В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Когда Гас просит Джастина стать его отцом, Джастин ошеломлен, восхищен и напуган. Хотя все остальные, похоже, абсолютно уверены в его родительских способностях, Джастину трудно решить готов ли он и подходит ли для этой роли. Эта история о нескольких первых месяцах отцовства Джастина и его эволюционирующих отношениях с Гасом. Дафна Джастин получает очень важное письмо от Гаса, которое застает его врасплох. К счастью, Дафна приезжает в гости, и более чем счастлива предложить Джастину моральную поддержку.       Когда Джастин впервые объявил, что переезжает в Нью-Йорк, я пригрозила убить его голыми руками. И что бы он ни говорил, это была не слишком острая реакция. Мне казалось, что я вот-вот потеряю его.       — Джастин, ты мой лучший друг! Лучших друзей не должны разделять сотни миль. Это противоестественно.       Я надеялась, что жестокие угрозы удержат его, но — нет. Джастин уехал, бросив меня и всех остальных. Поначалу это был полный отстой. Питтсбург казался пустым без него. Редкие сообщения и электронные письма были дерьмовой заменой его реальной компании, особенно учитывая, насколько они были поверхностны. Первое письмо, что я получила, оказалось совершенным шаблоном: «Привет, Даф. Как там дела? Я весь день рисовал, а ночью обслуживал столики. Безумно скучаю по тебе. Проведаешь Брайана для меня? Очень тебя люблю».       Очень мило, немного утешительно, но даже близко не достаточно хорошо. Письма появлялись в совершенно разное время, и я читала, пытаясь найти в них хоть какой-то намек на моего лучшего друга. Но чтение сокращенных версий дня Джастина оказалось совсем не похоже на то, что слышишь лицом к лицу. И Питтсбург ощущался все более и более пустым.       Затем начались посылки, дополненные письмами. Правильными письмами! Письмами, которые охватывали страницы и страницы, и пестрили актуальной информацией о реальной жизни, и фотографиями.       Это было уже лучше. Даже великолепно. А посылки, удивительно, были наполнены набросками на салфетках странных посетителей бара, которых Джастин обслуживал из вечера в вечер. Что-то я должна была передать Дженнифер и Брайану, загоравшимся каждый раз, когда я приезжала к ним со вкусностями от Джастина. А еще были подарки для меня, безделушки и угощения, заботливо собранные по всему городу. И вот я обнаружила блестящую серебряную подкладку* — Джастин смог прислать мне Нью-Йорк.       Затем, внезапно, посылки прекратились. Они всегда приходили по пятницам, и я рассчитывала на эти пятницы. Но однажды пришла с работы, и меня уже ничего не ждало, кроме одного подозрительно легкого конверта. Внутри была открытка, подписанная рукой Джастина, с изображением Эмпайр-Стейт-Билдинг. И очень короткое сообщение крупным, хвастливым почерком: «Я выполнил свой первый заказ! Кое-кто заплатил настоящие деньги за мое искусство, представляешь? Приедешь в гости?» К обратной стороне открытки был прикреплен ваучер на полет. И вот я открыла для себя: блестящая серебряная подкладка — повод посетить Нью-Йорк.       С того момента я начала часто навещать его по выходным, и это было лучше, чем любой текст, электронная почта или посылка. Это было похоже на возвращение моего лучшего друга, даже если мы виделись только раз в месяц. Еще лучше приехать и найти Джастина таким… каким и был Джастин. Даже более полную и счастливую версию его самого.       Посещение Нью-Йорка стало моим любимым способом провести выходные, особенно после того, как туда переехал Брайан. Я думала, что Джастин стал более полной и счастливой версией, когда жил в Нью-Йорке один, но с Брайаном! Вау. Это было что-то другое.       Прошло уже больше двух лет с тех пор, и я могу с уверенностью сказать, что мои смертоносные порывы исчезли навсегда. Я все еще скучаю по нему, но мы оба стали лучше справляться с этой проблемой. Он чаще бывает в Питтсбурге, а я в Нью-Йорке — так часто, как только могу, и мы заполняем пробелы правильными телефонными звонками. Я отправляю ему посылки каждый второй понедельник, и он — каждую пятницу. Эта система прекрасно работает. Питтсбург больше не чувствуется пустым. А быть разделенными сотнями миль, в конце концов, не так уж и неестественно.       В ближайшие выходные грядет еще один визит. Я сажусь на послеобеденный рейс и прибываю в аэропорт Кеннеди ранним вечером, готовясь к тому, что Джастин раздавит меня в объятиях, как того требует традиция. Но неожиданно меня встречает Брайан, который ласково обнимает, но не душит.       — Джастин написал и сказал, что не сможет приехать вовремя, — взяв мои сумки, объясняет он. — Очевидно, дома произошло что-то важное.       — Я бы поймала такси, — извиняющимся тоном говорю я, — тебе не нужно было проделывать весь этот путь, чтобы забрать меня.       — И оставить ждать в очереди со всеми этими… простолюдинами? — Брайан морщит нос, глядя на толпу пассажиров, выстроившихся снаружи. Он касается моего подбородка и объявляет: — Ты слишком хороша для этого. И кстати, выглядишь изысканно.       — Заткнись, — смеюсь я.       И все же он флиртует со мной всю дорогу домой. Добравшись до квартиры, я ожидаю, что Джастин прилетит, чтобы встретить меня на улице, или, может быть, в коридоре, но его нигде не видно. Брайан впускает нас внутрь — в квартире мертвая тишина. Он хмурится и зовет Джастина, но ответа нет. Наконец мы находим его в гостиной. Джастин сидит на краю кофейного столика, прижимая пачку бумаг к груди, И выглядит как кататоник.       — Земля — Солнцу? Прибыла твоя бывшая любовница. — Брайан щелкает пальцами в воздухе прямо перед лицом Джастина.       Я бью Брайана своей сумочкой и жалуюсь Джастину:       — Он никогда не перестанет так меня называть?!       Брайан злобно ухмыляется, а Джастин ошеломленно смотрит на нас, но, кажется, что не видит. Самодовольное выражение на лице Брайана быстро исчезает.       — Что-то не так?       Джастин смотрит вниз на страницы, медленно отпускает удушающую хватку и протягивает их Брайану.       — Это ты сделал?       Брайан бросает на него взгляд и усмехается.       — Э-э, я знаю, что слово «семья» пишется не через два «м» или «и», или «е», в конце. Кроме того, я не писал карандашом последние три десятилетия.       — Это от Гаса, засранец, — хлопает его по руке Джастин.       Брайан листает разноцветные страницы, показывая их и мне.       — Дорогой Джастин, как дела? — начинает читать он. — Мама просила передать, что у нас все хорошо. Я с нетерпением жду встречи с вами на Рождество. В школе мы пишем рождественские списки желаний для Санты. Мое главное желание — чтобы ты был моим отцом. Мамы говорят, что ты член семьи, папин партнер и человек, которого он любит. Ты также мой лучший друг, за исключением Руби, и я бы хотел, чтобы ты тоже стал моим отцом. Было бы очень круто иметь двух мам и двух пап. Я очень люблю тебя и… Обещаю, что буду хорошим сыном. Ты дашь мне знать, если ответ будет утвердительным? Кроме того, будешь ли ты и дальше проводить День отца со мной? Я подарю тебе что-нибудь хорошее. Пожалуйста, поцелуй папу от меня и обними тоже. Люблю навеки. Гасси».       — Боже мой.       Это официально самая восхитительная вещь на свете и я почти готова разреветься. Брайан смотрит на меня и улыбается, затем молча протягивает носовой платок. Тихо благодарю его и вытираю глаза, борясь с желанием залиться слезами. Какое счастье, что Гас прислал письмо. Если бы он сделал это лично, я бы сейчас просто билась в истерике, наверняка, раздавив его насмерть своими объятиями. Брайан пролистывает оставшиеся страницы, передавая их мне одну за другой.       — Здесь шесть разных рисунков вас двоих и три полных страницы, исписанные спереди и сзади.       — Блестящими радужными мелками, — замечаю я, восхищаясь работой Гаса. И борюсь с комком, застрявшем в горле, — Джастин, ты помнишь, когда-то у меня был такой набор? Примерно в четвертом классе? Ты был одержим ими, — я толкаю Брайана локтем и добавляю: — Он никогда не признавался в этом, но я знаю, что он украл, по меньшей мере, шесть.       — Плохой мальчик, — выговаривает Брайан, лениво обводя пальцем буквы, нацарапанные на ярко-желтой странице, — мне придется тебя отшлепать.       Не дождавшись столь же похотливого ответа, мы оба обеспокоенно смотрим на Джастина.       — Ты в порядке? — мягко спрашивает Брайан.       Джастин сжимает руки в кулаки и прижимает их ко рту. Ой-ой. Он моргает и бормочет сквозь них:       — Это ты его подговорил?       — Нет, — довольно твердо говорит Брайан, — Линдс, Мел и я думали об этом, но планировали предоставить выбор Гасу. Если он спрашивает, то только потому, что сам этого хочет, а не потому, что кто-то из нас его «подговорил».       — Значит, он… Он хочет, чтобы я стал его отцом? — Брайан кивает. Джастин резко вздыхает и проводит рукой по волосам: — Ты хочешь, чтобы я стал его отцом?       — Больше всего на свете, — отвечает Брайан, и его взгляд невероятно нежен, — мой сын заслуживает самого лучшего — а это ты.       — Хорошо, — Джастин сглатывает и забирает у меня письмо. Он снова садится на край кофейного столика и смотрит на первую страницу, где Гас нарисовал их в зоопарке, включив некоторые творческие вольности в виде розового жирафа и радужного тигра. Я помню, Джастин рассказывал мне о том дне и называл его одним из лучших в своей жизни. Похоже, что Гас чувствует то же самое. Проводя кончиком пальца по извивающейся линии хвоста обезьяны, Джастин бормочет: — Хорошо, это хорошо.       Я вижу, что он с трудом справляется с эмоциями. Его голос продолжает дрожать, и он бледен как мел. Я нежно дотрагиваюсь до его плеча.       — Ты будешь отличным отцом.       — Будешь, — соглашается Брайан, пристально глядя на Джастина, — ты потрясающе с ним справляешься.       — Он хочет, чтобы я стал его отцом, — повторяет Джастин, глядя на Брайана, потом на меня. Его взгляд отскакивает назад и мечется между нами. — Я — отец.       — Так это значит «да»? — улыбается Брайан.       — Конечно, это «да»!       Они одновременно подрываются, бросаясь друг к другу в смертельном объятии. Джастин зарывается лицом в плечо Брайана и бормочет что-то неразборчивое.       — Я тоже тебя люблю, — улыбается Брайан.       Он подхватывает громко смеющегося Джастина и кружит. Мое сердце увеличивается примерно на три размера от их невозможной сладости. Наконец Брайан опускает Джастина на пол, и они радостно улыбаются друг другу. И тут Джастин резко переходит в серьезный режим и бросает взгляд на Брайана.       — Мой первый поступок как отца — это приказать тебе прекратить смеяться над правописанием собственного ребенка.       — Я вовсе не смеюсь, — невинно произносит Брайан, — просто наблюдаю.       — Засранец.       — Кажется, наш сын просил тебя поцеловать меня? Хватит тянуть время.       Интересно, заметил ли Брайан выражение лица Джастина при словах «наш сын»? Он загорается, его глаза блестят, переполненные эмоциями. Это только мгновение, прежде чем Джастин хватает Брайана и целует так, что я не забуду это зрелище никогда. Раньше я не видела Джастина таким счастливым. И вообще не видела никого настолько счастливыми. Я так увлекаюсь стремлением запечатлеть в памяти небывалое счастье Джастина, что едва успеваю заметить, что они разделились, а это значит, что я совсем не готова к тому, что Джастин набросится на меня и задушит в объятиях. Он действительно поднимает меня над полом.       — Я отец, Даф!       — Поздравляю!       — Может быть, тебе стоит позвонить сыну и сообщить ему об этом, — предлагает Брайан, — или хотя бы отпустить Дафну, пока ты не перекрыл ей кислород.       — Извини, — Джастин быстро отпускает меня, — я позвоню ему прямо сейчас. Скоро вернусь. ***       Конечно, он не вернулся. Джастин исчез на несколько часов, и это справедливо — не думаю, что существует быстрый способ сказать ребенку, что ты хочешь быть его отцом. Это очень важный разговор, несомненно. Когда он, наконец, заканчивает, я уже распаковала вещи, и мы с Брайаном поужинали, съели десерт и прилично выпили, иначе это не настоящий отпуск, как утверждает Брайан, продолжая наполнять мой бокал. И все еще бесстыдно флиртует, хотя я и не возражаю. Затем он устраивает мне экскурсию по квартире, которая сильно изменилась с тех пор, как они переехали. Тогда было довольно хорошо, хотя и немного скудно, но теперь она полностью меблирована и полна жизни. Брайан обращает мое внимание на все, что сделал в квартире Джастин, называя его не раз «Сьюзи домохозяйка» с равными долями насмешки и привязанности. Я толкаю его локтем.       — Признайся, именно поэтому ты его и выбрал.       — Конечно, — фыркает он, — в ту первую ночь, когда увидел его на Либерти-Авеню, все, о чем я мог думать, было: «Однажды из мальчика получится отличная домохозяйка».       — У вас здесь очень красиво.       Брайан благодарно улыбается.       — Ты должна пойти и сказать Солнышку, что я слышал, как он улизнул через парадную дверь — наверняка, курит во время грозы на улице.       Курить на улице — это правильно. Я нахожу Джастина, сидящего на крыльце, почти скрываясь за облаком дыма. Сначала он меня не замечает, просто смотрит в пространство. Я тихо окликаю его, и он слегка улыбается.       — Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?       — Конечно, нет. Господи, Даф, прости меня, — он делает длинную затяжку, а затем выдыхает огромный клуб дыма. Я вдыхаю его, скучая с тех пор, как бросила курить несколько лет назад, — у меня все было распланировано на сегодняшний вечер, а я тебя бросил.       — Не надо так драматизировать. У нас впереди все выходные, — я забираю у него сигарету и многозначительно тушу, — по крайней мере, мы должны это сделать, если только ты не умрешь от рака легких первым.       — Ну и кто теперь драматизирует? — Джастин смеется и протягивая мне пачку сигарет. — Хочешь их конфисковать?       Я аккуратно засовываю их в свой карман.       — Тебе не следует больше курить. Тем более, если собираешься быть отцом.       — Брайан курит, — ворчит он.       — Злом зла не исправишь, — я толкаю его локтем в бок, — так ты в порядке?       — Не знаю, — он придвигается ко мне поближе и берет за руку, — я просидел с этим письмом два часа еще до того, как вы появились. Рад, что вы не видели, как я понял, что там написано, я разрыдался и проплакал около часа.       — От радости?       — От радости, — подтверждает он, сердечно кивая, — но очень сильно. Это было так ошеломляюще.       — А как ты себя чувствуешь сейчас?       — У меня кружится голова, — неуверенно смеется он, — приятное головокружение, наверное. Не знаю. Я хочу этого больше всего на свете, но это так…       — Грандиозно?       — Более чем грандиозно!       Бедный Джастин. Он выглядит абсолютно испуганным. Я придвигаюсь ближе и тихо обещаю:       — Все будет хорошо. Ты будешь замечательным отцом.       — Ты действительно так думаешь?       — Брайан говорит, что ты уже такой. Он рассказал, как хорошо ты ладишь с Гасом. А Мел и Линдс, что ты просто потрясающий.       Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает, стараясь успокоиться.       — Я просто охуенно напуган.       — Держу пари, что каждый родитель боится.       — Да, наверное, — Джастин вздыхает и смотрит на мой карман, явно желая еще одну сигарету.       Я серьезно качаю головой, глядя на него.       — Больше никакого курения. Я сейчас же все это выброшу.       Он морщится, но все равно прижимается ко мне и кладет голову на плечо. Целую его в лоб, а он улыбается.       — Ты будешь тетей Дафной.       — Серьезно?       — Черт возьми, да. Гас заслуживает такую тетушку, как ты, — Джастин сжимает мою руку, — и мне понадобится вся помощь, которую смогу получить.       — Ты будешь невероятным, — утверждаю я, имея в виду именно это, — Гасу очень повезло, что ты есть в его жизни. Ты просто чудо.       — Спасибо, — он поднимает голову и смотрит на меня мягким и немного грустным взглядом, — я так сильно скучал по тебе, Даф.       — Я тоже скучала по тебе.       Ладно, быть так далеко друг от друга все еще довольно неестественно. Если бы мы зациклились на этом моменте, то оба залились бы слезами. Но вместо того, чтобы поддаться ненужной ностальгии, Джастин вскакивает на ноги и помогает мне встать.       — Довольно об этом. На сегодняшний вечер у меня не было запланировано все это потрясающее дерьмо. Но мы же не собираемся сидеть и переживать всю ночь. Пойдем отсюда!       — Хорошо, — радостно соглашаюсь я, — пойдем. Брайан Брайан делает все возможное, чтобы убедить Джастина, что он подходит для этой роли.       В какой-то невозможный предрассветный час Джастин и Дафна возвращаются домой. Я просыпаюсь от их звуков и шепота в коридоре, и серьезность разговора не дает мне снова заснуть. По большей части неразборчиво, пока Дафна шепотом не кричит: «Прекрати! Ты будешь замечательным».       Он шепчет что-то в ответ, и, насколько я могу судить, звучит не очень уверенно. Возможность вернуться ко сну отступает все дальше и дальше. Она полностью исчезает, когда Джастин входит в спальню, весь пропитанный запахом дыма и спиртного. Приближается тихо, думая, что я сплю, потому что у меня еще нет сил открыть глаза. Кровать пружинит под его весом, матрас прогибается и сдвигается, когда он бочком приваливается ко мне.       — Брайан?       — Что?       — Ты не спишь?       — Уже нет, — я собираю достаточно энергии, чтобы открыть один глаз. Джастин извиняющимся тоном улыбается и выскальзывает из куртки, — повеселился?       — Да, — говорит он, садясь рядом, скрестив ноги, и гладит меня по руке, — мы ходили в бар, который тебе нравится, а потом пошли танцевать. Это было здорово.       — Отлично, — эхом отзываюсь я. Джастин водит пальцами от локтя до запястья длинными, ленивыми движениями и смотрит на меня застенчиво. Я чувствую, что он хочет что-то сказать, но либо не находит слов, либо сомневается. Я перекатываюсь на бок и некоторое время изучаю его.       — Ты в порядке?       Его губы кривятся в едва заметной улыбке, и он качает головой — это не «нет», это просто полное неверие.       — Я отец, — говорит он, тихо смеясь, — я отец.       — Только если ты сам этого хочешь, — я толкаю его коленом, — ничего страшного, если не хочешь.       — Конечно, хочу, — настаивает он. Его рука перемещается, и он ласкает мое бедро, наблюдая блаженным взглядом, — это просто застало меня врасплох, вот и все. Когда вы все начали думать насчет этого?       — Я — когда мы переехали сюда.       Его пальцы все еще на моем бедре.       — Тогда, когда ты сказал мне, что больше не хочешь иметь детей?       Я киваю. Джастин слегка хмурится.       — Но ты никогда не упоминал об этом. А мы часто разговаривали о том, какими будут наши отношения…       — Я хотел оставить решение за Гасом. В конце концов, это его выбор.       — Вы думали, он может сказать «нет»?       — Не совсем. Мы думали, что он скажет «да», но Гас мой сын, и в нем течет кровь Кинни. Так что, он обязан быть немного непредсказуемым время от времени.       Джастин смеется и придвигается ближе, его пальцы возобновляют свои нежные ласки по моему телу.       — И ты, и Линдс, и Мел… вы действительно уверены?       — А почему нет?       — Я не знаю, — бормочет он, отводя взгляд.       Чувствую, что знает, но не собираюсь давить на него. Он кажется довольно хрупким, и достаточно справедливым. Я сам был в катастрофическом беспорядке неопределенности с того самого момента, как Линдси попросила меня стать отцом ее ребенка. До сих пор есть много моментов, где я пытаюсь найти твердую почву под ногами. Думаю, Джастин сейчас может чувствовать себя так, как будто он в свободном падении. Не удивлюсь, если это продлится долго. И все же не хочу, чтобы он разбился. Беру его за руку и тяну вниз, чтобы уложить рядом с собой, закинув ногу на него. Его губы мимолетно улыбаются, вспыхивая теплым светом в темной комнате.       — Ты же знаешь, как он важен для нас, — говорю я, проводя пальцами по его волосам, — ты серьезно думаешь, мы бы так легко приняли решение? Мы думали об этом. Долго обсуждали. Но всегда знали, что ты подходишь для этой роли. Я имею в виду, что после той поездки мы были бы безумцами, если бы не проголосовали за тебя.       — Значит, Диснейленд был испытанием? — похоже, ему обидно.       — Нет, Диснейленд был праздником. Ты просто поразил нас всех своими родительскими способностями, вот и все, — я строю гримасу, — а еще это был ебаный кошмар, от которого я так и не оправился…       — Тебе понравилось, — говорит Джастин, улыбаясь с огромным самодовольством, — я знаю, что тебе понравилось.       — Ты должен убедить себя в этом, чтобы иметь возможность спать по ночам… — он бьет меня по руке. Я придвигаюсь к нему поближе и напоминаю: — Гас любит тебя. Мел и Линдс любят тебя. Я… ты нравишься мне достаточно сильно.       — Я тебе достаточно нравлюсь? — смеется он.       — Я имею в виду, что с тобой все в порядке. Когда мы провели официальное голосование, я оценил тебя в четыре балла из десяти.       — Четыре?! Четыре из-за того, что ты такая сволочь.       — Может быть, четыре с половиной, — я хватаю его за бедра и крепче прижимаю к себе, — сними рубашку, и мы поднимем до пяти.       — Иди на хуй, — говорит он, ухмыляясь, и тихо спрашивает: — А как ты думаешь, Гас будет оценивать меня?       — По-моему, он еще не понимает дробей.       Он снова бьет меня кулаком.       — Кроме шуток?       — Думаю, он дал бы тебе десять из десяти и кучу золотых звездочек. Ты же видел письмо. Три полных страницы текста спереди и сзади. Он назвал тебя своим лучшим другом, черт возьми.       — Но «лучший друг» — это не то же самое, что «папа», — задумчиво произносит он, покусывая нижнюю губу.       — Иногда так даже лучше. Кто для тебя более значим — твой ублюдочный отец или Дафна?       — Дафна, — говорит он с обожанием, — но не знаю, смогла бы она меня вырастить.       — Я бы доверился ей больше, чем такому куску дерьма, как твой папаша, — на мгновение я замолкаю, — и никогда не был бы так жесток, чтобы свалить на Дафну такую сложную задачу. Твоя бедная матушка рассказала мне через какие страдания ты заставил ее пройти, маленький пизденыш.       — Пожалуйста, перестань сплетничать с моей матерью, — стонет он, — вы просто невыносимы. Погоди, так это значит она будет бабушкой Гаса?       — Возможно, ей придется бороться за эту роль с моей матерью и матерью Линдси. Видит Бог, они всегда так вкладывались в жизнь Гаса, — с горечью протягиваю я, одна мысль об этих двоих оставляет в моей душе дурной привкус. Джастин прижимается успокаивающим поцелуем к моему виску. — Как я уже говорил, Гас заслуживает лучшего, — шепчу я, — не думаю, что он мог бы найти что-то лучше, чем ты и твоя мать.       Джастин слегка краснеет и улыбается про себя, но я все еще не уверен, что он убежден. Справедливости ради, это может занять некоторое время. Если я что-то и могу сделать, то это может продлиться очень долго. Но он всегда такой, он так безжалостно поддерживал меня и мои родительские права, что я не собираюсь сдаваться. Неважно сколько времени это займет — недели, месяцы или годы — я буду убеждать его до тех пор, пока он не поверит. И конечно, верну всю поддержку, которую он так великодушно предложил мне.       — Вот, посмотри на это, — я переворачиваюсь на другой бок и тянусь к тумбочке, где у меня лежит праздничный альбом Гаса. Сев, я притягиваю Джастина поближе к себе и пролистываю его, — ты стоишь впереди и в центре каждого рисунка. Малыш тебя обожает.       — Это целая куча желтых карандашей, — замечает он, улыбаясь.       — Гас пытается сказать, чтобы ты снова отрастил волосы. Он должен знать, что мне нравится то, за что можно ухватиться.       — Фу, — восклицает Джастин, — не втягивай бедного ребенка в свои извращенные фантазии, — он переворачивает страницу и лукаво говорит: — Кроме того, тебе не просто нравится за них хвататься, тебе нравится играть с ним, гладить…       — Это можно сказать о многих вещах, — я глажу его член через джинсы.       Джастин смеется и отодвигается, убирая мою руку.       — Я немного устал, — с оттенком вины произносит он.       — Иди сюда, — настаиваю я, и он ложится, аккуратно устраиваясь в моих объятиях. Я натягиваю на нас одеяло и прижимаюсь грудью к его спине. Джастин вздыхает и гладит мои руки, обнимающие его.       — Брайан?       — Что?       Он долго молчит и не двигается. Я втягиваю его глубже в объятия, и он удовлетворенно вздыхает, целуя внутреннюю сторону моего запястья. Затем так тихо, что я почти не слышу, шепчет:       — Спасибо. Дженнифер Прошел месяц, и все договорились встретиться в Питтсбурге. Семья воссоединяется, Дженнифер привыкает видеть в Джастине отца для Гаса.       По словам Брайана, все началось со спальни Гаса. Мы сидим и смотрим, как играют Джастин и Гас, строя небоскреб из «Лего», Брайан рассказывает мне о том, как это началось. Он с любовью смотрит на Гаса, как тот берет в руки разноцветные кирпичи и внимательно их осматривает, осторожно переворачивает в своих крошечных ручках, соединяя детальки. Его глаза широко раскрыты и полны любопытства. Это напоминает мне Джастина, когда тот был маленьким, и о времени, проведенном вместе.       Я часами наблюдала как он играет; как его руки, тогда такие же крошечные, роются в песочнице в поисках сокровища, как они цепляются за цепи на качелях, когда он взлетает вверх, смеясь, или как держит карандаши и с пылом берется за чистые страницы. Это был мой ребенок. Конечно, он все еще им остается и всегда будет таким, как бы сильно не протестовал, — но теперь… Он вырос и обзавелся собственным ребенком.       Когда мы с Брайаном смотрим, как они играют вместе, я не сомневаюсь, что Гас и есть сын Джастина. Это ясно, как божий день. Они идеально подходят друг другу, как парные кусочки головоломки. В это трудно поверить, но став отцом и сыном всего месяц назад, но уже так похожи. Это не значит, что новость не застала меня врасплох. Так оно и было. Я все еще не могу прийти в себя, и в значительной степени потому, что Джастин и Брайан совершенно неспособны доставлять новости обычным способом. Они появились в Питтсбурге две недели назад и объявили, что хотят мне что-то сказать. Этот очень серьезный разговор начался с того, что Джастин сообщил, что «у нас не будет собственных детей» (в этот момент мое сердце остановилось) и постепенно перешел к «Гас попросил меня… быть его отцом» (в этот момент я почувствовала себя так, словно получила сильный удар). А когда закончила упрекать их за то, что они такие умники, Брайан спросил, не хочу ли я стать Гасу бабушкой. Что ж, это с лихвой компенсировало чудовищную доставку столь важных известий.       Три дня назад Гас прилетел в Питтсбург с Мел, Линдси и Джи-Ар, и после обнимашек с Брайаном в аэропорту и задушив в объятиях Джастина, он бросился ко мне и сказал:       — Привет, бабушка Джен.       Бабушка Джен. Так просто. Линдси говорит, что я ему нужна, что его другие бабушка и дедушка не являются частью семьи, по той или иной причине. Так что мы с Деб держим оборону. Бабушка Деб и бабушка Джен. Конечно же, я испытала несколько минут сомнения в том, действительно ли Гас хочет, чтобы я была его бабушкой. Возможно, я была представлена как часть пакета услуг, когда он выбрал Джастина отцом.       Но за последние несколько дней я поняла, что этот маленький мальчик, полон любви. Гас принял Джастина как своего отца со всем, что у него есть, и он в равной степени в восторге от меня, и от тетушек Молли и Дафны. Мои сомнения исчезли, зачарованные Гасом, который прижимается ко мне во время ужина, держит за руку по дороге в парк и предлагает помощь во всем с широкой, нетерпеливой улыбкой на лице.       Совместные дни проходят как в тумане, так же, как и с Джастином и Молли в том же возрасте. Они всегда были полны энергии, и Гас такой же. Джастин, Брайан, Дафна, и Гас, все они остаются со мной и Молли — это не просто размытое пятно, это нечто гораздо более неистовое. К счастью, Майкл и Бен настояли на том, чтобы Мел, Линдси и Джи-Ар остались с ними.       Но постоянные посетители и бесконечные мероприятия никуда не девались. Быть может, мне придется рассмотреть возможность установки вращающейся входной двери, чтобы вместить это безумие; я не удивлюсь, если, с такой скоростью, существующая дверь слетит с петель. Сегодня, к счастью, немного тише. Пока что здесь только Джастин, Брайан, Гас и я.       Джастин и Гас играют несколько часов подряд, строя город, который раскинулся высоко и широко, протянувшись через всю гостиную в холл. Мы с Брайаном решили не участвовать в этой пьесе и просто посмотреть. Время от времени Гас окликает нас взглянуть на их последнее творение, но по большей части наше внимание сосредоточено на строителях, а не на зданиях. Они оба погружены в свою конструкцию, что дало мне возможность спросить Брайана, когда все началось. Как давно он начал думать о Джастине как об отце для Гаса? Спокойно, пристально глядя на своего сына, он признается, что все началось со спальни Гаса.       Начав искать квартиру в Нью-Йорке, Брайан настоял на том, что должна быть детская для Гаса, Джастин согласился. Это стало решающим фактором в поисках жилья. Ухмыляясь, Брайан сравнивает Джастина со Златовлаской, передразнивая: «Эта слишком маленькая, в этой недостаточно света!» Критерии качества для спальни Гаса были обширными и очень специфическими.       — Кажется, у него было свое вИдение, — говорит Брайан, и его улыбка смягчается, — и он отказался от него отступать.       Найдя нужную квартиру, отцовские инстинкты Джастина проявились в полной мере, вместе с его перфекционизмом. Все должно было быть идеально: «Все», — подчеркивает Брайан. От пола до потолка, от северной стены до южной. Целых три недели было потрачено на исследования и поиск лучших кроватей для детей. Еще две рыскали по городу в поисках украшений и обстановки. И наконец, в то время как все многочисленные покупки Джастина ждали своего часа, занимая другие комнаты, целый месяц был потрачен на покраску комнаты.       — Месяц на покраску? — недоуменно спрашиваю я. Комната Гаса не намного больше детской комнаты Джастина, и нам с Крейгом не пришлось тратить на это целый месяц.       — Месяц на покраску, — подтверждает Брайан, улыбаясь про себя, — я начал забывать, какого цвета у него волосы — когда я его видел, он всегда был покрыт краской.       К концу месяца комната преобразилась. Каждый дюйм был перекрашен в новый цвет с кропотливым вниманием к деталям. В результате получился рай из бирюзовых стен с безупречно белой отделкой, и с потолком, украшенным фреской звездного неба. Затем пошла мебель, тщательно подобранная, игрушки и книги, за которыми они ходили по магазинам. К тому времени, когда все было организовано, это стало утопией. Признавшись с гордостью, Брайан замолкает, наблюдая, как Джастин вручает Гасу пригоршню красных кирпичей, и они пересчитывают их в унисон.       — Первая моя мысль была: у каждого ребенка должна быть такая комната. И тут до меня дошло, что каждый ребенок заслуживает родителя подобного ему. Он вложил все свое сердце и душу в эту комнату, чтобы сделать ее идеальной для моего ребенка. Он забросил работу в студии, каждое утро вставал спозаранку… для него это было всем. — Гас визжит и хихикает, когда часть башни падает ему на колени. Джастин нежно притягивает Гаса к себе, прижимаясь грудью к его спине, и направляет детские ручки, помогая восстановить башню. Он утыкается подбородком в плечо Гаса, тихо что-то ему объясняя. Гас кивает и улыбается, и они перестраивают башню в совершенстве. — У меня никогда не было ничего подобного с моим отцом, — бормочет Брайан, и в слове «отец» сквозит презрение.       — И у Джастина никогда не было ничего подобного, — говорю я, пытаясь вспомнить хотя бы одно мгновение, где Крейг был бы наполовину таким же любящим, как сейчас Джастин. Я беру Брайана за руку, — но тем не менее вы оба это поняли.       Он заставляет себя улыбнуться и пожимает плечами.       — Мне кажется, что нет.       — На самом деле ты никогда этого не поймешь. Я знаю, что у меня получилось лучше с Молли, но с Джастином… — смеясь признаюсь я. — Я растила его с завязанными глазами. Понятия не имела, что с ним делать.       — Ты замечательная мать, — говорит Брайан с безмерной искренностью.       Я сжимаю его руку.       — А ты замечательный отец.       И это правда — Гас смотрит на Брайана так, будто это он повесил Луну. Каждое утро за завтраком он сидит у Брайана на коленях, и обнимает так, что кости трещат, а в аэропорту на днях я слышала, как Гас, разрывая барабанные перепонки, кричал: «Папа!!!», когда мчался к нам. А еще то, как Брайан смотрит на Гаса, — это не поддается никакому описанию. Там слишком много любви, чтобы выразить словами.       — Спасибо, — тихо отвечает он.       Мы снова молча наблюдаем за Джастином и Гасом. Их небоскреб растет не по дням, а по часам, он почти такой же высокий, как Джастин, который подхватывает Гаса на руки и помогает ему положить последний кирпич на самый верх. Деталь встает на место, и Гас улыбается, сияя от гордости. Джастин крепко сжимает его и нахваливая качает.       — Ты молодец, Гасси.       — Спасибо, Джас, — смеется Гас, — мы можем построить еще один?       Улыбка Джастина освещает комнату; она почти так же ослепительно ярка, как гордость, которую я чувствую.       — Конечно, можем. Брайан Ожидая прибытия Джастина в Торонто, Брайан и Линдси помогают Гасу с домашним заданием.       «Трафик — дрянь. Буду позже, чем ожидал. Поцелуй от меня Гаса. Люблю тебя — Д».       Я говорил Джастину, что это охуенно глупая идея — ехать в Торонто на машине. Повторял несколько раз. Он не слушал, зациклившись на этой идее, и отказался обсуждать варианты. Это уже третье сообщение, которое я получил сегодня с жалобами на пробки — было дерьмово, когда он выезжал из Нью-Йорка, и становилось еще хуже на всем протяжении Пенсильвании, а сейчас… Я не знаю, где он сейчас, но, по-видимому, там тоже дерьмово. Это именно то, что я предсказывал. Хотелось бы, чтобы он уже приехал, чтобы я мог злорадствовать и утверждать, что был невъебенно прав.       