щетиной щёку. Пульсометр, кажется, начал показывать повышенные числа, но академика это уже не волновало. Сейчас его беспокоили лишь дрожащие губы майора, чарующие взгляд.       Мужчина падает обратно на своё место, игнорируя хитрый взгляд своего шефа, словно пятиклассница на первом свидании, смущаясь от такого пристального внимания к своей персоне. Майор прижимает к нижней губе кончики пальцев, то ли стараясь спрятать улику их грязного преступления, то ли стараясь запечатлить этот поцелуй в памяти, чтобы серыми, одинокими вечерами помнить о той нежности, что подарил ему самый важный, самый родной для офицера разведки человек.       — Позову. Обязательно позову, вы только поправляйтесь скорее. Я очень скучаю по вам…       Дмитрий благосклонно кивает, заворожённо улыбаясь, после чего оборачивается на звук заскрипевшей двери. Всё та же медсестра заглядывает в палату, оповещая, что больному нужно отдыхать и приём посетителей на сегодня закончен. Сергей закатывает глаза так, что они, кажется, сделали оборот вокруг своей оси и вернулись в прежнее положение, чем вызывает у академика искренний смех. Уж майор-то точно лучше знал, что было нужно его возлюбленному, но спорить с медперсоналом он не стал.       Мужчина порывисто встаёт, в последний раз взглянув на Дмитрия и поправляет одежду, скрывая всю неловкость, скрывающуюся за этим прочным корпусом.       — Хорошего отдыха, майор.       — Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Я к вам ещё вернусь.       Нечаев уходит, хлопнув на последок дверью, словно запечатывая свои слова и подтверждая серьёзность намерений. Вскоре за окном поднимается «Комар», с помощью которого агент унесёт себя и вместе с воспоминаниями о недавнем сбое и сегодняшнем поцелуе далеко от больницы, но Дмитрий верил, что его слова — чистая правда. Он вернётся по первому только зову, не успев даже отдохнуть и погреть бока на песке, обязательно заберёт из больницы, привезя домой. Но потом, когда будет уверен в крепком здоровье шефа, вновь бросится к лазурному морю, прихватив его с собой, чтобы сходить с ума от поразительной красоты его тела, что слепило сильнее летнего солнца. Пусть впереди их ждал тяжёлый разговор о позабытом прошлом, Сергей всё поймёт и примет, ни за что не променяв академика на упущенную жизнь.