В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Даже через три месяца после переезда в Нью-Йорк Джастину все еще трудно смириться с расставанием. А Брайан начинает понимать, что в Питтсбурге его больше ничего не держит, но, возможно, ему нужен толчок в правильном направлении. Часть 1 Джастин       — Что на тебе надето?       Кто же еще кроме Брайана может начать разговор именно с этого. Слышу его кокетливый, с пошловатым подтекстом вопрос, и разражаясь смехом отвечаю:       — Я выбираю продукты, и сейчас середина зимы.              — Это не ответ на мой вопрос, — медленно, с сарказмом произнося каждое слово, шепчет Брайан.       — Я пытаюсь предупредить, что ты будешь горько разочарован.       — Я уже большой мальчик, Солнышко, справлюсь.       Я смотрю на себя и вздыхаю, чувствуя, что разочарование неизбежно.       — Спортивные штаны…       — Мммм…       — Перепачканные краской спортивные штаны, — смеясь уточняю я.       — Ну, тогда тебе немедленно стоит их снять, Солнышко. Что под ними?       Прежде чем я успеваю как-то съязвить, на заднем плане раздается тревожное жужжание и писк. Затем грохот. Брайан матерится.       — Ты где?       — В офисе, — рычит он. — Гребаный принтер развалился на запчасти.       — Снова работаешь допоздна?       — Пытаюсь. Нихрена не успеваю.       — Мог бы успевать, если бы не занимался с парнями сексом по телефону.       — Парнем, — говорит он и решительно добавляет: — В единственном числе. С тобой.       — Я бы не возражал, если бы это было множественное число. Возможно, тебе больше повезет с тем, кто не стоит в проходе между витринами в запачканных спортивных штанах.       — Может быть, — раздается еще один грохот и ругань, затем наступает тишина. — Или, может быть, мне насрать на все, и я просто хотел поговорить с тобой.       Он говорит тихо, как будто это секрет. И я уверен, что так и есть. Сексуальные предпочтения и склонности Брайана могут быть известны всему Питтсбургу, но эмоциональная близость? Привязанность? Это личное. Это только наше. По-моему, он бы скорее отрезал себе член, чем позволил услышать посторонним что-либо из наших милых пикировок.       Обычно, когда Брайан звонит, он говорит что-то личное и интимное, и кажется, что он здесь. Это похоже на объятия, словно его руки обвивают меня и прижимают к себе. Но сегодня я ощущаю себя совершенно несчастным. Чувствую каждый отвратительный дюйм расстояния между нами, и, черт возьми, это больно.       Рядом со мной пожилая женщина перебирает банки с тыквенным супом, а маленькая девочка несколькими полками дальше выпрашивает у мамы лапшу с динозаврами. Они не обращают на меня никакого внимания, но я не могу их не замечать. Их присутствие раздражает. Ускользаю в дальний угол магазина. Если сорвусь, смогу сделать это, не привлекая внимания.       — Джастин?       — Да?       — Поговори со мной.       Я хватаюсь за ближайшую полку с бесконечными чистящими средствами, которые мне не нужны, поскольку Брайан платит приходящей уборщице каждую неделю («Ты будешь слишком занят, чтобы убираться, когда станешь знаменитым художником. И тоской по мне, конечно. Это займет кучу времени»). Металлическая поверхность полки сначала кажется прохладной, но начинает согреваться, когда я сжимаю ее все крепче и крепче. Марки стиральных порошков расплываются от слез наворачивающихся на глаза.       — Это сложнее, чем я думал.       Брайан вздыхает, начинает что-то говорить, но снова вздыхает и замолкает. А я заставляю себя рассмеяться.       — Ты, должно быть, считаешь меня жалким?       — Нет, — решительно говорит он, — я просто подумал… спасибо, блядь, что сказал это раньше меня. Это ужасно.       Ужасно. Это слово преследует меня, все время. Мне нравится здесь, я люблю город, мне нравится работа, которую я делаю, нравится представлять, куда мог бы двигаться дальше, но потом вспоминаю, как далеко Брайан, и чувствую себя абсолютно, блядь, ужасно. И понимая, что он чувствует то же самое… испытываю такое облегчение, что чуть не реву в голос. Мне удается сдержать слезы, но когда заговариваю, все равно кажется, что говорю сквозь них.       — Я скучаю по тебе все время. Это не просто время, это расстояние, и это слишком сложно, и я… черт. Я хочу вернуться домой. Я возвращаюсь домой.       — Не будь идиотом, — почти рявкает он. — Только попробуй вернуться, я сам отправлю тебя обратно в Нью-Йорк. Попрошу TSA* посадить твою задницу в самолет и пристегнуть ремнями, не советую пытаться. Ты не вернешься в Шитсбург**.       — И что ты предлагаешь? Продолжать изводить друг друга? Или привыкать? Или…       Прежде чем мои варианты становятся по-настоящему мрачными и крайне нежелательными, Брайан перебивает:       — Я предлагаю рейс в восемь сорок пять в аэропорт Кеннеди.       — Ты… что?       Внезапно до меня доходит, что какое-то время на заднем плане не было никакого жужжания или грохота. Но появился уличный шум, обычные звуки, как будто он куда-то едет.       — На восемь сорок пять еще остались места. Ты хочешь, чтобы я успел?       — Да! — возглас звучит громче, чем я хотел. Брайан смеется, и я понижаю голос. — Да, пожалуйста, пожалуйста, не опоздай.       — Не опоздаю, потому что уже в такси, — я слышу, как он ухмыляется. Думаю, он понимает, что я готов станцевать прямо посреди магазина, — но останусь только на ночь. Так что…       — Все в порядке! — мой восторженный крик привлекает несколько удивленных взглядов. Прикрываю рот рукой, чтобы приглушить рвущиеся эмоции. Брайан снова смеется.       — Кстати, я охуенно ненавижу такси. Не заставляй ловить еще одно. Закажи сам и забери меня, хорошо, Солнышко?       — Все, что угодно, — громко смеюсь я, понимая, что мне насрать, кто слушает. — Что угодно, что угодно, все, что пожелаешь!       — Что пожелаю? — вторит он, и я слышу ухмылку. — Звучит пиздецки хорошо. Что угодно… — Брайан глубоко вдыхает, размышляет, обдумывает свои злые мысли. — Грязные спортивные штаны.       — Избавиться от них? Уничтожить? Сжечь?       — На самом деле, — он хихикает и низким глубоким голосом, спрашивает — ты так и не сказал, что скрывается под ними, похоже, мне придется выяснить это самому. Оставайся в них. Просто возьми машину и приезжай в аэропорт к десяти, хорошо?       — Да, — отвечаю я, сияя, — до встречи.       — До встречи.       Еще так много слов, что я хотел бы ему сказать, и думаю, что он хочет того же, но это может подождать. Брайан скоро будет здесь, и мы сможем сказать это правильно — прикасаясь, обнимаясь, целуясь и трахаясь. Он будет здесь в десять, и я смогу сказать ему все. Глава 2 Брайан              После первого дня в Нью-Йорке Джастин позвонил и целый час рассказывал о том, как все охуенно волшебно. Это смягчило боль его отъезда — слышать, как он бредит квартирой, едой, парками, галереями и всем, что было больше, ярче и лучше, чем в Питтсбурге. Это напоминает, почему я отослал его именно сейчас. Когда он позвонил, я был примерно в секунде от того, чтобы прыгнуть в машину и гнать всю ночь, чтобы забрать его домой и запретить уезжать когда-либо снова.       Это желание не покидало ни на минуту. Я скучал по нему каждый день, и единственное, что помогало пережить — его голос и уверенность, что он счастлив. И выпивка. И трах. И ор на своих сотрудников (намного больше, чем обычно, по словам Синтии и Теодора во всей их бесконечной мудрости). Закатываю глаза и ухмыляюсь каждый раз, когда какой-нибудь мудак обвиняет меня в том, что я скучаю по Джастину. Это не их чертово дело. Что тут вообще можно сказать? Он в Нью-Йорке. Счастлив. Я рад за него. Мы преодолеем это. Это всего лишь время. Вот и все.       По крайней мере, я так думал. Он убедил меня, что счастлив, что в Нью-Йорке чертовски круто, и что я поступил правильно. Чушь собачья. Со-ба-чья чушь! Слышать, как он чуть не сломался в проклятом продуктовом магазине, было… сбивающим с толку. Возможно, это лучшее определение, учитывая одновременный взрыв облегчения и ужаса, которые я испытал. Облегчение, что я не одинок в своем жалком несчастье. В ужасе — потому что нас разделяли мили, часы и гребаные световые годы, и Джастин был в отчаянии, а что я мог сделать, нахуй, с другого конца телефонной линии.       Так что, я послал к хуям сломанный принтер (удары ногами не помогают, очевидно; кто знал?) И вернулся к компьютеру в поисках рейса. Один из них вылетал в восемь сорок пять, и к тому времени, когда Джастин сказал «да», я уже сидел в такси и ехал в аэропорт. Но если бы он сказал «нет», это не имело бы значения, я все равно бы прилетел. Ничто не могло удержать меня после того, как услышал, что ему плохо.       После приземления женщина рядом со мной прощебетала:       — Это было здорово, не находите? Такие быстрые полеты, как этот, — находка.       Очевидно, она не заметила, как я скрежетал зубами, рискую стереть их до корней, все время от взлета до прибытия, весь час и столетие в этом чертовом самолете.       Но это того стоило! Я прохожу мимо охраны и вижу его, ожидающего меня с улыбкой до ушей. Джастин бросает табличку (на которой своими витиеватыми каракулями написал «Мистер Кинни»), и бежит ко мне. А я кидаю на пол портфель как раз вовремя, чтобы поймать его. Он обнимает меня, и не смотря на то, что практически раздавливает в объятиях, чувствую, что снова могу дышать.       — Спасибо, — шепчет он, сжимая меня еще крепче.       — Оу, — ворчу я.       — Заткнись и прими это, — он немного отстраняется и улыбается с горящими глазами.       Собираю его волосы в кулак и прижимаюсь губами к его рту. Джастин стонет и повисает на мне, обвивая ногами талию, и я целую его, постепенно забывая, как жалко он звучал по телефону, надеясь, что он тоже забудет. Кажется, это подействовало — отпускаю, и он улыбается ярче, чем я когда-либо видел.       — Люблю тебя, — говорит он, целуя уголок моего рта, — я так сильно тебя люблю.       Я прикасаюсь к его лицу, слегка поглаживаю подбородок, ощущая легкую щетину. Джастин мягко улыбается и наклоняется для еще одного поцелуя. Я с радостью встречаю его губы, а затем тихо отвечаю:       — Я тоже тебя люблю. А теперь увези меня нахрен из этого аэропорта. ***       Джастин дает водителю три разные инструкции за десять минут поездки. Сначала он решает, что мы едем в студию, чтобы показать над чем он работает. Затем, внезапно, решает, что мы должны пойти танцевать в его новый любимый клуб («Это лучше, чем «Вавилон», по крайней мере, теперь, когда ты здесь. Ни один настоящий клуб не обходится без Брайана Кинни»). Когда я напоминаю, что мне нужно вернуться в Питтсбург завтра к полудню на встречу с клиентом, он говорит раздраженному водителю просто отвезти нас домой. Дом. Здесь, а не в Питтсбурге. Снова этот ужас, но в основном я чувствую прилив облегчения. Джастин всегда заслуживал лучшего, чем Питтсбург, и теперь он это получил.       Как только мы определились куда направляемся, Джастин благодарит водителя и поднимает перегородку между салоном и кабиной. Я щелкаю его по носу указательным пальцем.       — Какие хорошие манеры!       — Видишь, ты не совсем развратил меня, — смеется он.       — Это мы еще посмотрим, — я провожу рукой по его волосам, местами голубым и фиолетовым. — Дело не только в штанах: ты весь в краске. Купался в ней что ли?       — Нет, но это наводит меня на мысль…       Я вытираю пятно зеленой краски у него за ухом.       — Расскажи…       Джастин бросает взгляд на перегородку, явно вспоминая свои безупречные манеры. Закидывает ногу на меня и забирается на колени, целует, а затем начинает шептать мне на ухо невероятно грязные вещи.       — Прекрати, ты заставляешь меня краснеть, — задыхаясь, протяжно произношу я.       — Да, ладно, — фыркает он, — ты никогда не краснеешь.       