Джастин мог бы прилететь, как я (как и любой цивилизованный человек, кстати), но он настоял на своем, чтобы перевезти картины в галерею Линдс. Я попытался напомнить ему, что есть такая вещь, как FedEx**, но он почти так же яростно защищает свои картины, как и Гаса, и был потрясен и в ужасе от того, что я посмел предложить выпустить их из поля зрения или передать в руки кому-то другому. Последний раз я видел его в среду утром, перед самым отъездом в аэропорт, когда попытался еще раз убедить отправить эти чертовы штуки службой доставки и полететь самолетом. В итоге меня заставили выслушать лекцию о том, насколько хрупки полотна, и что их транспортировка требует тонкости, которой среднестатистический работник FedEx вряд ли обладает.       — И, кроме того, — сказал мне Джастин, — если я приеду в пятницу, мы сможем поехать домой уже в субботу. Ты не думаешь, что Гасу это понравится?       Ладно, да, я думаю, что так и будет. Восемь-десять часов в машине с маленьким ребенком — это не совсем то, что я себе представляю, как хорошо проведенное время, но учитывая, что маленький ребенок — это Гас, и мы забираем его в Нью-Йорк на целых две недели, это звучит действительно здорово.       Джастин намечает маршрут путешествия, планируя по пути остановки и осмотры достопримечательностей. И, честно говоря, я бы с удовольствием провел в машине с Гасом и восемьдесят, и сто часов, просто чтобы провести с ним больше времени. Прошел почти месяц с тех пор, как я последний раз был в Торонто, меня тошнит от чувства вины и тоски каждый раз, когда мы расстаемся. И знаю, Джастин чувствует то же самое. Хотя я с большим нетерпением жду повода позлорадствовать, сочувствую тому, что он сидит в пробке, хотя хотел бы быть здесь, с нами.       К счастью, он не многое упускает. Линдс и я зашли в тупик с Гасом, который отказывается заканчивать домашнее задание. Он зациклен на обещании покататься на коньках и, кажется, думает, что сможет убедить нас забить на последнее задание и перейти прямо к веселой части вечера. Несмотря на все наши усилия, Гас не сдается: уроки закончились, катание на коньках началось.       — Папочка, а мы не можем пойти прямо сейчас? — Гас выжидательно смотрит на меня, как будто я в этой ситуации авторитет, который чудесным образом дарует ему прощение. Он слегка хлопает ресницами, мило улыбаясь мне. Не буду лгать — на мгновение меня охватывает искушение сдаться. Парень чертовски убедителен. Но если я это сделаю, заработаю пинок под зад от Линдс и, конечно, несколько от Мел, когда она вернется домой с работы.       — Гас, ты же знаешь правила. Никакого катания на коньках, ничего, пока ты не сделаешь уроки, — Линдс смотрит на него очень серьезным взглядом, — таков был уговор. Ты поедешь в Нью-Йорк, если сначала сделаешь все домашние задания.       Это было встречено надутыми губами и топаньем ног под столом, потому что, по словам Гаса, нет бОльшего страдания на Земле, чем быть вынужденным делать домашнее задание. Он откидывает голову назад и ноет:       — Я просто хочу покататься на коньках с папочкой. Я так редко вижу папочку.       Это «редко» бьет ударом в живот. Линдс обнимает меня сзади за плечи.       — Гас, ты часто видишься с папой. Он здесь почти всю неделю. А впереди целых две недели в Нью-Йорке. И мы все сможем покататься на коньках, как только ты закончишь домашнюю работу.       Он умоляюще смотрит на меня, но я пододвигаю к нему тетрадь.       — Сейчас домашнее задание. Катание на коньках позже.       Это, кажется, ужасает Гаса. Внутренне я удивляюсь, насколько ответственно себя чувствую. Линдс тихонько смеется и шепчет мне на ухо:       — Ты уже совсем взрослый, Питер.       Я отталкиваю ее локтем и хмуро смотрю на ухмылку. Гас стонет и кладет голову на тетрадь.       — Я не знаю, о ком писать.       Я беру одну из многочисленных книг, разложенных Линдси, и пролистываю ее, наклоняя так, чтобы Гас мог видеть глянцевые изображения знаменитостей и спортивных звезд. Он морщит нос, глядя на них. Я его не виню, лично для меня, они все скучные до охуения. Но ему все же нужно сделать гребаное домашнее задание.       — Скажи, сынок, кем ты восхищаешься?       — Не знаю, — дуется он.       Линдс ставит передо мной чашку кофе и держит перед Гасом какао и тарелку с печеньем.       — Выбери кого-нибудь, — твердо говорит она, — и получишь печенье.       — Я не могу, — стонет он.       — Тогда никакого печенья, какао или катания на коньках, — пожимает плечами Линдс.       Гас поражен этим. Линдс откусывает кусочек печенья, и у него от возмущения отвисает челюсть. Я чувствую… истерика неизбежна.       — Давай попробуем вот так, — предлагаю я, успокаивающе кладя руку ему на плечо, — очисти мозг, закрой глаза, — Гас крепко зажмуривается, — не думай, просто ответь: на кого ты равняешься?       Почти мгновенно он открывает глаза и восклицает:       — Джастин. Я хочу написать о Джастине!       Мое сердце вырастает примерно на шесть размеров. Обожающий взгляд Линдс прожигает меня. Не обращая на нее внимания, я наклоняюсь и целую его в щеку.       — По-моему, это отличная идея, малыш.       — Это прекрасная идея, дорогой, — соглашается Линдс, и ставит какао с печеньем перед ним, что доставляет огромное удовольствие. Гас практически заглатывает какао и начинает жевать печенье. Быстро расправляясь с ним, он перелистывает тетрадь на следующую чистую страницу и нажимает на карандаш, озвучивая:       — Джастин. Д-Ж-А-С-Т-И-Н. Джастин.       Я похлопываю его по руке.       — Отлично.       Он игнорирует меня, сосредоточившись на выписывании букв. Линдс и я переглядываемся. Такими темпами мы сможем покататься на коньках в следующем году. Она садится и берет карандаш Гаса.       — Дорогой, почему бы тебе не позволить мне написать черновик? Вы с папой рассказывайте, а я все запишу, а ты потом сделаешь красивую копию.       Гас хватает карандаш и сует его вместе с тетрадью мне, и объявляет:       — Я хочу, чтобы это сделал папа.       — Гас… — предупреждает Линдси.       — Пожалуйста, — устало говорит он, — пожалуйста, попочка, ты напишешь?       Я тереблю его волосы, заставляя торчать во все стороны.       — Конечно.       Он выглядит очень довольным таким раскладом и подпирает подбородок рукой, наблюдая за мной с величайшей интригой. Сдерживая смех, Линдси напоминает:       — Гас, милый, ты должен сказать папе, что писать. Это твое задание.       — У папы, наверняка, много хороших идей, — говорит Гас, обаятельно улыбаясь мне.       — Но вопрос не в том, что папа думает о Джастине, — говорит Линдси, поднимая брови на меня с намеком, — не думаю, что миссис Харрис захочет об этом читать.       — Может и захочет, — ухмыляюсь я.       Линдс улыбаясь, слегка качает головой.       — Дорогой, почему бы тебе еще раз не проверить, что это за задание?       Гас достает листок и читает вслух:       — Напиши рассказ о человеке, которым восхищаешься. Расскажи кто это такой и почему ты им восхищаешься. Не забудь попрактиковаться в прописных буквах, запятых и добавить прилагательные.       Он беспомощно смотрит на Линдси.       — Описывающие слова, милый. Ты же знаешь описание слов. Любимый, маскарадный, жуткий, хорошенький. Они были в списке орфографии на этой неделе, — объясняет мне Линдси, — Гас все правильно понял.       — Хороший мальчик, — говорю я, улыбаясь ему.       Он лучезарно улыбается в ответ.       — Мне нравится правописание, папа, — говорит он, — папочка. П-А-П-О-Ч-К-А, папочка лучший. Л-У-Ч-Ш-И-Й. — Мое сердце растет все больше и начинает вращаться в груди. Ерзая на своем стуле, Гас продолжает: — Мама очень красивая. М-А-М-А О-Ч-Е-Н-Ь К-Р-А-С-И-В-А-Я.       — Спасибо, детка, — говорит Линдс, слегка краснея, — Но давай лучше напишем о Джастине, хорошо?       — Хорошо. Х-О-Р-О-Ш-О, — кивает Гас.       Линдси старательно удерживает его в рамках задания.       — Давай начнем с того, кто такой Джастин.       — Джастин это… — Гас смотрит на меня так, словно я должен закончить фразу за него. Я демонстративно держу карандаш на странице. Он вздыхает, как будто пережил какую-то великую несправедливость, и заканчивает: — Мой новый папа. — Я это записываю. Гас продолжает: — Он… Раньше он был только партнером моего папы, но потом я решил, что хотел бы, чтобы он тоже стал моим отцом. Поэтому я спросил, и Джастин согласился, — он делает паузу и начинает грызть ноготь большого пальца. Линдси кладет этому конец, беря его за руку. Гас читает то, что я уже написал, и добавляет: — Теперь у меня два папы и две мамы. Они все такие… удивительные. Папа, запиши «потрясающие», — Линдс улыбается мне и целует руку Гаса. Гас смотрит как я записываю его слова и поджимает губы, задумавшись, — Джастин был рядом, когда я только родился. Он даже выбрал мне имя. Мне нравится имя, которое он мне выбрал.       — Ты совсем не похож на Абрахама, — говорю я, тыча его в нос. Он хихикает, — как бы мы тебя звали? Маленький Абр?       — Маленький Хам, — хихикает Гас.       Линдс щиплет его за щеку.       — Ладно, маленький Хам, расскажи нам о Джастине. Ты рассказал кто он… А что еще?       Надутые губы возвращаются на лицо Гаса.       — Я не знаю, что еще.       — Ну, я думаю, нам нужно еще несколько прилагательных, — вставил я.       Линдс приподнимает брови, ясно как божий день, что она удивлена, как эти слова только что сорвались с моих губ.       Гас прикусывает губу и обдумывает услышанное.       — Джастин… блондин. И тощий.       Пытаясь подавить взрыв смеха, Линдс спрашивает:       — Это то, чем ты восхищаешься в нем?       — Именно этим я и восхищаюсь в нем, — я ухмыляюсь ей, — среди других качеств.       Она снова молча качает головой.       — Нет, — мрачно отвечает Гас, — даже не знаю. Много чего есть, — он стонет и опускает голову на стол, — я был бы восхищен, если бы Джастин покатал меня на коньках прямо сейчас.       — Джастин хотел бы, чтобы ты сделал домашнее задание, — говорю я, привлекая еще один восхищенный взгляд Линдс.       Гас театрально хнычет. Я смотрю на Линдс, и она поднимает руку, как бы говоря: «Оставь его в покое». Я беру печенье, и мы ждем, пока Гас соберется с мыслями. Через некоторое время, он застывает в вертикальном положении и объявляет:       — Я понял. Кажется, я знаю, что хочу сказать, — он тычет пальцем в страницу и приказывает: — Папа, пиши. ***       К тому времени, когда Джастин наконец-то появляется в поле зрения, Гас заканчивает переписывать рассказ, успевает нарисовать две сопровождающие иллюстрации, мы проводим несколько часов на катке, и после очень плотного ужина, Мел и Линдс укладывают его в постель. Он не в восторге от того, что придется лечь спать, не повидавшись с Джастином, но, в конце концов, принимает трагическую судьбу после обещания, что утром увидит Джастина первым делом.       Я слышу, как машина въезжает на подъездную дорожку и иду встречать Джастина на крыльце с тетрадкой Гаса в руках. Джастин выходит из машины совершенно разбитым.       — Чья это была гениальная идея — ехать сюда на машине? — сонно улыбается он.       — Твоя, если я правильно помню, Солнышко, — я прочищаю горло и передразниваю высоким голосом: — «Я привезу картины, а потом мы поедем домой! Это будет так весело!»       — Это твое представление обо мне? — он запрыгивает на меня и прижимает к любимому дивану Мел и Линдс, стоящему на крыльце. — У меня совсем другой голос! Я так не говорю!       — Я так не говорю, — эхом отзываюсь я, смеясь, пока он не заставляет меня замолчать поцелуем.       — Я скучал по тебе, засранец, — бормочет Джастин, прижимаясь своим лбом к моему, — как Гас?       — Ужасно волнуется по поводу следующих двух недель. Это все, о чем он говорил за столом.       — Прости, что пропустил ужин, — его губы несчастно кривятся, — движение было заблокировано на всем пути из города, а пересечение границы — сущий кошмар. Надеюсь, будет лучше, когда мы поедем с Гасом обратно. Это долгая поездка для него.       — Все будет хорошо, — говорю я, прекрасно зная, что Джастин предусмотрел для Гаса все возможные нужды. Я могу видеть даже отсюда, что автомобиль заполнен не только картинами для Линдс. — Мне есть что показать тебе. Не отпустишь? — Он ослабляет хватку и позволяет дотянуться до тетради Гаса. — Мы с Линдси помогали Гасу с домашним заданием. Он должен был написать рассказ о том, кем восхищается, — объясняю я. — Хочешь послушать?       — Конечно, — говорит Джастин, садясь рядом. Он кладет ноги на мои, а голову мне на плечо.       Я демонстративно откашливаюсь и начинаю:       — Тот, кем я восхищаюсь, это Джастин. Джастин — мой новый папа.       — Заткнись, он не… — Джастин выхватывает тетрадь и смотрит на нее широко раскрытыми глазами. — Он написал обо мне?       — Он написал о тебе, — я забираю тетрадь у него из рук и продолжаю: — Раньше Джастин был только папиным партнером, но потом я решил, что хочу, чтобы и он был моим папой. Поэтому я спросил, и Джастин сказал «да». Теперь у меня два папы и две мамы. Они все потрясающие. Джастин был рядом, когда я только что родился. Он даже выбрал мне имя. Мне нравится имя, которое он мне выбрал. Мне многое нравится в Джастине. — Джастин слегка наклоняет голову и улыбается, уткнувшись мне в плечо. — Джастин очень добрый. Он заставляет меня чувствовать себя самым любимым. Я восхищаюсь тем, какое у него большое сердце, как он любит меня, мам и папу. Он делает нас очень счастливыми. Джастин — художник. Он создает прекрасные картины и рисунки на своем компьютере. Иногда он рисует для меня. И мы часто рисуем вместе. Я восхищаюсь тем, как усердно работает Джастин. Он очень творческий человек с огромным воображением. Я мог бы целыми днями смотреть на его красивые картины. Я очень люблю и восхищаюсь Джастином. Конец.       Джастин целует меня в плечо и шепчет:       — Твой ребенок потрясающий.       — Наш ребенок, — поправляю я. Он одаривает меня ослепительной улыбкой, — он наш уже три месяца, две недели и… Уже шесть дней. Знаешь, откуда я это знаю? — Джастин пожимает плечами. Я откладываю тетрадь в сторону и притягиваю его ближе к себе. — Я знаю это, потому что Гас показал мне календарь, который висит возле его кровати, и там он отметил день, когда ты сказал, что будешь его отцом — огромным крестом и кучей наклеек в форме звезд и сердечек, — я провожу пальцами по его волосам, осторожно причесывая их, — он считает дни. Мел говорит, иногда даже пытается считать часы.       — Значит, на следующей неделе будет четыре месяца, — размышляет Джастин, — мы должны это отпраздновать.       — Именно так и сказал Гас, — улыбаюсь я.       Джастин сияет.       — Ты готов провести с ним целых две недели? — все еще поглаживая его волосы, спрашиваю я.       Он делает глубокий вдох, затем осторожно выдыхает.       — Целых две недели с Гасом? Конечно. Две полные недели с Гасом, только мы вдвоем? Безусловно, звучит здорово. Две полные недели с Гасом, а ты работаешь каждый день, значит, с понедельника по пятницу с девяти до пяти только я и Гас? Я… не знаю. Только время покажет.       — Что тебя беспокоит?       Он вздыхает и прячет лицо у меня на плече.       — Что я ему до смерти надоем. Я думал об этом по дороге сюда — с твоим ненормированным графиком, мне придется заполнить восемьдесят часов. Восемьдесят часов, а может и больше. Что мне делать с ребенком все это время?       — Уверен, что сам поймешь, — я выгибаю бровь, глядя на него, — да ты уже это понял, просто ведешь себя как пизденыш. — Джастин смеется, и я целую его в щеку. — И не будет с девяти до пяти. Я думаю, с девяти до четырех, если что. И никаких ненормированных графиков.       — Ты собираешься уходить с работы пораньше? — он задыхается и хватается за грудь. — Чудеса не прекращаются.       Я обдумываю язвительный ответ, но уже поздно, и на ум приходит совсем другое. Я сползаю вниз, и уткнувшись носом ему в шею, очень тихо говорю:       — Все, что угодно для тебя и сыночка.       Его ответная улыбка совершенно опьяняет. Я перестаю играть с его волосами и касаюсь подбородка, ощущая шероховатость щетины. Джастин придвигается ближе, его рука скользит по моему бедру. Я прохожусь своими пальцами по всей длине его челюсти и снова целую. Джастин Брайан, Джастин и Гас едут из Торонто в Нью-Йорк и делают несколько остановок по пути.       Когда я был ребенком, одной из моих любимых частей путешествий с семьей было мамино золотое правило: куда бы мы ни поехали, каждый раз должны останавливаться в новом месте. Даже если просто намеревались навестить бабушку и дедушку, которые жили не так уж далеко. Мама всегда находила новое место для остановки. Парки, леса, озера — в перспективе у нас с Молли всегда было что-то новое для исследований, даже если оставалось всего полчаса в запасе.       Поездка из Торонто в Нью-Йорк полна остановок на всем протяжении пути. В конце концов, Гас еще маленький, и мы не можем долго держать его взаперти. Черт, да я и сам не могу безвылазно сидеть в машине, особенно после вчерашнего. Брайан долго злорадствовал по поводу того, насколько глупой была эта идея. Я готов согласиться с ним: поездка в Торонто в пятницу — монументально глупо. Но вернуться в Нью-Йорк в субботу — не так уж и плохо. Особенно, когда на пути много возможностей осмотреть достопримечательности с Гасом, жаждущим приключений.       Мы останавливаемся пообедать в Фингер-Лейкс. Гас гораздо больше заинтересован в приключениях, чем в еде, так что пока мы с Брайаном сидим на траве и доедаем ланч, он играет у воды. Гас погружен в изучение окрестностей, рисуя картинки на песке, подбирая камешки и бросая их в озеро, или собирая листья, которые вертит между пальцами. Когда мы начинаем собираться в путь, он кричит:       — Папа, можно я намочу ноги?       — Довольно холодно, — отвечает Брайан, глядя на меня в поисках подтверждения. Я киваю в знак согласия. — Я так не думаю, малыш.       — Я хочу попробовать, — умоляет Гас, скользя пальцами по блестящей поверхности воды, — я их намочу очень быстро.       — А что скажут мамы, если мы отправим тебя домой с воспалением легких?       Гас улыбается, взбирается на насыпь и садится Брайану на колени.       — Пожалуйста, папочка? Обещаю, что не заболею. Я хочу попробовать только один раз.       — Не думаю, что это хорошая идея, Гасси, — говорю я, сжимая его руку, — здесь довольно прохладно.       — Но я должен, — хнычет он, — тогда я смогу нанести еще одну синюю звезду на карту путешествий. Я был на Тихом океане и Атлантическом океане, на озере Онтарио, и теперь хочу окунуться в это озеро.       — Озеро Сенека, — подсказывает Брайан, взъерошивая волосы Гаса, — очень холодное, очень холодное озеро Сенека. Почему бы нам не вернуться сюда летом? Тогда тебе понравится больше.       — Но это потом, — надувается Гас, дергая Брайана за рукав, — а это сейчас. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Даже просто большой палец ноги. Хотя бы на секунду.       Не в силах больше сопротивляться, Брайан вздыхает и тянется к ногам Гаса.       — Только на несколько секунд, ладно?       Гас улыбается. Брайан снимает ботинки и носки, отдает их мне на хранение, подхватывает Гаса и несет к воде.       — Возьми меня за руки и держи крепко.              Гас крепко сжимает руки Брайана. К великому удовольствию ребенка, Брайан поднимает его и раскачивает над водой. Сначала он дразнит, удерживая крошечные ножки над самой поверхностью. Затем опускает вниз, совсем чуть-чуть, так что пальцы ног Гаса едва касаются водной глади. Гас визжит от волнения, заставляя лицо Брайана светится. Он продолжает раскачивать ребенка как на качелях, позволяя маленьким ножкам скользить, нарушая спокойствие зеркальной поверхности. Глядя на них, у меня в горле встает комок. Жаль, что оставил камеру в машине. Я порываюсь пойти и взять ее, но Брайан поднимает Гаса, повыше и крепко обнимает. Мгновение исчезает. Вернувшись в машину, Брайан садится рядом с Гасом на заднее сиденье и тщательно вытирает ступни полотенцем.       — Не слишком холодно?       — Не-а, — качает головой Гас, — я в порядке.       Он поднимает ноги, чтобы папа помог надеть носки и ботинки. Я молча наблюдаю, как Брайан аккуратно натягивает носки. Каждое его движение такое осторожное, словно он уверен, что Гас сделан из стекла. Прежде чем снова надеть ботинки, Брайан сжимает и потирает пальцы Гаса.       — Ты уверен, что не замерз?       Гас радостно кивает, и Брайан улыбается. Пришло время двигаться дальше, поэтому я завожу машину и медленно выезжаю со стоянки. Дорога полна машин, и ожидая, когда она освободится, наблюдаю в зеркале заднего вида, как Брайан шнурует ботинки Гаса, выполняя свою задачу с почти невозможной деликатностью. Достав одеяло, он накрывает им ноги Гаса и, в качестве последнего штриха, снимает шарф и обматывает вокруг его шеи.       — Вот теперь хорошо, сынок.       Гас лучезарно улыбается.       — Спасибо, папочка.       — Нет проблем, — Брайан проводит рукой по лбу сына, убирая волосы с его лица, и целует в висок.       Я снова обращаю внимание на поток машин, который постепенно редеет. По крайней мере, мне так кажется — все несколько размытого. За время, которое требуется для того, чтобы последние вереницы автомобилей исчезли, я смаргиваю слезы, заставляющие зрение плыть. Поворачиваю обратно на дорогу и следую указателям на шоссе. Когда мы добираемся до него, Гас уже спит, привалившись к руке Брайана.       Мама рассказывала, что бывают дни, которые забываешь — те, что не имеют значения, проскальзывая мимо, и дни, которые запоминаешь навсегда. Последние, говорила она — это те, ради которых стоит жить, которые остаются в твоем сердце, заставляет все вокруг казаться ясным, ярким и прекрасным. Для нее, это были дни, когда я делал свои первые шаги, или когда нашла меня перевязывающим колено Молли после падения с трехколесного велосипеда, или когда мы танцевали на свадьбе кузины Джоанны, и множество других за пределами и между ними. Для меня сегодняшний день, безусловно, будет таким, который я запомню.       Может быть, не все, но без сомнения, я буду вспоминать, как Гас заворожено водил пальцами по кристально чистой воде, а Брайан раскачивал его, позволяя танцевать на поверхности, и они смеялись в унисон. Вспомню, как бережно Брайан отнес его обратно к машине и сидел с ним в обнимку, убеждаясь, что он достаточно согрелся, — нежный и любящий. И буду вспоминать, как они спят вместе, держась за руки, склонив головы друг к другу, синхронно дыша, как случайные проблески полуденного света рассеиваются над ними, просачиваясь сквозь деревья, растущие вдоль дороги, ведущей нас домой. Джастин На последнем этапе возвращения в Нью-Йорк Джастин размышляет о том, что значит быть отцом Гаса.       Касаемо отцовства, я действительно понятия не имею, что делаю. В основном все, что я выяснил до сих пор это: поступай так, как чувствуешь. Я знаю, что хочу быть таким же хорошим отцом для Гаса, как Брайан. Хочу, чтобы он, Мел и Линдс гордились мной. Хочу быть таким же, как мама, и абсолютно не похожим на моего отца.       Хотя, нет, «мой отец» звучит неправильно. Мой отец? Крейг? Черт, я даже не знаю, как его называть теперь. Я бы хотел найти более подходящий термин для того, кто технически половина твоей генетики, но ненавидит тебя и всех, кто тебе нравится. У Брайана есть несколько довольно убедительных определений — «гнойный мешок дерьма» — одно из моих любимых. Мы говорим о «гнойном мешке дерьма» не очень часто, но когда такое случается, Брайан жесток. В последнее время у Крейга было достаточно возможностей — я думал о нем гораздо больше, чем за все прошедшие годы, и о том, что он вряд ли заслуживает звание отца или щедрой порции моей эмоциональной энергии.       Размышления на эту тему ожидаемо приводят меня в уныние, что Брайан естественно замечает, и это неизбежно приводит к некоторым очень красочным дискуссиям о многих недостатках отца и то, как сильно мы его ненавидим. Мы договорились, что на данный момент Гасу ничего не нужно знать о Крейге Тейлоре — жестоком гомофобе. Не то чтобы Гас что-то может упустить. У него достаточно бабушек, и мама с Деб переполняют его любовью. И, кроме того, вряд ли отец захочет иметь что-то общее с Гасом. Он даже со мной не хочет иметь ничего общего. Мы не разговаривали с тех пор, как он сдал меня полиции. Мы, в сущности, чужие. Все, чем он является для меня, — это какая-то общая биология и… Урок, который мне пришлось выучить на собственном горьком опыте: никогда не обращайся ни с кем так, как он обращается с тобой. Особенно со своим ребенком.       Мой ребенок. Гас — мой ребенок. Гас — мой ребенок! По его скрупулезным подсчетам, сегодня исполняется три месяца и три недели. Три месяца и три недели — это довольно приличный срок, и все же я еще не привык к этой мысли. Я в восторге, конечно, если говорить легкомысленно. Выражаясь менее легкомысленно и точнее, я, блядь, просто в экстазе. Гас потрясающий, и он мой. Он выбрал быть моим. Брайан, Мел и Линдс поддержали его в этом. Я — родитель, а Гас — мой ребенок, и даже после почти четырех месяцев, я все еще смущен.       Когда я впервые узнал об этом, Даф была у нас в гостях, она спросила, кем, по-моему мнению, я буду для него. В конце концов, она напомнила, что мы с Брайаном когда-то планировали пожениться, что в любом случае сделало бы меня кем-то вроде отца для Гаса. «Как отчим или приемный отец», — услужливо подсказала она. Как всегда, Даф права. Но это не совсем одно и то же. Отчим выглядит чем-то вроде формальности. Приемный отец — звучит красиво, но как-то неубедительно. Но совсем другое дело, если Гас сам выбрал меня. Он решил, что должен быть моим, а я — его, и мы стали принадлежать друг другу.       Не каждый день ребенок решает принять кого-то в качестве своего родителя, но Гас делает это с распростертыми объятиями. Это просто невероятно. И даже немного страшно, потому что Гас — это идеальный маленький человек, который поверил в меня, и я на самом деле не знаю, соответствую ли ожиданиям. Какими бы счастливыми не были последние несколько месяцев, я часто теряю уверенность и сомневаюсь. А что, если все испорчу? А что, если облажаюсь?       К счастью, у меня есть отличная команда поддержки, которую возглавляет Даф. Слава Богу, блядь, что она была в гостях, когда пришло письмо, иначе я не знаю, что бы сделал. Когда мы вышли в город в тот вечер, она провела несколько часов, распевая дифирамбы и убеждая меня в правильности происходящего. Остаток уик-энда прошел почти так же, она, как приклеенная следовала за мной и была неумолима в своем стремлении меня успокоить. Даф — самая лучшая. Даже если уверенность в себе все еще неустойчива, я во многом доверяю ей. Всякий раз, начиная чувствовать неуверенность, я напоминаю себе, что Даф верит в меня, и я буду хорошим отцом для Гаса. Она даже верит, что все это было предопределено, учитывая, что я встретил Брайана в ночь рождения Гаса. Брайан, конечно, считает, что это полная чушь, а когда услышал, как она произнесла ужасное слово на букву «С», Даф была подвергнута очень строгой лекции:       — Мы не используем это слово в нашем доме, юная леди, — увещевал он, сочетая слова с поджатыми губами и изогнутыми бровями.       Я действительно не знаю, была это судьба или нет. Все, что имеет значение, это реальность происходящего. Я отец Гаса. Он мой ребенок. И теперь, когда прошло почти четыре месяца, я собираюсь выяснить, действительно ли могу справиться с этим.       До сегодняшнего дня роль отца для меня ограничивалась телефонными звонками, электронной почтой, посылками с подарками и несколькими поездками повидаться с ним в Питтсбурге и Торонто. Все это время у меня была поддержка. Кто-то был со мной на каждом шагу, будь то Брайан, когда я звонил Гасу каждый вечер, или мама, помогающая укладывать Гаса в постель. Когда мы были в Питтсбурге, Мел и Линдс, предлагали поддержку и советы. Все это вот-вот со скрежетом остановится. Пока что Брайан со мной, и завтрашний день мы проведем втроем, но в понедельник он вернется на работу. В течение большей части двух недель пребывания Гаса в Нью-Йорке, Брайан будет в «Киннетике», а я останусь совсем один с нашим ребенком. Мама говорит, что это будет естественным, Даф — впечатляющим, а Брайан продолжает твердить, чтобы я перестал сомневаться в себе, как полный пизденыш. Перед отъездом из Торонто Мел обняла меня и сказала:       — Я люблю тебя и полностью доверяю. Желаю хорошо провести время.       Линдс сделал то же самое, напомнив:       — Тебе не нужно ничего доказывать, милый, ты и так замечательный.       Это приятно знать, но я все еще чертовски смущен.       Мы уже недалеко от дома. Последний отрезок пути машину вел я, пока Гас и Брайан дремали вместе на заднем сидении. Чертовски восхитительно то, как они прижимаются друг к другу, и мирно спят. Меня поражает, что я никогда раньше не видел Брайана таким, и, более того, вероятно, я единственный человек, который когда-либо увидит это потрясающее зрелище. И меня согревает уверенность, что они оба мои. Когда мы въезжаем на мост Джорджа Вашингтона, и машина подпрыгивает на ухабе, Брайан просыпается. Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида, и он сонно улыбается. Я не могу не улыбнуться в ответ. Тревога немного отступает. Брайан толкает Гаса локтем и шепчет:       — Проснись, малыш, и посмотри на огни.       Ресницы Гаса трепещут, и он приоткрывает глаза. Устало моргая, наклоняется над Брайаном и смотрит в окно. Глядя на город, Гас улыбается.       — Он такой красивый.       — Мы почти дома, — сообщает Брайан, гладя его по волосам.       Гас ухмыляется, возбужденно ерзая на сидении и начинает перечислять список того, чего он ждет с нетерпением. Моя тревога немного ослабевает. К тому времени, как мы пересекаем город и подъезжаем к дому, Гас снова спит. Пока я паркуюсь, Брайан подхватывает сына на руки и несет наверх, нежно баюкая. Я следую за ним, глядя, как он уносит Гаса в его комнату и укладывает в постель. Точно так же, как сделал это раньше на озере. С огромной осторожностью Брайан снимает с Гаса обувь и носки. Ему даже удается вытащить ребенка из пальто, не разбудив.        Пока он укладывает Гаса, я включаю ночник над кроватью. Он отбрасывает мягкий свет на Брайана, который целует малыша и шепчет: «Спокойной ночи». Мое сердце сжимается. Брайан берет меня за руку и тянет вниз, так что я становлюсь на колени рядом с ним, и следуя его примеру, целую Гаса на ночь.       Это на мгновение напоминает, как мама приходила и целовала на ночь меня. Я хочу быть похожим на нее, и совершенно не похожим на человека, который формально является моим отцом. Даже если они уже доверяют мне и не нужно ничего доказывать, я хочу, чтобы Мел и Линдс гордились мной. И больше всего на свете, хочу быть таким же хорошим отцом для Гаса, как Брайан. Следующие две недели будут моим шансом попробовать все это. Я равно взволнован, как и напуган.       — Пора спать, Солнышко, — шепчет Брайан, помогая мне подняться на ноги. Я позволяю увести себя из комнаты Гаса в нашу собственную.       Время с Гасом будет чем-то особенным, это точно, но прежде всего, мне отчаянно нужно поспать. Я падаю в постель и расслабляюсь в ожидающих объятиях Брайана. Завернутая в безопасное тепло его объятий, моя тревога полностью исчезает. Не удивлюсь, если она снова появится в какой-то момент, но сейчас, я чувствую уверенность в себе. В конце концов, Брайан доверился мне. Брайан, который любит Гаса больше, чем саму жизнь. Брайан, который относится к сыну как к хрупкому драгоценному сокровищу. Брайан, который загорается при звуке его смеха. Если Брайан доверяет мне Гаса, значит, я делаю что-то очень важное. Брайан Брайан наблюдает, как Джастин становится все более уверенным в вопросах воспитания.       — Доброе утро, Солнышко.       — Доброе утро, — сонно улыбается мне Джастин, входя в кухню. Он тянется ко мне с улыбкой, которая становится ярче, когда я обнимаю его и притягиваю к себе, чтобы поцеловать.       — Кофе? — помахав кружкой, спрашиваю я.       — Ммм, да, — Джастин садится на один из кухонных стульев, потирая глаза, — тебя обычно к этому времени уже нет.       — Хочешь от меня избавиться?       Он ухмыляется, когда я протягиваю ему кофе.       — На самом деле, я просто рад, что не скучал по тебе.       — Хочу дождаться пробуждения Гаса, — я смотрю на часы и поворачиваю их так, чтобы Джастин мог видеть.       — Не думай, что дождешься, — Джастин качает головой и сочувственно улыбается, — я только что заглядывал к нему, он все еще дрыхнет без задних ног. Но уверен, он будет полон сил вечером.       Поскольку он уже почти опустошил свою кружку, я доливаю еще.       — Так что там у вас с малышом запланировано на сегодняшний день?       — Я решил устроить ему небольшую экскурсию по городу, — зевает Джастин, растягивая спину до хруста.        Глажу ее кругами от затылка вниз, и он наклоняется ко мне с довольной улыбкой.       — Может быть, мы еще пройдемся по магазинам. Ему нужна одежда для студии. Все, что Мел упаковала, кричит: «Не смей это заляпать».       Провожу рукой между его лопатками.       — Звучит неплохо.       — Правда? Ты уверен? — он с любопытством смотрит на меня, поджимая губы.       — Да, — подтверждаю я, целуя его в плечо, — просто включи в свои планы: отправить в мой офис к трем часам дня все, что купите, чтобы я мог оценить и соответственно раскритиковать. Синтия вернет то, на что было наложено вето. Поправки должны быть внесены к девяти вечера, и ни минутой позже, или я буду вынужден временно лишить тебя родительских прав.       — Заткнись, — смеется он.       — Я просто хочу убедиться, что Гас хорошо проведет время. — Как бы я ни восхищался самоотверженностью Джастина, мне не нравятся его сомнения в себе. В тысячный раз стараюсь внушить, насколько он превосходен в этом. Я перепробовал много разных тактик за последние четыре месяца, может быть, сегодняшняя убедит? — Ты мог бы сидеть с ним в углу, уставившись в стену, целый день, и ему бы это понравилось. Малыш тебя обожает. Все будет в порядке.       Джастин делает глоток кофе и вздыхает:       — Я никогда не оставался с ним наедине.       — Конечно, оставался.       — Да, когда он был младенцем! Младенцы — это просто, — он пожимает плечами и закусывает губу, — теперь он в том возраст, когда может очень легко устать от меня. Кроме того, дети чувствуют запах страха, а я безумно нервничаю.       — Не сходи с ума, — я придвигаюсь ближе и нежно целую его, — перестань быть таким пизденышем.       — И это все, что ты можешь мне сказать? — спрашивает Джастин, недоверчиво смеясь.       Я смотрю на часы и иду за портфелем.       — Потому что через пятнадцать секунд я должен быть за дверью.       Думаю, что это лучший способ подвести итог. Джастин вздыхает и мрачно смотрит на свой кофе. Пятнадцати секунд явно недостаточно. На хуй это, могу и опоздать. Оставляю портфель и иду к нему. Он немного расслабляется, когда я накрываю его телом и обхватываю руками за талию.       — Ты хочешь более развернутый ответ?       — М-м-м, — бормочет он, зарываясь в мои объятия.       — Ты слишком много думаешь. Мы хотели, чтобы ты стал его отцом, потому что уже вел себя как отец и проделал охуенно фантастическую работу. Гас без ума от тебя. Он не может дождаться, чтобы провести сегодняшний день с тобой. Все будет хорошо. — Джастин слегка кивает, пытаясь улыбнуться. Я утыкаюсь носом в его шею и тихо добавляю: — Есть еще одна вещь, и она заслуживает твоего пристального внимания, — Джастин поворачивается и смотрит на меня с трепетом. Я снова целую его и шепчу: — Самое важное…       — Что? — с надеждой улыбается он.       — … перестань быть таким пизденышем.       Джастин хохочет и хлопает меня по руке.       — Засранец!       — Не отрицаю, — признаю я, пожимая плечами, — но это все, что я могу сделать. Если опоздаю на работу еще больше, Синтия надерет мне задницу. Так что прошу меня извинить…       Он закатывает глаза и ухмыляется.       — Давай, иди на свою работу.       — И это все, что я получаю перед напряженным днем? «Давай, иди на свою работу»?       Джастин хватает меня за лацканы пиджака и тянет к себе, крепко целуя. Пальцы жадно гладят меня по груди.       — Как насчет этого?       — Достаточно хорошо.       — Достаточно хорошо? — негодующе повторяет Джастин, прищурившись. — Блядь, ты…       Он встает и обвивает меня руками восхитительно крепко. С горящими глазами, прижимает меня к себе и припадает губами к моим губам, целуя до звезд в глазах. Я никогда этого не признаю, но ухожу на работу с головокружением и дрожащими коленями, а сердце сильно колотится в груди. ***       Каждый второй день я люблю свою работу. Мне это чертовски нравится. Я люблю Нью-Йоркский офис, своих сотрудников, дело, которое мы делаем, и мне нравится вызов, присущий всему этому — в управлении двумя локациями, я нахожу способы выживать и процветать на нью-йоркском рынке, побеждая себя на каждом шагу. Моя работа — это моя жизненная сила. «Киннетик» — дополнительный придаток, который я вырастил, он жизненно важный и любимый для меня. Я люблю эту работу.       За исключением сегодняшнего дня. И завтрашнего тоже. И, вероятно, каждого дня в течение следующих двух недель, потому что эта дурацкая гребаная работа держит меня вдали от семьи. Я мог бы проводить время с Джастином и Гасом, но застрял на немыслимых встречах. Мог бы поддерживать Джастина в его потрясающих родительских способностях, но художественный отдел полон своенравных интернов, которым практически требуются соски и пеленки, потому что они чертовски некомпетентны. Я мог бы наслаждаться компанией сына, но вместо этого я «наслаждаюсь» компанией клиентов. В течение следующих двух недель я буду блядски ненавидеть свою работу.       К счастью, Синтия прекрасно знает, где я предпочел бы быть, и сумела составить расписание так, чтобы я мог уезжать пораньше, пока Гас в городе. Сегодня я ухожу в половине пятого и возвращаюсь домой к пяти, что является шоком для системы, хотя и очень приятным. По дороге домой, все, о чем я думаю — это Гас и Джастин, как они провели день, все ли в порядке с Джастином, и скучал ли по мне Гас?       Дома их поначалу не видно. Музыка, звучащая из кухни наполняет каждую комнату. Я нахожу их там, сидящими бок о бок за кухонным островом. Джастин режет овощи, а Гас аккуратно раскладывает их на блюде. Учитывая музыку, гремящую по квартире, не думаю, что они заметили меня. Джастин напевает, в то время как Гас покачивается и подпрыгивает, чередуя раскладывание морковных палочек с их поеданием. Я наблюдаю за ними пару мгновений, упиваясь видом моего партнера и нашего сына — оба они выглядят блаженно счастливыми. Положив портфель и файлы, покашливаю, объявляя о своем присутствии. В унисон они смотрят на меня и вспыхивают.       — Папочка! — Гас лучезарно улыбается мне. — Как работа?       Я подхватываю его на руки, обнимая изо всех сил.       — Отлично. Как прошел ваш день?       — Потрясающе, — восхищается он, практически сияя. Я усаживаю его на кухонный табурет, — мы с Джастином катались на метро, потом на пароме, смотрели достопримечательности, ели хот-доги, я купил студийную одежду и подарок тебе!       Выдав всю информацию в течение двух секунд, Гас спрыгивает с табурета и выбегает из комнаты. Я поворачиваюсь к Джастину, обнимаю его за плечи.       — Что ж, я впечатлен. Похоже, он все еще цел и невредим.       — Заткнись, — смеется Джастин, толкая меня локтем.       — Ты тоже отлично выглядишь, — говорю я, нежно целуя его в щеку, — и никто из вас не кажется скучающим до слез. Как чудесно!       Он хихикает и признается, пожимая плечами:       — Мы хорошо провели время.       Я провожу рукой по его волосам, расчесывая пальцами от корней до кончиков.       — Спасибо тебе.       — Не за что, — говорит он, удовлетворенно вздыхая, — он такой замечательный.       — Не за это.       — Тогда за что? — хмурится Джастин.       — За то, что дал мне еще один шанс сказать тебе об этом, — улыбаюсь я.       Поскольку Гас уже бежит обратно в комнату, Джастин довольствуется тем, что говорит беззвучно: «Пошел нахуй». Мы улыбаемся друг другу, и он притягивает меня ближе, как раз когда Гас протягивает мне подарочный пакет.       — Вот, папочка. Это тебе подарок от нас.       Я открываю его и достаю шелковый галстук насыщенного бирюзового оттенка. Гас протягивает руку и гладит мягкую ткань.       — Я выбрал его, потому что это мой любимый цвет. Ты будешь носить его на работе, и вспоминать меня.       Значит, он скучает, когда меня нет рядом. Облегчение просачивается сквозь меня, в паре с чувством вины. Я заключаю его в очередные медвежьи объятия.       — Я всегда помню о тебе, где бы я ни был. Но это отлично. Спасибо.       Гас еще глубже вжимается в мои объятия, бормоча мне в грудь:       — Если ты разбудишь меня завтра раньше, я надену его на тебя! Джастин меня научил.       Джастин кивает, выглядя впечатленным.       — Гас — самородок.       — Умный мальчик, — говорю я, сжимая его в объятиях, — почему бы тебе не положить его на мой комод?       — Хорошо! — он хватает пакет и радостно убегает. Джастин с нежностью смотрит ему вслед. Я сажусь рядом, занимая место Гаса.       — Я знаю, что так говорят все родители, — говорит он, ухмыляясь, — но мне все равно. Он самый удивительный ребенок в мире.       Я обнимаю его за плечи и бодро отвечаю:       — Спасибо, я сделал его сам.       — Не говори об этом Линдс, — фыркает Джастин.       — Признаю — она играла довольно важную роль.       — Не могу дождаться, чтобы сказать ей это, — говорит он, дрожа от смеха. — «Эй, Линдс, поздравляю тебя с тем, что ты сыграла умеренно важную роль в течение девяти месяцев беременности и нескольких часов родов». Она будет очень рада.       — Не смей, — предупреждаю я самым суровым тоном. Похоже, это его нисколько не смущает, — кроме того, я совершенно уверен, что ты согласишься, что мой вклад в этот процесс был намного более интересный.       На его лице появляется хитрая усмешка. Изогнув бровь, Джастин жадно блуждает взглядом по моему телу.       — Не уверен… думаю, тебе стоит напомнить мне об этом. Может быть, с реконструкцией, позже сегодня вечером?       — Это можно устроить.       Я хватаю его за пояс джинсов и притягиваю к себе снова жадно целуя, как раз когда Гас бегом возвращается назад в комнату. Он забирается ко мне на колени, ворча:       — Ты занял мое место, папочка.       — Извини, сынок, — бормочу я, обнимая его, — тебе просто нужно научиться делиться.       — Миссис Харрис говорит, что делиться — это забота, — глубокомысленно сообщает Гас, возвращаясь к своей задаче по приготовлению салата.       — Миссис Харрис очень мудрая, — говорю я, ухмыляясь Джастину поверх головы Гаса, — мы с Джастином знаем как делиться наслаждением.       — Это мило, — отвечает Гас, не обращая внимания на инсинуацию, которая только что шокировала Джастина. Пока Гас придает помидорам форму звезды, Джастин пинает меня и, подавляя смех, произносит одними губами: «Веди себя прилично».        «А что тут неприличного?» — беззвучно отвечаю я, на что он улыбается и краснеет.       Гас просит Джастина дать ему еще морковных палочек, так что тот покорно возвращается к нарезке. Он выглядит не так удрученно, как сегодня утром, и даже лучше, чем несколько последних месяцев. Все еще нет той живой уверенности, которую я привык видеть в нем, но тревожащее чувство неуверенности, которое все это время не покидало его, кажется, несколько ослабло. Я возвращаю руку на его плечо, успокаивающе поглаживая, и чувствую, как он еще больше расслабляется. ***       На следующий вечер я возвращаюсь домой еще раньше, как раз вовремя, чтобы помочь Гасу построить форт в гостиной. Он собрал кучу одеял и подушек для строительства, но, кажется, не знает с чего начать, так что я сажаю его к себе на колени, и мы обсуждаем план вместе. К тому времени, как мы заканчиваем, огромная, мягкая пещера вмещает в себя диван, журнальный столик и телевизор. По завершении, Гас бросается в мои объятия.       — Расскажи как прошел твой день, — просит он шепотом, прижимаясь ко мне, и счастливо слушает, пока Джастин не приносит ужин, который мы съедаем за просмотром фильма. На половине я устаю от дурацкого детского фильма и переключаю свое внимание на Джастина. Невыразимо приятно видеть, что он выглядит таким же счастливым, как и я.       В среду Гас подбегает ко мне, как только я переступаю порог. Они были в библиотеке, и он отчаянно хочет почитать мне. Пока Джастин занимается ужином, Гас развлекает меня стопкой книжек с картинками. Я не особо слежу за сюжетом, гораздо интереснее наблюдать как Гас водит пальцем по строчкам и внимательно читает вслух.       Время от времени попадаются слова, которые он не может понять, и поворачивается ко мне с большими любопытными глазами. Я беру его руку и указываю пальцем на слова, шаг за шагом ведя по буквам. От такой совместной работы я вдруг чувствую себя невероятно ответственным и взрослым. Это действительно что-то — помогать ему с чтением. Я не просто чувствую себя беспрецедентно зрелым, это гораздо больше, чем просто быть взрослым, даже не знаю, как это описать.       В четверг вечером, как обычно, я покупаю китайской еды и через весь город везу ее в студию Джастина. Нахожу обоих погруженными в живопись. Когда я закрываю за собой дверь, чары мгновенно рассеиваются, и в мои объятия влетает Гас. Он скучал по мне, и я чувствую облегчение. Джастин улыбается с другого конца комнаты, явно очень хорошо понимая, что такие моменты для меня очень важны. Гас хватает меня за руку и тащит к верстаку, где объясняет со скоростью пулемета, над чем они работают. Это фреска с изображением разных мест, где побывал Гас: Питтсбург, Торонто, Нью-Йорк, Калифорния — примерно в миллионе разных цветов.       — А папа Джас, — выпаливает он, сияя, — сказал, что я могу забрать ее домой! Я повешу ее над кроватью и буду смотреть на нее каждое утро и каждую ночь.       При этих словах Джастин краснеет, на его лице появляется легкая улыбка. Я протягиваю руку и взъерошиваю его волосы одной рукой, в то время, как Гас сует мне кисть в другую.       — Помоги мне нарисовать вот этот кусочек, — приказывает он, указывая на чистый кусок холста, — я хочу, чтобы он был фиолетовым.       — Манеры, — напоминаю я ему, как всегда приходится делать Линдси и Мелани, снова чувствуя себя чертовски взрослым. Не могу сказать, что когда-либо представлял себе, как буду помогать собственному ребенку с чтением и рисованием, или советовать следить за манерами, но с другой стороны, очень долго думал, что останусь бездетным. И чертовски рад, что все закончилось не так. Джастин абсолютно прав, Гас — лучший ребенок в мире. Понятия не имею, где бы я был без него и не горю желанием это выяснять.       — Пожалуйста, — извиняется он, целуя меня в щеку, — пожалуйста, помоги мне нарисовать этот кусочек.       Я целую его в щеку в ответ.       — Ладно, сынок. Давай попробуем.       Гас берет другую кисть и начинает наносить красную краску в форме сердца в разделе «Нью-Йорк». Джастин наклоняется и пишет черной краской «Я и Нью-Йорк».       — Я люблю Нью-Йорк. И все сделаю классно, здесь потрясающе, — улыбается Гас.       Джастин сжимает его руку, наблюдая, как я рисую на своей части холста и комментирует:       — Хорошая техника.       — Ты же знаешь, как я горжусь своей техникой, — говорю я, ухмыляясь ему. Джастин поднимает кисть, как будто собирается обрызгать меня краской. Я хватаю его за руку и удерживаю ее, крича одними губами: «Не смей, блядь!». Он хихикает и театрально прижимает руку к сердцу, передразнивая насмешливо «мой Армани!» Поскольку Гас поглощен своей картиной, я пользуюсь случаем, чтобы обнять Джастина. Он хихикает и бросает кисть, поднимая руки в знак капитуляции.       — Джас, помоги мне, — внезапно умоляет Гас, указывая на то, над чем он работал, это озеро, которое мы посетили по пути домой, — цвет неправильный.       Джастин берет пару банок с краской и пустой контейнер. Он начинает сливать их вместе и смешивая, разговаривает с Гасом по ходу процесса. Гас внимательно слушает, зачарованно наблюдая за Джастином. А я наблюдаю за тем, как Джастин смотрит на Гаса и объясняет все тихо и доходчиво. Он отдает Гасу контейнер со свежесмешанной краской, и они улыбаются друг другу. Меня поражает, как он это делает — Джастин не похож на себя, по крайней мере, сейчас, и теперь с ним все гораздо лучше, чем я мог себе представить. Джастин После долгого дня Гас устает. А Брайан и Джастин все еще полны сил.       Когда мы возвращаемся домой из студии, Гас почти падает от усталости. Он всхлипывает, подходя к лестнице и протягивает руки вверх, безмолвно умоляя одного из нас взять его. Я беру его на руки, и он заваливается на меня, сонно бормоча, пока мы следуем наверх.       Брайан нежно касается моей спины, я поворачиваюсь, смотрю на него, и он улыбается мне с явной гордостью. Клянусь, каждый дюйм моего тела краснеет. После того, как мы оставляем Гаса в его комнате, Брайан обнимает меня и шепчет на ухо:       — Устал, Солнышко?       — Нисколько, — я целую его, обвивая руками шею, слегка смеясь, когда он настойчиво поворачивает меня спиной к нашей комнате. Брайан быстро двигает руками, и укладывает меня в постель, на спину, уже в одних трусах. Я смотрю, как он раздевается, жадно вбирая в себя вид обнажающейся плоти. Мне этого не хватало. И до этого момента я не понимал, насколько сильно. Тем не менее, это не меняет того факта, что Гас находится всего лишь в нескольких ярдах дальше по коридору. Я упираюсь ногами в грудь Брайана, удерживающая его на расстоянии.       — Боюсь, он нас услышит.       Брайан хватает меня за ногу и кладет ее себе на плечо.       — Не услышит. Он спит без задних ног.       — Ты уверен?       — Перестань уже быть такой паникующей маленькой ханжой? — закатывает глаза он. — Сколько раз ты слышал, как твои родители трахаются?       Мой желудок переворачивается, и меня тошнит.       — Фу, никогда.       — И все же я почти уверен, что так и было. Родители трахаются. Даже твои, Солнышко, — хихикает Брайан.       — Брайан! — я пинаю его. — Фу! Тьфу, ты хуже всех.       Он кусает меня за ногу, не выглядя даже отдаленно раскаивающимся, он просто забавляется и роняет:       — Извини.       — Ты пожалеешь, когда я проведу остаток своей жизни в психотерапии, — ворчу я, — фу, ментальные образы… Как ты мог? Блядь!       — Успокойся, принцесса, — усмехается он, — я хочу сказать, что ты никогда об этом не помнил. Ты был забывчив, так же, как забывчив наш ребенок. Гас крепко спит и ничего не вспомнит. Так что разожми пальцы, если сможешь.       Я снова пинаю его. Он только смеется, крепко сжимая мою ногу, останавливая дальнейшие попытки. Потом целует лодыжку, нежно, дразняще, двигается выше и выше, пока его губы не касаются внутренней части бедра. Я прикрываю рот тыльной стороной ладони, стараясь не шуметь, пока язык Брайана змеится по левой штанине моих трусов. Закрываю глаза, отгораживаясь от всего остального, все, что остается — это темнота и горячее, влажное скольжение языка по моей плоти. Я упиваюсь этим ощущением — это, всплеск чувств посреди тьмы. Я тихо постанываю, но может быть, недостаточно тихо, блядь… Но, черт возьми, мне нужно это, мне нужен он, я… Его язык исчезает. Я все еще чувствую дыхание, щекочущее мое бедро, но это пока все. Я выгибаюсь, ударяясь подбородком о собственное бедро, Брайан прижимает руку к моему животу и отталкивает назад вниз. Его сила вызывает во мне трепет. Сначала его рука просто удерживает меня, затем пальцы ползут, медленно лаская мой живот, двигаясь все ниже и ниже, но недостаточно низко или слишком быстро. Ебаный дразнилка. Мой голос немного срывается, я шепчу:       — Пожалуйста…       — Пожалуйста, что? — спрашивает он низким и грубым голосом. Я уверен, что он ухмыляется. Просто чувствую это, и могу представить самодовольный, хитрый изгиб его губ, сверкающие глаза. Брайан просовывает руки под меня, хватает мои трусы и рвет их. Звук рвущейся ткани практически эхом разливается по квартире.       — Эй! — я резко открываю глаза, свирепо глядя на него, — Гас мог услышать.       — Пожалуйста, что? — настойчиво повторяет Брайан, перекидывая разорванные трусы через плечо. Его взгляд жадно скользит по мне, от губ к шее, вниз по груди, затем сосредотачивается на моем члене. Жар пронизывает меня насквозь. Блядь, я хочу его. Хочу очень многого. Чтобы он отсосал мне, сделал римминг, трахал меня пальцами, играл со мной, пока я не сойду с ума. Именно так обычно проходят вечера четверга, как и большинство ночей. Но большинство ночей тянутся часами и заканчиваются тем, что я кричу, звук окружает нас, заполняет спальню и всю квартиру. Сегодня это не вариант. И более того, прошло уже больше недели с тех пор, как мы трахались. Это невозможно долгое время для нас обоих. Я поглощен неудовлетворенным желанием. На хуй все — сегодня ночь не для долгих игр, сегодня — это роскошь. Больше всего на свете я хочу, чтобы он был внутри меня. Прямо сейчас.       — Трахни меня, — требую я.       Брайан выгибает бровь.       — Трахнуть тебя?       Я закатываю глаза, когда он крадется вдоль тела, кладя руки по обе стороны от моей головы, смотрит горящим взглядом. Зная, что он готов продержаться до тех пор, пока не услышит то, что хочет, я сдаюсь и тихо умоляю:       — Трахни меня, пожалуйста.       Брайан наклоняется ближе, его дыхание касается моих губ.       — Я что-то не расслышал.       Как бы он этого ни хотел, я не собираюсь повышать голос. Просто не могу. Травмировать Гаса не входит в мой список дел. Поэтому вместо этого я обхватываю Брайана рукой и притягиваю его ближе к себе, чтобы прижаться губами к его уху и прошептать:       — Пожалуйста, трахни меня. Мне нужно, чтобы ты был внутри.       За долю секунды до поцелуя, на его лице появляется улыбка. Затем его губы впиваются в мои, одна из рук запутывается в моих волосах, и, блядь, он тянет мою голову назад, обнажая горло, и язык скользит по кадыку, а губы втягивают кожу. И я заставляю себя забыть очень сомнительную отметину, которую он наверняка оставляет, и теряюсь в том, как охуенно приятно чувствовать, как он посасывает шею. Брайан прокладывает такой же путь вниз по телу, делая меня диким, заставляя хныкать, пока язык не касается ануса. Я хватаю свой член и поглаживаю его, в то время как Брайан вылизывает меня, погружаясь так глубоко, как может, идеально подготавливая для себя. Совершенство, вот что он такое, вот что это такое, вот что значит «чертовски идеально».       Привратив меня в извивающуюся, умоляющую массу, Брайан отстраняется, перестраивается и устраивает мои ноги на своих плечах. Я разрываю зубами обертку презерватива и накатываю его на член медленно, наслаждаясь тем, что он чувствует. Он стонет, когда я ласкаю его ладонями.       — Бляяяяядь…       Я кладу руки ему на бедра, притягивая к себе. Он прижимает головку члена к моей дырочке, открывая ее, но это все — он сдерживается, практически дразня меня.       — Скажи это еще раз, — сверкая глазами, грубо приказывает он с сочной ухмылкой.       — Что сказать? — притворяюсь наивным я.       Он рычит, наклоняется ближе, кусает чувствительное место между плечом и шеей. Мой легкий крик заглушает его команда:       — Скажи. Это.       — Трахни меня, — умоляю я, слова сами вырываются из меня: — Пожалуйста, трахни меня.       — Еще…       — Пожалуйста, Брайан, — стону я, крепко сжимая его бедра, — трахни меня. Ты мне нужен.       Он толкается, раскрывая меня, наполняя до отказа. Я сжимаю его бедра, толкая глубже. Он целует меня, и я теряюсь в двойных ощущениях: его член глубоко внутри меня, его губы страстно целуют мои. Два четверга назад мы трахались медленно, снисходительно, проверяя как долго можем продержаться, позволяя действию растягиваться все дольше и дольше. Сегодня — просто отдаемся страсти, блядь, жестко, быстро, резко, но достаточно долго, чтобы мы оба были скользкими от пота и жаждали кончить.       Он видит, что я на грани и закрывает мне рот рукой, ускоряя темп, трахая меня с жестокой интенсивностью. Да, черт возьми. Я теряю всякий контроль, извиваюсь, кричу ему в руку. Брайан зарывается лицом в изгиб моей шеи, выстанывает мое имя, проклинает и кончает.       — Джастин, сука, блядь…       Когда мы распутываемся, эхо отдается у меня в голове. Я упиваюсь звуком того, как он кончает с моим именем, срывающимся с его идеальных губ. В течение нескольких минут, все, что я слышу у себя в голове — его восхитительные стоны, наше слегка напряженное дыхание, и стук моего сердца эхом в груди. Все остальное неподвижно и безмолвно. В квартире ни звука. Похоже, нам все сошло с рук.       — Видишь? — говорит Брайан, откатываясь в сторону и снимая презерватив. — Родители трахаются. — Он позволяет мне снова притянуть его к себе, улыбаясь, когда я целую его и провожу руками по волосам, влажным от пота. — И конец света не наступил, правда, Солнышко?       — Нет, не наступил, — признаю я, устраиваясь в его объятиях. Он удовлетворенно вздыхает и целует меня в макушку. — Может быть, завтра наступит, когда Гас спросит, почему половина моей шеи, блядь, фиолетовая, ты засранец. — Брайан просто смеется — злобный ублюдок, его грудь трясется у меня за спиной. Я толкаю его локтем. — Как ты думаешь, я объясню это?       Он нежно целует меня в затылок и успокаивающе шепчет:       — Ты что-нибудь придумаешь. Джастин Джастин и Гас празднуют четыре месяца отношений отца и сына. Все идет не совсем так, как надеялся Джастин.       Я начинаю утро пятницы с двух важных задач: с приготовления завтрака и надежды, что Гас не спросит о любовном укусе, красующемся у меня на шее. Не хочу, чтобы мне устроили допрос с пристрастием — слишком раннее утро для этого. И я понятия не имею, как это объяснить. Я несу завтрак Гасу и Брайану, держа пальцы скрещенными, чтобы Гас не нашел метку интригующей. Но, как назло, он находит это весьма любопытным. Самое первое, что говорит мне он, когда я ставлю перед ним завтрак, это:       — Что случилось с твоей шеей, Джас?       Конечно, я тяну время, передавая Брайану тарелку и присаживаясь рядом с ним, пытаясь придумать, что сказать. Пинаю Брайана ногой под столом, это он втянул меня в такую ситуацию и, кажется, думает, что это охуенно смешно, и не мешает ему ухмыляться за чашкой кофе.       Я улыбаюсь Гасу и ЛГУ:       — Поранился, когда брился.       — Тебе разве нужно бриться? — тихо поддразнивает Брайан. К счастью, Гас занят тем, что разрезает свой тост на кусочки и обмазывает каждый вареньем, и не замечает, что его отец — мудак.       — Ешь свой завтрак, — шиплю я, пристально глядя на него.       Брайан ухмыляется и откусывает кусочек от тоста, его плечи все еще вздрагивают от беззвучного смеха.       Гас отрывает взгляд от своего нарезанного тоста и смотрит на фиолетовую отметину на моей шее.       — Похоже это больно. Было больно?       Предвосхищая желание Брайана сделать какой-нибудь хитрый, грязный намек, я щиплю его за ногу под столом, чтобы он заткнулся.       — Все было не так уж плохо, — пожимаю плечами я, глядя на Гаса.       Брайан фыркает. Я снова пинаю его, но безрезультатно. К счастью, Гас слишком рассеян, чтобы заметить это. Он хмурится и трогает себя за шею, выглядя невероятно обеспокоенным.       — Я не хочу бриться, если это бывает так.       — Ты бы неплохо смотрелся с бородой, — замечает Брайан, ласково улыбаясь сыну.       — Я отращу большую, длинную, клочкастую бороду. Как пират, — он берет два ломтика тоста, которые просто тонут в варенье и предлагает их нам, — хотите кусочек?       — Спасибо, малыш, — Брайан хватает один и запихивает в рот, — мне пора идти, а то Синтия пришлет штурмовой отряд.       — Синтия бы так не поступила, — хихикает Гас, недоверчиво качая головой.       — Я не зеница ока Синтии, как некоторые мои знакомые, — говорит Брайан, быстро целуя меня, он нацеливается на Гаса, поднимает его и крепко обнимает. Гас цепляется за него, как обезьянка, зарываясь лицом в плечо.       — Хорошего дня, папочка, — бормочет он, крепко прижимая Брайана к себе.       Брайан улыбается и целует Гаса в макушку.       — Вы ведь заедете за мной вечером?       — Мы будем к четырем, — подтверждаю я, в то время как они продолжают обниматься. Брайан в последний раз тискает Гаса и осторожно опускает на пол.       — Держись подальше от неприятностей, — говорит он, улыбаясь мне, — Гас, присмотри за ним для меня. ***       — Сегодня, — царственно сообщает Гас, когда мы рука об руку шагаем по Пятой авеню, — очень важный день. Ты знаешь какой день сегодня?       Я подавляю улыбку и невинно спрашиваю:       — Какой-то праздник?       — Не-а, — смеется Гас, дергая меня за руку и умело протискивается сквозь толпу.       — Чей-то день рождения?       — Нет! — мы останавливаемся на углу пятой и пятьдесят восьмой улиц, дожидаясь, когда движение прекратится. Гас хватает меня за другую руку и возбужденно размахивает руками. — Попробуй еще раз!       — Это… годовщина чего-то?       — Вроде того! — он лучезарно улыбается мне, сверкая глазами. — Может быть, еще один месяц…       — Ээээ… — я задумчиво замолкаю. Гас смотрит на меня широко раскрытыми глазами, подпрыгивая в предвкушении. Ухмыляясь ему, я заканчиваю: — …четвертый месяц с того дня, как я стал твоим отцом?       — Да! — он бросается ко мне и сжимает в объятиях. — Сегодня тот самый день. Я пересчитал их все.       Я прижимаю его к себе, а он сжимает меня с такой же силой, с какой и Брайана сегодня утром.       — Счастливого четвертого месяца отношений, приятель.       Гас поднимает голову и ослепительно улыбается.       — Счастливого четвертого месяца отношений, Джас. ***       После долгих раздумий о том, как нам провести день, Гас предлагает исследовать Центральный парк.       — Цель, — заявляет он, — состоит в том, чтобы охватить весь парк и увидеть все, что там есть интересного.       Я с радостью соглашаюсь, потому что он кажется бесконечно взволнованным, а я бесконечно благодарен ему и хочу сделать наш юбилейный день идеальным. И вот мы направляемся в парк, а Гас настаивает, чтобы мы покорили каждый его ярд.       Как бы я ни восхищался его честолюбием, этого невозможно. С любым другим ребенком требуется, возможно, неделя, но с Гасом? Месяц, может, два, да и то только в том случае, если мы опустим перерывы на еду. Промчавшись по Пятой авеню с безграничным энтузиазмом, он попадает в парк и начинает движение со скоростью улитки. Каждая мелочь завораживает его. Он останавливается, чтобы прочитать каждую табличку на каждой скамейке, и хочет взобраться на них и на каждую другую приподнятую поверхность, которую видит. Здесь нет ни одной стены или камня, которые он обходит стороной. Гас забирается на них все — прыгает, залезает, заползает.       К тому же он требует фотографии со всех мыслимых ракурсов и стремится попробовать все виды еды с каждого прилавка, мимо которого мы проходим. К середине дня мы покрываем, может быть, десятую часть парка, и то сомнительно. Не думаю, что Гас это понимает — он поглощен поисками местных артефактов. В настоящее время у меня один карман полон камешков, а другой наполовину заполненный листьями. Гас медленно движется по тропинке впереди меня, в поисках новых сокровищ. Я доволен тем, что пока держусь позади и наблюдаю за ним. Он полностью погружен в себя и в свою охоту, прочесывая тропинки и окружающую растительность с живым, всеобъемлющим любопытством.       Внезапно Гас встает, держа в руках еще один лист — ярко-красный и весь в дырках. Он вертит его между пальцами и улыбаясь про себя, наблюдает, как тот ловит приглушенный солнечный свет. Запихивает его в карман куртки и прыгает на газон, плюхаясь на четвереньки.       У меня в кармане жужжит телефон. Это смс от Линдс — она спрашивает о Гасе. Я сообщаю ей о его текущем состоянии (счастлив и здоров) и местонахождение (поиск в кустах гальки и листьев). Она отвечает, посмеиваясь: «Скажите, что мы его любим, и обними от всех нас. Люблю тебя, милый — спасибо за все, что ты делаешь для него». Чувство уверенности, которое охватывает меня, вызывает головокружение. Я пишу Линдс в ответ короткую благодарность, хотя на самом деле должен ей гораздо больше. И Мел тоже. Сегодня я чувствую себя увереннее, чем когда-либо прежде, но все еще не могу полностью поверить в то, что они доверяют мне действовать как родителю Гаса. Моя благодарность за это так велика, что я не знаю, что с ней делать. Я в долгу перед ними, и Гасом, и Брайаном. И просто должен найти способ отблагодарить их.       — Джас!       Взволнованный крик Гаса отрывает меня от мыслей. Он приближается ко мне откуда-то издалека, но вместо того чтобы, как обычно, нестись во весь опор, он делает крошечные, размеренные шаги. Я быстро бегу к нему и вблизи вижу, что его руки осторожно сжаты вместе. Я опускаюсь на колени, встречаясь с ним взглядом.       — Что у тебя там, Гасси?       — Я нашел его в кустах, — говорит Гас, слегка сдвигая руку, чтобы показать ящерицу, зажатую в ладонях. С любовью глядя на маленькое существо, Гас произносит: — Хочу взять его домой. Он мог бы жить в моей комнате. — Ящерица извивается в руке Гаса, вызывая у него возбужденный смех, я обхватываю руки Гаса своими, не давая ящерице вывернуться. Он улыбается мне. — Спасибо, Джас.       — Без проблем. У него есть имя?       После минутного глубокого раздумья Гас объявляет:       — Мистер Ящер.       — Привет, мистер Ящер, — говорю я, легонько касаясь его чешуйчатой спины, и улыбаюсь Гасу, — он довольно крутой.       — Угу, — солнечно соглашается Гас, — мне не терпится показать его папе.       Я абсолютно, абсолютно, на триста процентов уверен, что Брайан не разделит энтузиазма Гаса, в отношении этой крошечной рептилии. Существа четвероногой разновидности не делают его счастливым, и это извивающееся, скользкое нечто вряд ли станет исключением в этом правиле. Должен быть способ отговорить Гаса от этого.       — Ты уверен, что он будет счастлив дома с нами? — очень осторожно спрашиваю я.       — Да, — с готовностью кивает Гас, — я бы соорудил ему маленькую кровать для ящериц и держал бы ее на тумбочке, и ему там было бы хорошо.       Я начинаю таять при мысли о том, что Гас соорудит для этого существа крошечную кроватку. Он смотрит на ящерицу с самым мечтательным выражением лица; я почти не могу сказать «нет». Это моя главная слабость, как мне кажется, касаемо воспитания, — я никогда не могу сказать ему «нет». Полагаю, что мне следует немного попрактиковаться. Но я не собираюсь просто отказать — я не такой бессердечный мудак, как мой отец. Не хочу огорчать Гаса и разрушать его мечты, он должен понять мои рассуждения.       Пытаясь придумать, как лучше всего это сделать, я спрашиваю:       — Ты нашел его в кустах, да? — Гас кивает и указывает на кусты, часть которых он принес с собой в волосах. Я начинаю осторожно выщипывать блуждающие листья из его волос. — А как было в кустах?       — Много листьев и зеленой травы! И немного темновато, особенно для такой маленькой ящерицы с ее крошечными глазками, — Гас прикусывает губу и улыбается, — если я принесу его домой, мне больше не придется быть самым маленьким. Он намного меньше меня! Видишь?       — Ага, понятно. Но разве наша квартира покрыта листвой и зеленью?       — Нет… — Улыбка Гаса слегка увядает.       Я начинаю расчесывать пальцами его волосы, чтобы привести их в порядок.       — У нас есть еда для ящериц или друзья-ящерицы, если он вернется домой вместе с нами?       — Нет, — надувает губы Гас.       — Я думаю, мистеру Ящеру будет лучше в парке, — объясняю я очень мягко, — ты так не думаешь?       Гас начинает кивать, но тут его брови взлетают вверх. Я почти вижу, как над его головой загорается лампочка.       — В папином офисе есть растения! — возбужденно улыбается он. — Мы можем отвезти его туда. Там есть листья и зелень, и темно ночью, когда выключают свет. Я мог бы навещать его, когда приеду навестить папу! — Логика у него здравая, надо отдать должное. Гас смотрит на меня с гордостью, как будто он уверен, что убедил меня. Пока я придумываю контраргумент, Гас заглядывает через мое плечо и хмурится. Он тянет меня за рукав и шепчет: — Эм, Джас? Кто-то смотрит на нас.       — А? Где?       — На скамейке сидит человек и смотрит на нас, — нервно бормочет он, пряча мистера Ящера в карман, — мне это не нравится. Это напоминает слова миссис Харрис об опасных незнакомцах.       — Хорошо, — говорю я, стараясь не паниковать. Я бережно поднимаю Гаса на руки и встаю. Он обхватывает меня руками и ногами, — не бойся. У тебя есть я.       — У меня есть ты, — эхом отзывается Гас, уткнувшись лицом мне в плечо. Я целую его в макушку, а потом осторожно поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, блядь, такой… Черт возьми, у меня не может быть хорошей недели? Нет, это было бы слишком много. Кто-то должен был положить конец идеальному времени с идеальной семьей, и, конечно же, этим человеком должен быть Итан. Черт возьми. А теперь он заметил, что я на него смотрю.       — Вот дерьмо!       — Джастин! — Гас смотрит на меня в упор. Совершенно потрясенный, он восклицает: — Это плохие слова!       — Дерьмо, — говорю я, снова не думая, — Гасси, ты не слышал ни одного из этих слов, ясно?       — За исключением того, что я их слышал, — говорит он, осуждающе хмурясь. В его взгляде появляется искорка, очень похожая на Кинни, — или, может быть, все же не слышал…       — Да, ты определенно этого не слышал, — соглашаюсь я.       — Я не слышал этого, если ты позволишь мне забрать ящерицу домой, — молниеносно парирует он.       Он во всем ребенок Брайана, от расчетливого блеска в глазах до коварной ухмылки, которую я вижу сейчас. Бросаю на него взгляд (тот самый, который бросает Мел, когда он капризничает; мне еще нужно довести его до совершенства, но я стремлюсь к этому) и твердо говорю:       — Нет. Ты же знаешь, что мистера Ящера нужно остаться в парке.       — А может быть… если ты позволишь мне сказать эти плохие слова? — он победно улыбается мне. — Только один раз, чтобы попробовать?       — Это смешно, Гасси. Это действительно смешно. Ха, ха, ха.       — А кто сказал, что я шучу? — хихикает он.       Я взъерошиваю копну мягких каштановых волос и обнимаю его. Тем временем Итан, по-видимому, решает прекратить смотреть издалека и приближается к нам. Черт возьми. Я прижимаю Гаса к себе, как броню, и готовлюсь к тому, что моя идеальная неделя вот-вот взорвется.       — Привет, — встречает нас Итан, с любопытством переводя взгляд с меня на Гаса. Я ничего не говорю. Мне нечего сказать. Он выглядит разочарованным тем, что я не отвечаю на его приветствие, но мне плевать. Я слишком занят, пытаясь придумать стратегию отступления.       — Разве ты не знаешь, что пялиться невежливо? — спрашивает Гас, глядя на Итана с неприкрытым отвращением. Это, естественно, застает Итана врасплох. Если бы только Брайан был здесь, держу пари, он бы точно сиял от гордости.       — Извини, — говорит Итан, улыбаясь Гасу, который упрямо отказывается отвечать взаимностью. Итан обращает пристальный взгляд ко мне и признается: — Я не был уверен, ты это или нет. Прошло много времени.       Мне бы хотелось, чтобы это продолжалось еще дольше. Может быть, даже вечность. Или полторы вечности. Если бы Вселенная по-настоящему любила меня (чего она явно не делает), это могло бы продлиться и целую вечность или хотя бы три четверти.       — Ты его знаешь? — прямо спрашивает меня Гас, все еще глядя на Итана ледяным взглядом неодобрения.       Итан принимает один из тех ужасных, щебечущих голосов, которые некоторые взрослые ошибочно используют с детьми.       — Я Итан, я…       — Мы вместе ходили в школу, — резко перебил я.       Итан выглядит встревоженным. Гас выглядит скучающим. Наступает ужасно неловкое молчание. Когда Голд нарушает его, я не могу решить, должен быть благодарен ему или нет? Но поскольку это его инициатива, решаю, что нет. Он снова улыбается Гасу и практически нараспев спрашивает:       — А ты кто такой?       Что, правда? Гас выглядит как мини копия Брайана. Невооруженным глазом видно, чей ребенок — за милю от него. Я изучаю Итана, пытаясь понять, серьезно он говорит или нет. Поразительно, но он кажется абсолютно искренним.       — Я сын Джастина, — поясняет Гас, наполняя это заявление гордостью и снисходительностью, как будто это самая замечательная, самая очевидная вещь в мире. Я впервые слышу, как он говорит это вслух, вот так — яркое, пьянящее счастье поглощает. Гас настороженно смотрит на меня, — могу я сказать ему мое имя? Он же не чужой?       — Технически, нет, — я вздыхаю, — можешь сказать.       — Меня зовут Гас, — Гас протягивает Итану руку, и я чувствую тошноту, наблюдая, как Итан берет Гаса за руку. Я крепче прижимаю ребенка к себе, увеличиваю расстояние между нами, заставляя их опустить руки. Вздернув подбородок, Гас добавляет: — Гас Питерсон Маркус, и технически Кинни-Тейлор тоже. Но это слишком долго, так что можешь звать меня просто Гас.       На лице Итана появляется понимание, и ему это явно не нравится. Чувствую себя слегка самодовольно, натянуто улыбаюсь и сжимаю Гаса в объятиях.       — Ты ведь помнишь Гаса, да? Гасси, Итан познакомился с тобой, когда ты был совсем крошечным.       — Наверное, это было до того, как ты стал моим отцом, да? — прикусив губу делает вывод Гас.       — Да. До того, как я стал твоим отцом, — подтверждаю я.       — Хммм, — недовольно ворчит Гас, — ты всегда должен был быть моим отцом.       — Спасибо, малыш, — целую я его в щеку, — я тоже хотел бы быть твоим отцом с самого начала.       Подтекст был громким и ясным, как я и надеялся, Итан вздрагивает и смотрит на меня с раздражением. Я борюсь с желанием ухмыльнуться. И чувствую себя охренительно. Гас в ответ целует меня в щеку.       — Все в порядке. Я все равно люблю тебя.       — И я тоже.       Затем он объясняет Итану в завидно покровительственном тоне:       — Джастин не всегда был моим отцом, но я выбрал его. Разве это не круто? Я сам выбрал себе второго папу. Сегодня у нас четвертый месяц.       — Это мило, — произносит Итан с явно вынужденной улыбкой. Гас, умница, он подхватывает это немедленно и возвращается к хмурому взгляду Итана. — Теперь у меня две мамы и два папы, и все они такие классные, — хвастается Гас. Он разворачивается, крепче обнимает меня за шею и гордо заявляет: — Я люблю тебя, Джас.       Я прижимаю его к себе.       — Я тоже тебя люблю, приятель.       Итан неловко переминается с ноги на ногу. Его пристальный взгляд прикован ко мне. У него странное выражение лица — его трудно прочесть, но вряд ли что-то положительное. Но прежде чем я пытаюсь сообразить, что именно происходит в его голове, Гас хватает меня за руку и смотрит на часы.       — Нам надо забрать папу с работы.       — Да, — подтверждаю я, испытывая нелепое облегчение от того, что Гас нашел выход. Он действительно самый лучший ребенок в мире, — мы не можем опоздать.       — У папы на нас особые планы, — хвастается Гас Итану, чья улыбка становится все жестче, превращая губы в тонкую линию, — он поведет нас в кино, а потом на ужин, — Гас тычет меня в грудь и говорит, — пойдем, Джас, я не хочу заставлять папу ждать.       — Я тоже, — соглашаюсь я, поправляя шарф Гаса и приглаживая его волосы. Я все еще чувствую пристальный взгляд Итана, что неприятно. У меня мурашки по коже бегут от желания выбраться отсюда немедленно, если не раньше. Хотя, похоже, Итан не догадывается, что я не хочу иметь с ним ничего общего.       — Я в городе на несколько недель, — улыбается он. — Мы должны как-нибудь наверстать упущенное, — затем снова быстро улыбается Гасу и добавляет: — У тебя явно произошло много интересного. Я бы с удовольствием послушал… обо всем.       Он переходит грань дозволенного, что меня бесит и отвлекает от предложение о том, чтобы наверстать упущенное. Я понятия не имею, что на это ответить. Жаль, что Брайана сейчас здесь нет. Или Даф в крайнем случае. Но Брайан на работе, а Даф в другом штате, и я не могу рассчитывать на них, а значит, должен справиться с этим сам. Но сначала о главном:       — Гасси, иди и отнеси ящерицу обратно.       — Я уже это сделал, — непринужденно лжет Гас.       Я понимающе похлопываю его по карману куртки.       — Папа не обрадуется, если в его офисе появится ящерица.       — Ты не знаешь, что подумает папа, — ворчит Гас, когда я ставлю его на тротуар. Он вытаскивает ящерицу из кармана и сердито смотрит на меня, — у людей разные мнения. Ты не знаешь их все.       — Абсолютно верно. Однако мне хорошо известно мнение твоего отца о четвероногих существах, особенно о рептилиях, и особенно тех, которым не позволено селиться в его кабинете, — я указываю на газон, — иди и отнеси мистера Ящера на место. Найти ему хороший дом, окей?       Гас закатывает глаза и тащится искать пристанище для ящерицы. Итан делает шаг ближе. Я отступаю назад.       — Полагаю, вы с Брайаном… — неловко произносит он, откашлявшись.       — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, — я смотрю, как Гас карабкается на вершину валуна, вытягиваясь, чтобы положить ящерицу в дупло высокого дерева, — нам с Гасом надо кое-куда съездить.       Он снова пытается подойти ближе.       — Это не может подождать и пяти секунд?       Я делаю астрономический шаг назад.       — Мне нечего тебе сказать.       Он, кажется, ошеломлен этим, возможно, даже немного возмущен.       — Ты серьезно все еще…       — Я серьезно все еще ничего, — холодно отвечаю я, — мне все равно. Я не хочу с тобой разговаривать. И не хочу, чтобы мой сын разговаривает с тобой. Я абсолютно уверен, что Брайан чувствовал бы то же самое.       — Твой сын, — медленно повторяет Итан. В нем есть след недоверия, который посылает грубую вспышку гнева сквозь меня и застилает мой взгляд красной пеленой.       — Держи свой гребаный рот на замке насчет Гаса, — рычу я, — он мой сын.       На этот раз Итан делает шаг назад. Мне хочется думать, что Брайан гордился бы мной. Прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще, к нам подбегает Гас, и я подхватываю его на руки.       — У мистера Ящера хороший новый дом, — Гас указывает на дерево, — прямо там, — он показывает мне свои карманы, чтобы доказать, что ящерица действительно исчезла и должным образом устроена.       — Гасси, попрощайся.       — Пока, — говорит он, едва взглянув на Итана, отвлеченный чем-то вдалеке. Это один из тех случаев, когда я, блядь, не собираюсь исправлять его плохие манеры, — Джас, давай купим крендели? Думаю, папа захочет крендель, — он указывает на прилавок с кренделями, стоящий у входа в парк, и хлопает ресницами, глядя на меня. К счастью для Гаса я как раз в том настроении, чтобы проглотить свои чувства.       — Думаю, ты прав. Пойдем покупать крендели.       Я смотрю на Итана и решаю коротко попрощаться с ним, только потому, что если я этого не сделаю, то Гас почувствую, что что-то не так. Поэтому, ощущая мурашки на спине, говорю: «Пока, Итан», и не дожидаясь ответа разворачиваюсь и выхожу вместе с Гасом из парка. ***       Пока мы едем через весь город, чтобы забрать Брайана с работы, Гас рассказывает мне на ухо о том, какую жизнь мог бы иметь мистер Ящер. Очевидно, я обрек его на неопределенность — теперь, когда его бросили и оставили совсем одного в парке, он может попасть под колеса велосипедистов или быть растоптанным людьми, проходящими мимо, или смертельно простудиться, или просто умереть от одиночества. Это звучит действительно очень печально. Пока Гас потчует меня этой душераздирающей историей, я пожираю свой крендель и отщипываю от кренделя Брайана. Чувствую себя чертовски виноватым. Охуенно плохо было для нашей идеальной недели встретить Итана, это полностью испортило мне настроение.       — Я буду скучать по мистеру Ящеру, — объявляет Гас, драматически мрачный, когда я веду его в лифт и разрешаю нажать на кнопку. Он надувает губы и вяло прижимает к ней палец, — я думаю, папе он бы понравился.       — Ты любишь кино? — спрашиваю я, пытаясь отвлечь его от ящерицы. Гас кивает и улыбается мне. — И я тоже.       Лифт звякает, и двери открываются. Брайан ждет нас прямо за ними. Чувство комфорта омывает меня только при виде его фигуры.       — Папа! — кричит Гас, катапультируясь из лифта в распростертые объятия Брайана. Уткнувшись лицом Брайану в плечо, он бормочет: — Мы купили тебе крендель. Мы с Джасом уже съели наши.       По правде говоря, меня мучило чувство вины, но я не собирался говорить об этом Гасу. Я протягиваю Брайану его крендель молча. Как только наши взгляды встречаются, понимаю, что он видит, что что-то не так.       — Я знаю, что ты любишь соленое, поэтому я принес тебе соленое, — говорит Гас, умыкая кусок кренделя.       — Спасибо, малыш, — улыбается Брайан, но Гас уже бежит к Синтии. У нее есть несколько секунд, чтобы обнять его, прежде чем он штурмует кабинет Брайана.       Брайан обнимает меня за талию и целует.       — Ты в порядке?       — Почти, — отвечаю я.       Он озабоченно хмурится, глядя на меня, и тут нас окликает Гас. Я позволяю ему притянуть меня ближе, прислоняюсь к теплому боку, и мы идем искать Гаса. Тот сидит в кресле Брайана, похожий на его крошечную маленькую копию. Брайан ухмыляется и встает за креслом, чтобы покрутить его. Гас хихикает и хихикает, пока вращается круг за кругом. Я сажусь на стул напротив них и объявляю:       — Мы видели Йена.       — Йен? — эхом отзывается Брайан, выглядя смущенным. Я жду этого момента. Это всего лишь мгновения, пока придет воспоминание, и он… Кратко повторяет: — Йен?       Гас хмурит брови       — Я думал, его зовут Итан или Эван или что-то в этом роде.       — Нет, это определенно был Йен, — поправляю я.       Брайан улыбается мне и хихикает. Чувство вины начинает исчезать.       — Как поживает Йен? — совершенно невозмутимо спрашивает Брайан.       — Я не спрашивал. Это не казалось таким уж важным, — пожимаю плечами я.       Брайан ухмыляется. Чувство вины еще больше скукоживается.       — Он был немного странный, — размышляет Гас, — вы были с ним друзьями, Джас?       — Не совсем.       Наклонившись вперед, Гас спрашивает заинтригованно:       — Вы вместе учились?       Я с трудом подбираю нужные слова.       — Он был тем, кого я имел несчастье знать, скажем так.       Прежде чем Гас успевает начать один из своих знаменитых полномасштабных допросов, Брайан сильно крутит кресло. Это радует и отвлекает Гаса, который задирает ноги вверх и визжит от смеха. Я улыбаюсь Брайану с благодарностью.       — Может быть, ты захочешь поговорить с Синтией, — предлагает Брайан, взъерошивая волосы Гаса, — ходят слухи о каком-то новом наборе блестящих ручек для определенного человека.       Гас выбегает из комнаты. Брайан останавливает вращение стула и садится, с любопытством глядя на меня.       — Иди сюда.       Я подкрадываюсь к нему и позволяю притянуть себя к нему на колени. Он сжимает мою руку в своей и морщится.       — Твои руки чертовски холодные.       — На улице холодно, — бормочу я.       Он переплетает свои пальцы с моими и дышит на них. Его горячее дыхание щекочет и мгновенно согревает кожу. Я просовываю другую руку под его пиджак, скользя по боку.       — Давай вернемся к моему предыдущему вопросу, — очень официально говорит Брайан, — с тобой все в порядке?       — В основном, — отвечаю я, пожимая плечами. Целуя костяшки моих пальцев, Брайан удивленно поднимает брови. Я расслабляюсь подвигаюсь к нему поближе и признаюсь: — Хорошо, нет, я не в порядке.       — Что случилось? — Брайан начинает тереть мою ладонь своими, согревая ее.       — Эта неделя была идеальной, — ною я, — а сегодня должно было быть просто чудесно. Так почти и было, но потом… Нам не повезло наткнуться на него. Я даже не могу рассказать, как это было унизительно — смотреть Гасу в лицо, зная, что я совершил эту идиотскую ошибку.       — Какое это имеет значение? — пожимает плечами Брайан.       — Важно, что Гас не должен был находиться рядом с ним.       Он продолжает целовать костяшки моих пальцев, одну за другой.       — Не беспокойся об этом.       — Я подумал, что это может тебя расстроить.       — С чего бы? — он выглядит совершенно спокойным. Даже больше Дзен, чем Бен. — Ты имеешь в виду, нравится ли мне, что этот кусок дерьма рядом с тобой или нашим сыном? — Мое сердце бешено колотится, когда я слышу «нашего сына» — два слова, которые имеют для меня неизмеримое значение. Брайан улыбается, как будто знает, какой эффект произвели на меня его слова, и продолжает: — Нет, я не хочу видеть его где-нибудь рядом с тобой или Гасом. Но с этим ничего не поделаешь.       — Это была случайность, — настаиваю я, — поверь.       Брайан хихикает и притягивает меня очень близко. Он целует мою щеку, подбородок, любовный укус, который оставил на горле. Его дыхание касается моей шеи.       — Я доверяю тебе, пизденыш, — шепчет он.       — Спасибо, — я нежно целую его. По-видимому, полагая, что этого совершенно недостаточно, Брайан хватает воротник моей рубашки и целует меня в ответ глубоко, настойчиво, собственнически.       Мышечная память поражает — мои руки тянутся к его галстуку, готовые развязать его и снять. Я должен заставить себя остановиться. Этот процесс становится чертовски проще, когда Гас возвращается в кабинет. Он совсем не смущен поцелуями или сидением на коленях, что хорошо, потому что я не думаю, что Брайан позволит мне встать.       — Я нарисовал вам обоим картинку, — Гас преподносит ее нам с драматическим размахом, — так наша семья могла бы выглядеть, если бы Джастин не был сегодня таким занудой.       Бросив смущенный взгляд в мою сторону, Брайан берет рисунок.       — Что за… что это такое?       — Это мистер Ящер, — говорит Гас, осуждающе глядя на меня, — спроси Джастина, что с ним случилось.       Потом он снова убегает. Брайан в ужасе смотрит на рисунок — и правильно делает. Гас изобразил ящерицу в тех же пропорциях, что и нас с Брайаном; в таком масштабе это выглядит чертовски устрашающе. Положив рисунок на стол и отодвинув его в сторону, Брайан осторожно спрашивает:       — Что за ебаный мистер Ящер?       — Не спрашивай, — отвечаю я, хватая его за галстук и притягивая к себе для очередного поцелуя, — я уверен, что Гас тебе расскажет о нем все и о трагической судьбе, на которую тот был жестоко обречен.       Откуда-то из коридора доносится голос Гаса:       — Уже почти пора в кино!       Я встаю и беру портфель Брайана.       — Ты в порядке?       — Да, — киваю я, — я просто думал о том, что он сказал.       — Гас или мистер Ящер?       — Итан.       Брайан морщит нос и с отвращением спрашивает:       — И что же он сказал? И сказал ли он это чувственными словами или через скрипичную композицию?       — Словами, — смеюсь я, — это было еще тогда, когда мы были на грани разрыва. Он… Он сказал мне, что я… Не смогу уйти. Он спросил меня, не думаю ли я о том, чтобы «приползти обратно» к тебе, и сказал, что с тобой мне ловить нечего. Я мечусь между вами двумя, и что никогда не буду счастлив с тобой. — Брайан закатывает глаза. — Я знал, что он был не прав, но тогда не знал, насколько. — Улыбка, украшающая лицо Брайана, возможно, самая красивая вещь, которую я когда-либо видел. Он сжимает меня, в своих объятиях. — Ты делаешь меня охуенно счастливым, — бормочу я.       — Все для тебя, Солнышко.       Его лоб касается моего, и я нежно целую его и обнимаю. Брайан обнимает в ответ, нежно поглаживая мою спину. Через плечо Брайана я вижу, как Гас бежит обратно в кабинет.       — Мы можем идти? — улыбаясь спрашивает он.       — Конечно, малыш, — Брайан выпускает меня из объятий и, держа одной рукой за талию, другую протягивает Гасу. Они пожимают друг другу руки, и мы выходим из кабинета.       Вернувшись в лифт, Гас нажимает кнопку вестибюля и с энтузиазмом восклицает:       — Папочка, я придумал классное название сегодняшнему дню. Джас тебе сказал?       — Нет, не говорил.       — Сегодня наш четвертый месячный юбилей, — гордо улыбается Гас.       — Четвертый месячный юбилей, — повторяет Брайан, улыбаясь мне с явным весельем (и только с крохотным следом насмешки), — как мило.       — Четыре месяца назад это был великий день, — размышляет Гас, пока мы выходим из здания. Брайан отпускает меня и приседает, позволяя Гасу забраться на плечи. Брайан выпрямляется, поднявшись, и Гас улыбается мне сверху. — Сегодня еще лучше.       Я полагаю, по большому счету, наша стычка с Йеном и потеря мистера Ящера не имели особого значения. Вцепившись в Брайана, сидя на его плечах, Гас выглядит блаженно счастливым. На самом деле, они оба улыбаются, щеголя одинаковыми улыбками. Меня согревает вид этих двоих. В послеполуденном воздухе ощущается холод, который почти жжет, но когда мы направляемся в центр города, я сосредотачиваюсь на Гасе и Брайане и нахожу, что это отлично меня согревает. Джастин Гас возвращается в Торонто, и Брайан с Джастином жалеют о его отъезде.       Вторая неделя Гаса в Нью-Йорке еще более загружена, чем первая. У него припасен длинный список дел: осмотр достопримечательностей, где побывать и что купить друзьям. Я с радостью подчиняюсь, и мы оба носимся на всех парах, чтобы успеть сделать все запланированное. К четвергу я вымотан до предела. Едва успеваю дотащиться до аэропорта, чтобы забрать Линдс, которая переночует у нас, и отвезет Гаса обратно в Торонто.       Она долго обнимает меня, что облегчает усталость, и просит рассказать подробнее о том, как Гас провел время в Нью-Йорке. Моя первая мысль — рассказать о картинах, которые он создал в студии, или о поездках по городу, или о ежевечернем чтении с Брайаном. Но тут меня охватывает паника, и все, о чем я могу сказать ей, — это мои промахи.       — Наверное, я давал ему слишком много сахара, — бормочу я, пока мы едем домой. Это последнее в длинной веренице тревожных признаний, — и я выругался при нём. Не раз. Главным образом Итан виноват, но все же. О, и он встретил Итана, что было действительно странно и совершенно неуместно, но это было случайностью. Я скорее выколю себе глаза, чем охотно проведу время с Итаном, так что…       — Джастин, — смеется Линдс, кладя руку мне на колено, — успокойся, милый. Все это не имеет значения.       — Было много сахара, очень много.       — Я не в том положении, чтобы судить, — пожимает плечами она. — Едва ли сама являюсь примером идеального питания. Вы бы видели количество хлебобулочных изделий, которые он съедает дома.       Это дает мне хоть какое-то утешение… на мгновение.       — Хм, еще он засиживался допоздна, — пока я продолжаю копаться в своих грехах, звякает телефон Линдс.       Она роется в своей сумочке и на ее лице появляется хмурое выражение.       — Это от Брайана, — говорит она, — «Скажи Солнышку, чтобы он перестал быть таким ебаным пизденышем».       — Он поставил жучок в машину?! — восклицаю я, оглядываясь вокруг, в поисках каких-нибудь доказательств того, что он подслушивает. Линдс непонимающе смотрит на меня. Я вздыхаю и признаюсь: — Он думает, что я слишком строг к себе.       — Да, — соглашается она, пряча телефон обратно в сумку, — ты делаешь потрясающую работу.       — Я чувствую, что мог бы сделать намного лучше.       Линдс улыбается и тихо размышляет:       — Я все время чувствую то же самое. С самого рождения Гаса. Черт, да с тех пор, как он был зачат.       — Но ты замечательная мать.       — А ты замечательный отец. Кроме того, прошло всего четыре месяца с тех пор, как мы взвалили это на тебя.       — Вы не взваливали это на меня.       Линдс задумчиво протягивает:       — Ну, это мы подкинули Гасу идею сделать тебе сюрприз.       — Я рад, что так получилось, — пожимаю плечами я.       — Хорошо, — бормочет Линдс с некоторым облегчением, — в любом случае, четыре месяца — это не так уж много. Дай себе больше времени. Ты не должен быть совершенным изначально. И вообще — не думаю, что есть такая вещь, как идеальный родитель.       — Думаю, что нет.       Она нежно сжимает мою руку.       — Так что не гоняйся за этим.       — Не буду, — обещаю я.       — Расскажи, что тебе понравилось, — настаивает она.       И я начинаю рассказывать о хороших моментах — днях, проведенных в студии, поездках по городу и о вечерних чтения с Брайаном. И Линдс улыбается.       — Видишь? — говорит она, взъерошивая мне волосы. — Ты отлично справляешься, как я и предполагала. ***       Каким бы великолепным ни был, я не могу замедлить время и остановить неизбежное. Следующее утро наступает слишком быстро, и оно проносится мимо, не щадя нас ни на минуту. Неожиданно я осознаю, уже половина одиннадцатого, и Гасу с Линдси пора ехать. Наше время истекло.       Брайан провожает Линдс вниз с багажом, а я привожу Гаса, сжимая его маленькую ручку в своей. Он спускается по лестнице медленно, каждый его шаг кажется крошечным. Не то чтобы я его виню, но очевидно, что он намеренно затягивает процесс. Зная, что скоро они должны быть в самолете, я стараюсь ускориться.       — Давай, Гасси.       Он морщится и немного ускоряет шаг. И все равно требуется целая вечность, чтобы вытащить его из здания. К тому времени, как мы выходим, нас уже ждет такси. Гас отстраняется, прячется за мной, и я слышу его прерывистое дыхание. Он мертвой хваткой сжимает мою руку, когда Брайан окликает его. Гас тяжело сглатывает и отпускает меня. Комок в моем горле проваливается в желудок. Линдс подходит с объятиями. Она успокаивающе укачивает меня и шепчет:       — Ты молодец, детка.       — Спасибо, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Очень мягко Линдс отстраняется и держит меня на расстоянии вытянутой руки, глядя любящим взглядом, и снова обнимает, — я не могу представить себе ничего лучше, чем растить ребенка с тобой, — доверительно шепчет она, — и Брайаном. Вы просто невероятны.       Я закрываю глаза, пока слезы не хлынули наружу.       — Люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю.       Брайан приседает на корточки, застегивая пальто Гаса. Закончив, он кладет руку ему на плечо, что-то говорит, но так тихо, что я не слышу. Гас что-то шепчет в ответ, его подбородок дрожит. На лице Брайана мелькает боль, но он мгновенно берет себя в руки, заключает Гаса в объятия и что-то шепчет ему на ухо.       — Пора ехать, Гасси, — объявляет Линдс, стуча в дверь такси.       Он неуверенно смотрит на нее, потом — на меня и прыгает в мои объятия. Я крепко обнимаю его, впитывая каждую последнюю секунду. Тогда он бросается на Брайана и цепляется за него. Брайан вздрагивает, явно разрываясь между ощущением комфорта от близости Гаса и отчаянием от неизбежности его отъезда. Брайан подходит к машине и помогает ему сесть на заднее сиденье. Он целует сына в лоб, пристегивает ремень безопасности, дергая за него, и проверяет крепко ли он пристегнут. Снова что-то шепчет Гасу, который кивает, закусив губу. Когда Брайан отступает, чтобы пропустить Линс, Гас заливается слезами. Я беру Брайана за руку, и он сжимает ее до боли крепко. Линдс закрывает дверь, и рыдания Гаса стихают. Она слабо улыбается нам.       Я заставляю себя улыбнуться в ответ. Усилие, которое требуется, чтобы удержать улыбку на лице, пока Гас плачет, изматывает. Усталость проникает даже внутрь костей. Я бросаю взгляд на Брайана, и он выглядит таким же усталым. Держась за руки, мы смотрим, как такси уезжает вниз по улице. И когда оно исчезает из виду, Брайан, наконец, отпускает мою руку       — Мне нужно на работу, иначе я пропущу встречу.       — Хорошо, — я разглаживаю его костюм и поправляю галстук, пока он ловит другое такси, — ты будешь дома вечером?       — Буду, — соглашается он пустым голосом, целуя меня, но и это пустота. Я вижу, как он закрывается прямо у меня на глазах, и это больно, даже больнее, чем видеть, как плачет Гас. Брайан берет свой портфель и садится в такси, даже не попрощавшись. ***       Теперь я уже знаю чем занимается Брайан. Он отстраняется, замыкается и отключается от ситуации. Я понимаю, что, по крайней мере, сегодня у него есть для этого очень веская причина. Он не может пойти на встречу с одним из самых крупных клиентов и провести ее в тоске по Гасу — он должен выглядеть уверенно. И знаю, что он предпочел бы, чтобы его оставили в покое, но на хуй это. Я волнуюсь за него, так сильно, что не могу сосредоточиться ни на чем другом. Поэтому еду в «Киннетик».       По пути я несколько раз останавливаюсь — не стоит появляться с пустыми руками. Вооруженный и готовый, звоню Синтии, узнать не помешаю ли ему. Она мне рассказывает о его планах, и я начинаю готовить свое появление.       Не хочу загонять Брайана в угол или давить на него. Не хочу, чтобы мы закончили какой-то огромной, уродливой, яростной ссорой, как случалось не раз. Знаю, что он сейчас зол и расстроен, и с ним нужно обращаться осторожно.       Я застаю Брайана сидящим на краю стола Синтии за милой беседой. На расстоянии все выглядит просто замечательно: он собран, хвастаясь безупречным внешним самообладанием, которое начинает понемногу трескаться при виде меня, и я замечаю облегчение, мелькающее на его лице. Улыбаюсь и практически прыгаю в его распростертые объятия. Синтия с обожанием улыбается мне.       — Привет, милый.       Я протягиваю ей кофе с подноса, который принес.       — Привет, Син. Он прилично себя вел? Только честно.       — Едва, — поддразнивает она.       Брайан бросает на нее взгляд и уводит меня в кабинет, закрывая и запирая за нами дверь.       — Я думал, что не увижу тебя до вечера, — говорит он, улыбаясь. Хотя улыбка легкая и натянутая, это хорошее начало.       — Да, помню, что таков был план, но я пошел в то место, которое ты любишь на Принс-Стрит, чтобы купить продукты для ужина, и увидел их, — пока Брайан садится за стол, я перебираю покупки и достаю коробку макарон***. Его глаза загораются, — я подумал, что они могут помочь тебе подготовиться к встрече с Кларксоном. Это же через час, верно?       — Верно, и они могли бы помочь, — ленивая улыбка украшает его лицо.       — Ну что ж, у тебя масса времени, чтобы проверить мою теорию. А еще я принес кофе, — говорю я, протягивая ему вторую чашку с подноса.       Он поднимает чашку, вдыхая аромат.       — Хороший кофе.       — Не из офисной кофе-машины. И я немного отпил по дороге.       — Это по-твоему «немного», — обвиняюще огрызается Брайан. Я ухмыляюсь и пожимаю плечами.       Он снова вскакивает и обходит стол, чтобы поцеловать меня. Вблизи невозможно не заметить, как он несчастен. Уверен, он будет в порядке на встрече, и все его коллеги (за исключением Синтии) будут одурачены, но я-то вижу, что сейчас ему совсем нехорошо.       — Ты в порядке? — дотрагиваясь до его руки, спрашиваю я.       — Да, — кивает он, хотя мы оба знаем, что это не так. К моему облегчению, это вызывает улыбку, которая на мгновение стирает беспокойство с его лица, — звонил Линдс. Они с Гасом благополучно добрались до дома.       — Хорошо. Он… — я колеблюсь, потому что уже знаю ответ на этот вопрос, но я полагаю, что все равно надо спросить, — с ним все в порядке?       — Он успокоился по дороге в аэропорт, но она не позволила мне поговорить с ним, — Брайан вздыхает и хватается за шею, — я слышал, как он всхлипывал на заднем плане.       Блядь. Теперь и я хочу плакать, но не могу. Сейчас я должен быть сильным. Я кладу руки на бедра Брайана и толкают его назад, в одно из кресел напротив стола. Он улыбается, когда я устраиваюсь у него на коленях и начинаю целовать шею. Но прежде чем успеваю продолжить, раздается сигнал интеркома, и голос Синтии вещает:       — Брайан? Лиам на третьей линии.       — Я должен ответить, — говорит он, и каждое его слово наполнено сожалением.       Я беру его лицо в ладони и целую.       — Увидимся вечером?       Он снова улыбается, но на этот раз так натянуто, что становится больно:       — Я буду дома к семи. ***       Но его нет. Семь часов приходят и уходят, а Брайана нигде не видно. С каждой минутой мои страхи усиливаются. К семи двадцати пяти я убеждаю себя, что он ушел в какой-то бар, избегая меня, и напился до беспамятства. К счастью, в семь двадцать шесть Брайан доказывает, что я ошибаюсь. Слышу, как щелкает замок, дверь открывается и через несколько секунд он уже шагает на кухню, нагруженный папками и пакетами с продуктами. Ставит все на стол и подходит ко мне, пожирая меня поцелуем. В мгновение ока страхи испаряются — я спокоен, воодушевлен и немного задыхаюсь.       — Извини, что опоздал. Я бы позвонил, но телефон умер, — улыбается он.       — Не страшно, — я обхватываю его руками и притягиваю к себе.       — Что все это значит? — спрашивает он, указывая на кухонный остров, над которым я работал весь день.       — Ужин, — говорю я, протягивая руку, чтобы ослабить его галстук, — я подумал, что было бы неплохо поесть чего-то домашнего, без кетчупа, или картофельной крошки, или овощей, покрытых сыром.       Он смеется и одобрительно кивает.       — Так что же мы будем есть?       — Лазанья, фокачча и салат из помидоров и базилика, — я целую впадинку у него на шее и шепчу, — для избранных.       Брайан касается большим пальцем моего подбородка, поднимает его вверх, целуя кончик носа, и с обожанием улыбается.       — А работа, как всегда, сделана хорошо, Сьюзи-домохозяйка.       — Заткнись, — смеюсь я, шлепая его по руке, — будь полезен и налей нам выпить. Мне чего-нибудь покрепче.       Когда мы садимся ужинать, то понимаем, что в квартире очень тихо. Рядом с Брайаном нет Гаса, возбужденно рассказывающего о том, как прошел наш день. Он не бегает вокруг стола, предлагая налить нам какой-нибудь сок, не забирается к Брайану на колени, или что-нибудь еще. Он в Торонто, в сотни миль отсюда. Без него все до жути тихо и одиноко. Здесь только мы вдвоем в компании с пугающе крепкими напитками. Я не выношу этой тишины. И решаю, что должен ее сломать. Есть нечто, что беспокоило меня весь день, даже больше, чем ощутимое отсутствие Гаса, и это то, о чем они с Брайаном говорили утром. Я не могу забыть о том разговоре и перехожу прямо к делу.       — Утром, когда ты прощался с Гасом, что он тебе сказал?       Рот Брайана кривится, колеблясь где-то между улыбкой и гримасой.       — Он спросил меня, почему не может видеть нас все время.       — Блядь, — бормочу я.       — Да. Блядь.       Воцаряется молчание, грозящее разделить нас. Я не позволяю этому произойти.       — Линдс кое-что сказала мне.       — Что? — покачивая виски в стакане, спрашивает Брайан.       — Она не может представить себе ничего лучше, чем воспитание сына вместе с нами. И что мы невероятные.       Это не дает того результата, на который я рассчитывал. Я надеялся, что это утешит Брайана и, может быть, обеспечит некоторую уверенность. Но вместо этого он усмехается и бормочет:       — