О важном

***

      Семья — это сложное слово для Миши Московского. Оно горькое на вкус, но почему-то такое нежное и родное для сердца. От него становится легче дышать, стоит только вспомнить.       И это странно. Потому что непривычно.       Какая ни какая семья у него появилась ещё веке в шестнадцатом, после взятия Казани и Смоленска. И Алексей Рюрикович и Камалия Мухамадовна были абсолютно разными: они находились далеко друг от друга, имели непохожие нравы и морали. Но их обоих объединяло две вещи: одна страна и одна столица.       Конечно, тогда, первые сотни лет они совсем не желали иметь ничего общего с таким человеком как Миша. Не понаслышке каждый из них знал, что представляет собой Москва.       Но проходили годы и столетия, и вышло так, что ни Смоленск, ни Казань не могли представить свою жизнь без Москвы. А Миша, как бы ему первое время не было трудно это признавать, не мог без них.       Эти странные люди приложили огромную силу, чтобы сделать удар по льду, сковавшему его сердце. Даже после всего, что с ними сделал Миша, они не отвернулись, а наоборот, копнули глубже.       Москва был бесконечно благодарен им, что не оставили его одного среди тысячи городов Руси. Было даже страшно представить, что принесёт за собой такое существование без сердца и души, ведомое только одним желанием — отомстить Есугею.       Следующим членом его маленькой, но такой родной и дорогой семьи стал тот, кого Миша по своей глупости сначала презирал. Добрый мальчик, который вдруг получил безграничную власть даже над Москвой, стал ему противен.       Потому что это нечестно.       Нельзя прийти на всё готовое и забрать у Москвы то, за что он цеплялся даже тогда, когда его руки были переломаны, а ноги едва ли могли идти. Он хватался за цель зубами, вырывая победу из чужих рук.       И по своей недалёкости он причинил много боли и страданий этому прекрасному человеку. Питер стойко перенёс всё и при этом сохранил в себе то, что не смог сохранить Миша. Доброе сердце, сострадание к любому и сияющие глаза — всё это Москва оставил в душных комнатах Есугея.       Но, несмотря на все ошибки Миши, Питер остался с ним. Более того, даже полюбил Московского. Миша до сих пор не мог поверить, что ему так повезло.       И казалось бы, что теперь всё действительно прекрасно и желать большего уже не нужно. Миша и правда не смел желать большего. Но Питер не боялся. Он всегда смело смотрел в лицо судьбе, преследуя всё, что ему было нужно.       Он сделал Мише предложение, хотя скорее поставил перед фактом, что раз они теперь вместе, то им нужна большая семья. А значит, нужны дети...       Тогда Московский внутренне содрогался от одной мысли, что появится ещё кто-то, за кого он будет готов не то что убить, а умереть, разрушиться и сгореть.       Но Миша понимал, что из-за животного страха перед тем, что он может навредить или тем кто сделает это за него, Питер он огорчать был не намерен. Со скрипом он согласился, хотя себе пообещал, что не привяжется и не позволит окончательно растопить своё сердце.       Поэтому, когда на железнодорожном пути между Санкт-Петербургом и Москвой появился пристанционный посёлок, а затем Саша при недолгой остановке увидел маленького мальчика, который искал своих родителей, у Питера появился ребёнок. Только у Саши. Не у Миши.       Миша не считал его своим сыном. Это был очередной городок около Первопрестольной. Но, Боже, как же он был похож на него. Золотые волосы и синие глаза Данилы, — так его назвал Питер, — вызывали у Саши слёзы умиления перед маленьким мальчиком.       И никогда Питер не позволял себе обделить Данилу вниманием. Он часто приезжал в небольшой город, чтобы приласкать мальчика. Выделял большие деньги на развитие, только чтобы он не скучал.       А Миша, к своему стыду, испытывал отвращение. Ведь время, которое Саша мог бы потратить на него, он проводил с этим мальчишкой.       Сколько же времени потратил Питер на то, чтобы Москва хотя бы перестал чувствовать презрение к маленькому мальчику, который требовал всю любовь и внимание Саши.       Вот именно поэтому Миша не хотел, чтобы в их уютную семью, состоящую из двух человек и ещё двух городов в России, вошёл кто-то ещё.       — Боже, Миша, посмотри, какой он хорошенький, — радостно ворковал Питер, обнимая смеющегося Данилу.       — Ага, — кисло отвечал Миша, и Саша хмурился, внимательно глядя на него.       Данила маленькими ладошками взял Питер за руку, заставляя Московского нахмурился. Он прислонился к его уху, что-то обеспокоенно нашёптывая.       