Я собираюсь от всего сердца согласиться, но на его лице появляется дьявольская ухмылка.       — Ты краснеешь только тогда, когда я романтичен, — с озорством в голосе дразнит Джастин.       — Не правда.       — Правда, — он целует меня в щеку. — Хочешь поспорить?       Я отрицательно ворчу, но он игнорирует меня, прижимается губами к моему уху и начинает нашептывать всякие нежности. Обнимаю его за талию и прижимаю к себе, чувствуя, как губы касаются моего уха, слыша, как он говорит то, что я должен был бы сказать, будь у меня такое сердце, как у него. Тело пронзает дрожь; обжигающе вдохновляющие высказывания значат больше, чем я могу выразить. Джастин легко выигрывает пари и всю дорогу домой ухмыляется по этому поводу. ***       — Тебе нужно встать через шесть часов, если собираешься успеть на встречу, — ворчит Джастин, или мне это мерещится. Трудно соображать, когда он сидит на мне верхом, голый, мокрый от пота и весь в пятнах краски. Фиолетово-синие кляксы на волосах, зеленые и желтые брызги на руках и ногах. Возможно, мне следует развить ту идею, которая пришла ему в голову в машине.       Провожу большим пальцем по желтым пятнам на его предплечье, Джастин наклоняется и прижимается своей грудью к моей.       — Брайан, тебе нужно немного поспать. Я не позволю пропустить встречу.       — Приму пару дорожек кокаина, и со мной все будет в порядке, — Джастин качает головой, безуспешно пытаясь скрыть улыбку. Я хватаю его лицо и притягиваю к себе целуя снова и снова. — Зачем тратить шесть часов на сон? Разве я мало тебя учил, Солнышко?       — Ты многому меня научил, — говорит он, и на секунду мне кажется, что он уступает, но затем: — Во-первых, ты научил меня гордиться своей работой. Это трудно сделать, когда страдаешь от недосыпа.       — Я бы не назвал замену сна трахом с тобой, «недосыпом», но ладно, сдаюсь, — я поднимаю руки в знак капитуляции, — мы поспим, но максимум четыре часа — я хочу посвятить последние два тому, чтобы еще раз выебать тебе мозги. Идет?       Джастин скатывается с меня и протягивает руку для рукопожатия.       — Идет.       Откидываюсь назад и смотрю, как он заводит будильник и поднимает с пола одеяло, чтобы укрыться. На улице холодно, и теперь, когда мы закончили, холод начинает просачиваться под кожу. Джастин поворачивается на бок, спиной ко мне, и тянется к моей руке. Позволяю притянуть меня ближе, так близко, что наши ноги переплетаются под одеялом. Я утыкаюсь лицом в его шею и целую ее, как раз в тот момент, когда он говорит:       — Спокойной ночи, Брай. ***       Я просыпаюсь за несколько секунд до звонка будильника и нахожу Джастина, свернувшегося калачиком возле меня. Блаженное облегчение охватывает мозг от осознания, где я и с кем. Но, облегчение быстро проходит — понимаю, как мало времени осталось провести вместе. И спешу сделать так, чтобы совместные часы запомнились надолго.       Не знаю будит Джастина звуковой сигнал или мой рот, обхватывающий его член, мне все равно. Он не может отключить его и швыряет в стену, умоляет меня продолжать отсасывать. Мы трахаемся два часа подряд, пока его крики не становятся низкими и хриплыми, а я едва могу нормально видеть. Пока мы приходим в себя — запыхавшиеся, мокрые от пота, липкие от спермы — звонит мой телефон, возвращая нас в реальность. Джастин убегает готовить завтрак, а Синтия язвит по поводу сломанного принтера и внезапного отъезда, на что я практически не обращаю внимания. Обещаю, что вернусь к полудню, ожидая, что она скажет: «Тебе лучше так и сделать». Но она только вздыхает и передает привет Джастину.       За завтраком он показывает мне альбом для рисования, а я — наброски, которые представляю на полуденной встрече. Немного подталкиваю его, и Джастин берет карандаш, делая заметки. Проблемы, которые я отчаянно пытался решить прошлым вечером, исчезают. Я звоню Синтии по пути в аэропорт, диктую ей инструкции для художественного отдела. Джастин краснеет, когда я дословно повторяю его заметки, и еще больше, от моих слов:       — Ты должен быть моим художественным отделом, Солнышко.       В аэропорту он ждет, пока я регистрируюсь, а затем настаивает на том, чтобы проводить меня до контрольно-пропускного пункта. Я приеду в Питтсбург со сломанными пальцами, так сильно он сжимает мою руку в своей, но мне похуй. У нас осталось несколько минут и я не собираюсь отпускать его до последней секунды. И не отпускаю.       Мне пора идти, Джастин обнимает и прижимается ко мне, а я не могу решить, помнить, каково это, или забыть, потому что это пугает. Говорю, что люблю его, надеясь улучшить ситуацию, но он сжимает меня еще крепче — и не в хорошем смысле.       Когда мы расстаемся, я стараюсь не замечать, как сильно он напряжен. Занимаю очередь для прохождения службы безопасности, заставляю себя не оглядываться назад. Я знаю, что он все еще стоит на месте. Знаю, что наблюдает за мной. И я, блядь, уверен, что он не улыбается, не таким я хотел бы его запомнить, но не смогу, если обернусь.       Чем ближе сенсорные ворота, тем более слабее моя решимость. Я оглядываюсь назад. Джастин стоит там же, где я его оставил, обхватив себя руками. Он пытается улыбаться, но выглядит так же плохо, как и вчера вечером по телефону. Это удар под дых.       — Сэр?       Служба безопасности окликает меня. Я бросаю последний взгляд на жалкую улыбку Джастина и отворачиваюсь, игнорируя боль в груди. Прохожу охрану. Иду к терминалу. Сажусь в самолет. Я возвращаюсь в Питтсбург. Боль все еще внутри. И она не проходит.       — Добро пожаловать домой, — произносит Синтия, когда я прихожу в офис.       Я проскальзываю в свой кабинет, ее слова неприятно звенят у меня в ушах. Боль, которая расцвела в Нью-Йорке, растет. И, наконец, до меня доходит: это больше не дом, не для Джастина, и определенно не для меня. Глава 3 Линдси       Я вхожу в «Киннетик» и слышу, как Брайан бушует в офисе, заставляя испуганных сотрудников разбегаться. В разгар своей ярости Брайан проносится мимо, не замечая меня. Он нацеливается на Синтию, ворча о некомпетентности художественного отдела. Синтия улыбается и умудряется развернуть его в мою сторону, пока он разглагольствует и расхаживает из угла в угол.       — Скажи им, чтобы вытащили головы из задниц и четко следовали моим гребаным инструкциям, или… — Брайан останавливается как вкопанный при виде меня. — Линдс?       — Сюрприз? — я нерешительно протягиваю руки.       Он сует файл Синтии и подходит обнять меня, сжимая крепче, чем обычно.       — Что ты здесь делаешь?       — У меня была конференция в Индиане, — понижаю я голос, доверительно, — это было умопомрачительно скучно. И я прогуляла последний день, пришла навестить тебя! Не отрываю ни от чего важного, правда?       Брайан улыбается и целует меня.       — Вовсе нет. Мой художественный отдел просто полон безмозглых идиотов, которые жаждут розовых бумажек***, — он поворачивается к Синтии и рычит: — Заставь их собраться с мыслями или помоги мне…       — Я этим и занимаюсь, — отрезает она, впечатляюще напористо. Улыбается мне и открывает для нас дверь его кабинета, — идите в кабинет, я принесу вам обоим чаю через минуту.       Брайан стряхивает свое неистовство и ведет меня в свой кабинет, забирая пальто и сумочку.       — Как Гас?       — Замечательно. Но скучает по тебе, — говорю я, когда мы садимся на диван. — На днях получил награду в классе — «Звезда недели». Учитель говорит, что он «мотивирован, целеустремлен и является источником позитива среди своих сверстников». Он будет рад показать тебе свой трофей, когда мы приедем в следующий раз.       Брайан улыбается с гордостью, но я вижу, что сегодня он не в своей тарелке. Выглядит усталым и измученным, как и говорили. Все беспокоятся о нем. Всякий раз, когда мы с Мел звоним Деб или Майклу, много говорим о Брайане — какой он угрюмый, что не признается, как скучает по Джастину, как исчезает, а потом оказывается, что он сбежал в Нью-Йорк, и всякий раз, когда Джастин приезжает домой, Брайан становится похожим на себя. В любое другое время — например, сейчас — он отводит рассеянный взгляд, а под глазами залегают непривлекательные тени, омрачающие лицо.       Мы о чем-то болтаем, что только усиливает мое беспокойство. Он явно избегает любого упоминания о Джастине. Меня предупреждали, что он может быть чувствительным к этому. Майкл сказал, что Брайан напрягается каждый раз, когда кто-то произносит «Джастин» или «Нью-Йорк». Очевидно, он заставил нескольких неравнодушных людей опасаться за свою жизнь. По словам Деб, Эммет получил пару потрясающе-графичных угроз, Теду было обещано увольнение, если он снова поднимет эту тему, а Блейк, чье неоднократное упоминание о Джастине спровоцировало Брайана неотрывно смотреть на него в течение получаса, теперь боится вообще что-либо сказать в присутствие Брайана. Все ходят на цыпочках и молятся, чтобы Джастин вернулся домой, и ужасное настроение Брайана, наконец, закончилось.       Но Джастин не вернется. Не знаю, осознают ли это Деб и остальные, но я уверена, и Брайан, несомненно тоже, что Джастину место в Нью-Йорке. Возможно, Джастин сказал это не так многословно, но он не вернется в Питтсбург. Так что, хотя всем остальным надоело бурное поведение Брайана, я могу простить его. Но не могу представить, каково это — если Мел будет так далеко. А еще хуже — если бы я знала, что она не хочет возвращаться домой и решила, что ее место где-то настолько далеко, что кажется недостижимым. Но до Нью-Йорка можно добраться. Разве нет?       Брайан устало вздыхает, и я решаю прекратить светскую беседу, копнув немного глубже.       — Как там Джастин? — я с любопытством наблюдаю за ним, гадая, в настроении ли он, чтобы открыться? Очень мягко говорю: — Все говорят, что ты проводишь с ним много времени.       — Только вчера вернулся, — признается он, устало потирая лицо, как это делает Гас перед сном, — улетал на ночь.       — Ты только что был там? — спрашиваю я, удивленно. — Не думала, что так скоро соберешься.       — Я тоже, — он пытается рассмеяться, — но мы разговаривали прошлой ночью, и он… он был очень расстроен. Я должен был прилететь, увидеть его.       — С ним все в порядке?             — Делает вид, — вздыхает Брайан и качает головой.       — Должно быть, тяжело, — говорю я, протягивая руку и поглаживая его запястье, — быть далеко от него.       — Сложнее, чем я ожидал, — Брайан морщится, — я продолжаю думать, что должен…       — Извините, что прерываю, — говорит Синтия, входя с курьером на буксире. Он несет огромную посылку, в которой я сразу определяю картину, учитывая, как она упакована, — но это прибыло из Нью-Йорка. Джастин попросил, чтобы я немедленно передала ее тебе, — она виновато улыбается нам и признается: — Он звонил три раза с утра, чтобы проверить, пришла или нет. Предполагаю, что это важно.       Курьер ставит ее напротив нас, и Синтия уводит его, закрывая за ними дверь. Брайан встает и с любопытством обходит посылку. Я поднимаю руку и предупреждаю:       — Не торопись — ее нужно разворачивать аккуратно.       — Я так и думал, — смеется Брайан, указывая на множество указателей о хрупкости предмета, которыми Джастин покрыл упаковку, — позволю тебе оказать честь.       — Ножницы?       Он приносит мне пару. Опускаюсь на колени и принимаюсь за работу, аккуратно вскрывая упаковку. Когда я начинаю снимать слои, обнаруживаю смонтированный**** холст. Брайан помогает мне вытащить его из упаковки, которую я отпихиваю в сторону, пока он ставит холст на диван. Мы отступаем, чтобы посмотреть на картину, и у меня перехватывает дыхание.       Это Либерти-авеню под темным ночным небом, залитая цветной подсветкой от уличных фонарей и окружающих зданий. Меня охватывает мгновенный приступ ностальгии, тоска, которую я всегда испытываю, когда нахожусь вдали от дома. Нет ничего подобного этому. И нет ничего — ничего — похожего на работу Джастина. Это совершенно потрясающе. О его творчестве можно многое сказать: что оно энергичное, эмоциональное, полное искры и сексуальной привлекательности, но это произведение… это сыро, но проникновенно и наполненное жизнью. Кажется, что я могу смотреть на него вечно, с его яркими полосами краски, размытыми силуэтами безликих пешеходов, спешащих мимо, звездами, мерцающими в ночном небе, и сверкающим потоком радужного света, льющемся над улицей. Это завораживает.       Я смотрю на Брайана и внезапно чувствую, что вторгаюсь во что-то очень личное. Выражение его лица не похоже ни на одно, которое я когда-либо видела. Он зеркало этой картины — грубое, искреннее, наполненное жизнью. Разрывающееся от любви. Его взгляд прикован к единственной части холста, прямо в центре — я следую за ним, перемещаясь сквозь слои безумных деталей, и вот они — Брайан и Джастин, стоящие под уличным фонарем, отбрасывающим на них золотой свет. Это две крошечные фигурки на заднем плане, но как только вы их находите, они приковывают взгляд.       — Есть еще письмо, — мягко вторгается Синтия, нерешительно входя. Она протягивает его мне, поскольку Брайан сосредоточен на картине, и как будто находится в трансе.       — Открой, — говорит Брайан, пожимая плечами, пытаясь казаться равнодушным, но с треском проваливается.       Я вскрываю конверт и вытаскиваю записку от Джастина, нацарапанную на листке, вырванном из блокнота, который был в канцелярских принадлежностях, купленных нами с Мел ему в качестве прощального подарка. Я настаивала, что он должен писать нам почаще, и поэтому он постоянно присылает письма с фотографиями, открытками и посылками, полными маленьких подарков для нас, Гаса, и Джи-Ар. Джастин обычно исписывает страницу до самых полей, иногда таким запутанным мелким почерком, что я испытываю искушение достать увеличительное стекло. Это же краткое, большими буквами, написанное посередине страницы.       «Брайан, я сказал, что никуда особенно не собирался. Ты изменил это. Люблю всегда, Джастин»       «Люблю» написано с нажимом, как будто он сильно давил ручкой на бумагу; «всегда» — даже сильнее. Я понимаю, что читать это вслух — еще большее вторжение, поэтому молча передаю записку Брайану. Он отрывает взгляд от картины, читает ее, перечитывает снова, сжимая в руках до побелевших костяшек.       Еще раз смотрю на картину, на любовь, кричащую с нее, смелую и яркую. И не могу представить, как тяжело им обоим быть так далеко друг от друга. Думаю о том, что Брайан собирался сказать, прежде чем вошла Синтия. «Я продолжаю думать, что должен…»       Попросить его вернуться домой? Уверена, что Брайану приходила в голову такая мысль, но он не поступил бы так с Джастином. Он не хотел бы, чтобы Джастин жертвовал тем, над чем работает в Нью-Йорке, никогда.       Покончить с этим? Нет, это невозможно. Даже если бы Брайан был настолько глуп, Джастин никогда бы не позволил ему выйти сухим из воды. Они слишком глубоко увязли.       Поехать к нему?       Поехать. Конечно. Мы с Брайаном вместе фантазировали о Нью-Йорке, о том, какой жизнью там можно было бы жить. У нас было много подобных разговоров: мечтательные размышления о том, какой могла бы быть наша жизнь в другом месте. Париж, Лондон, Вена и Стокгольм также попали в мой шорт-лист (после того, как Брайан заставил меня выбрать из тридцатки лучших пятерку наилучших). Он мимолетно рассказывал о Милане и Чикаго, но мы оба всегда возвращались в Нью-Йорк. Это был город наших фантазий, наша конечная цель. Теперь он вне досягаемости для меня, но, безусловно, в пределах досягаемости Брайана. Он покорил Питтсбург. Если останется здесь, застынет. Брайан может не верить в это сам, но он предназначен для большего и лучшего, чем то, что предлагается здесь. И теперь, когда Джастин в Нью-Йорке… ну, если это не идеальное совпадение случая и времени, я не знаю, что это. Но подозреваю, что Брайану нужен толчок. И я с радостью его подтолкну.       Касаюсь его руки, и он вздрагивает, как будто забыл, что я рядом.       — Езжай к нему, — и я понимаю, что это именно то, что он собирался сказать, потому что он смотрит на меня со смесью удивления и теплоты, как будто благодарен за то, как хорошо я его знаю. Я улыбаюсь ему и призываю: — Езжай к нему и будь с ним там. Вдвоем вы действительно могли бы чего-то добиться, Брайан.       — Это важный шаг, — с сомнением говорит он. — «Киннетик»…       — С ним все отлично. Ты так и сказал на прошлой неделе, когда позвонил и похвастался последней декадой, как самодовольный ублюдок, которым и являешься, — я сжимаю его руку. — Ты мог бы переехать и открыть филиал.       Он задумчиво хмурится, в глазах мерцают амбиции. И я решаю подлить масла в огонь.       — У тебя могло бы быть все… Нью-Йорк, о котором мы всегда мечтали, я знаю, что ты сможешь его покорить. И у Джастина могло быть все, что он когда-либо хотел — искусство, жизнь в Нью-Йорке и ты. Представь, что вы разделяете все это.       Мерцание в его глазах превращается в ревущее пламя. Вот он — Брайан Кинни, полный страсти, голода и решимости. Я ухмыляюсь и твердо повторяю:       — Езжай к нему.       Брайан смотрит на картину, затем на меня, и на его лице расплывается широкая улыбка. Он складывает письмо Джастина и прячет его во внутренний карман пиджака.       — Могу я пригласить тебя на ужин?       — С удовольствием.       — Отлично. Заеду в семь, — говорит он, вставая и протягивая мне руку, — а теперь, если ты меня извинишь, мне нужно работать.       — Работай, — говорю я, смеясь, когда он обхватывает мое лицо руками и дважды целует. Как картина Джастина кричит «Я люблю тебя», так и это. Он на мгновение прижимается своим лбом к моему, и я шепчу: — Я знаю, ты можешь это сделать.       Он улыбается и целует меня в последний раз, нежно благодаря. Я возвращаю ему улыбку и отхожу забрать свои вещи. Бросаю последний взгляд на картину, Брайан подходит к своему столу и нажимает кнопку внутренней связи на телефоне.       — Синтия, будь в моем кабинете через десять минут с Теодором. Скажи ему, чтобы он был готов. Нам нужно поработать.       Я покидаю «Киннетик», под голоса Брайана и Синтии, о чем-то яростно спорящих. Беспокойство, которое я испытывала за Брайана, сменилось прекрасным чувством уверенности. Уверена, что он может это сделать. Думаю о том, как счастлив будет Джастин, и не могу стереть улыбку с лица.       Чтобы убить время, я направляюсь в закусочную повидаться с Деб. Выхожу на Либерти-авеню и останавливаюсь осматриваясь вокруг. Здесь можно найти какое-то отдаленное чувство ностальгии, но при резком свете дня, в окружении незнакомцев, понимаю, что это больше не мой дом. Здесь нет Мел. Наши дети растут в другом месте. Джастин далеко и скоро Брайан последует за ним. Каким бы знакомым ни было это место, дом теперь где-то не здесь — для меня и Мел, и для Брайана с Джастином.       Я стою и смотрю на один из отдаленных уличных фонарей, похожий на тот, что на картине, освещающий две фигуры великолепным светом. Представляю, как они стояли там, а затем понимаю, что тот момент прошел. Меня так и подмывает оплакать это в своей сентиментальной манере, но я останавливаю себя. Тот момент, возможно, и прошел, но Джастин идеально увековечил его. У них есть будущее, и можно ожидать новые моменты, которые можно разделить на двоих, другие особые места, которые можно найти, целая совместная жизнь. В этом я абсолютно уверена.       Я глубоко вдыхаю и освобождаюсь от своих сентиментальных размышлений. Не переставая улыбаться, вхожу в толпу и становлюсь частью размытого пятна, где мы все мчимся по Либерти-авеню, направляясь куда пожелаем.