Вообще, Саша Романов был самым лучшим родителем, которого только видел Миша. Он превзошёл всех. Всегда внимательный и чуткий к чувствам Данилы, он запоминает даже самые малейшие детали. Помнил всё, что говорил ему мальчик, а если и забывал, то ловко выходил из положения. В общем, идеальный.       Но чем плох был конец девятнадцатого века, так это тем, что Санкт-Петербург менялся, превращаясь в контролирующего всё и нервного человека, который во всём искал подвох и предательство.       В такие дни он засыпал на ходу, умотанный многочисленными встречами и подозрениями.       И как-то раз, когда Саша засыпал, обнимая Мишу, который ещё трудился за бумагами, в комнату вошёл Данила. Он всем телом сотрясался, пытаясь стереть с лица слёзы.       — Данила? — спросил Миша, приподнимая бровь.       — Папа, — сипло прошептал мальчик, пытаясь разглядеть знакомых в тёмном кабинете Московского.       Миша был уверен, что зовут точно не его. Данила не считал его своим отцом и не любил, даря всё тепло Саше, который в ответ любил его ещё сильнее.       За окном раздался громкий удар молнии.       — Папа, — жалобно пропищал Данила, обнимая себя.       Миша вздохнул, целуя Питер в висок и мягко кладя его на диван. Он прошёл к двери, в которой стоял трясущийся от страха мальчик.       — Данила, это я, Михаил Юрьевич, — сказал он, подходя ближе к Даниле.       — Папа, — с радостным вздохом бросился к нему мальчик, обнимая его за ноги.       Миша замер посреди комнаты. Он не смел ни двигаться, ни дышать, пока ещё немного испуганный Данила прижимался лицом к его ногам.       — Простите, — прошептал мальчик.       — Данила? — тихо спросил Миша.       — Там гроза... Я пытался быть сильным, но не смог, — с сожалением тихо сказал Данила.       Миша почувствовал боль в груди. Предательское ощущение, которое вдруг обрушилось на него, напомнило его самого в детстве. Вот только, в отличие от Питера, Киев всегда был занят и много чего пропустил. Дмитрий не замечал, что Миша трясётся при одном слове о грозе и дожде. В детстве его настолько запугали, что Москва-река вытечет из берегов и утопит Мишу, поэтому любое упоминание непогоды вызывало в нём дикий страх.       — Данила, твой отец сейчас спит. Ты можешь остаться здесь, чтобы переждать грозу, — сказал Миша, потирая усталые глаза.       Саша бы не простил его, если бы он отправил мальчика обратно в покои.       Данила радостно отстранился от его ног, улыбаясь. Он прошёл вглубь комнаты и сел на диван, на котором сейчас спал Саша. В Мишином кабинете мальчик никогда не был, поэтому сейчас оглядывал всё, забавно болтая маленькими ножками.       — Михаил Юрьевич? — позвал его Данила, отвлекая Мишу от бумаг.       — Да?       — Вы тоже мой папа, так? — радостно спросил мальчик, внимательно глядя на него.       Миша распахнул глаза, не понимая, что только что он сказал. Какой папа? Миша? Нет, он ошибается. Настоящий отец должен вести себя как Питер. А если Московский всё время крутится вокруг Романова, то это не значит, что они счастливая семейная пара с ребёнком.       Детей хотел только Саша.       Миша не знал, как ответить правильно, поэтому ускользнул от ответа:       — Что думает по этому поводу твой отец?       Данила хихикнул, слезая с дивана.       — Он говорит, что Вы не самый лучший папа, но очень добрый, поэтому Вас все уважают. И Вы, и он — моя семья.       Боже, что же наговорил мальчику про него Саша. Какой ещё чепухи он успел наслушаться?       — Разве?       — Да! — радостно прощебетал Данила, подходя к его столу. И даже удар молнии за окном его не испугал.       — Ну раз он так говорит, значит, это правда, полагаю, — неуверенно произнёс Миша, потирая затылок.       Говорить ничего не понимающему ребёнку правду — неблагодарное дело. Пусть Московский не любил его, но расстраивать уж точно не хотел. И пусть у мальчика будет понимание, что у него есть прочная опора, и он уж точно не повторит судьбу Миши. Не останется один в трудный момент наедине с отчаянием и страхом.       Данила улыбнулся, наконец, подойдя к нему. Он сначала неуверенно замялся, а затем маленькими ручками охватил сидящего за столом Мишу поперёк талии. Прижавшись щекой к его груди, Данила что-то прошептал, но Миша не услышал. В его ушах стоял гул или тишина — он не понимал. Лежащие на его спине ладошки словно прожигали дыры, заставляя сердце отбивать бешеный ритм.       Нет. Данила точно его не любил. И Миша его тоже.       Страдать — больно. Это Миша не забудет.

***

      Семья — понятие всё так же странное. Оно не принесло Мише ничего, кроме боли, за весь двадцатый век.       И даже на заре столетия ужас, отчаяние и страх его не покидали. Они вцепились ему в глотку, заставляя пытаться отбиться, но от них не было спасения.       Саша травил себя, медленно умирая от временного удовольствия. Он не желал ничего слушать и пытаться бросить. Успев натерпеться от Мишиной бездушной версии, Питер окончательно потерялся в пучине отчаяния.       И Миша оказался выброшен, очнувшись после развала Советского Союза. Нигде ему не были рады — многие до сих пор помнили ужасы, репрессии и голод, на который их обрёк Михаил Московский.       А Саша пострадал больше всех.       И теперь Мише самому захотелось принять то, чем по ночам балуется Питер. Или выстрелить себе в висок.       Но, как ни странно, во время очередного приезда к Саше Миша замечает, что квартира того открыта, а в прихожей стоят чужие ботинки.       Сердце останавливается, рисуя картины, которые он может увидеть при входе в комнату Саши.       Но затем раздаётся знакомый голос.       — Пап, пожалуйста, хватит... — надрывный, наполненный слезами и болью.       — Данила, уйди.       — Пап, я умоляю тебя... Пожалуйста, приди в себя.       Мишино сердце сжимается от понимания. Хочется расплакаться вместе с ним, упасть на колени перед Сашей, выпрашивая прощения.       — Дайте мне нормально пожить, — рявкает Питер, по-видимому утыкаясь в подушку, потому что голос его делается приглушённым.       Дальше ничего. Данила ничего не говорит, и Миша делает осторожный шаг, чтобы посмотреть, что происходит в комнате.       Осторожно открыв дверь, он видит лежащего на диване Сашу, который отвернулся к спинке, и сидящего у его тела Данилу. Он прижимается к руке Питера, дрожа всем телом. Данила судорожно гладит свисающую ладонь, целуя и прижимая к своей щеке. По ним катятся слёзы, капая на пол.       Миша умирает в какой раз за это столетие. В какой раз становится так нестерпимо больно, что хочется просто исчезнуть.       — Данила, — он сам не понимает, как имя мальчика вырывается из его рта.       Данила поворачивает голову, не отпуская ладонь Питера.       Его отчаянные глаза молят Мишу о помощи. Сколько уже раз он видел своего когда-то сияющего в блеске балов и солнца отца в таком состоянии? Сколько раз видел, что осталось от него?       И всё это по вине Миши.       В тяжёлые времена у Данилы не было родителей. Один из них погряз в воспоминаниях, которые причиняли ужасную душевную боль, заставляющую идти на самые крайние меры. А другой, тот, что никогда не проявлял должной любви и заботы, вдруг и вовсе сошёл с ума.       — Папа... — тихо сказал Данила, глядя на него.       И это "папа" уничтожило остатки льда, сковавшего Мишино сердце.       Миша бросился к нему, прижимая к себе так крепко, что казалось, что он хотел стать живым щитом для Данилы, которого защитит от всего на свете. Миша гладил его по волосам, по своим волосам. И все эти действия говорили громче слов.       Да, Миша любил Данилу. И ему было жаль, что для того, чтобы понять это, нужно было пережить это столетие.       И обнимая его сейчас с лежащим рядом Питером, который отсыпался после очередной бурной ночи, Миша вдруг понял, что теперь имя Данилы он вышьет на сердце красными нитями рядом с Сашей, Камалией и Алексеем.       И теперь уже поздно бояться боли от потери семьи. Теперь главное — не потерять её.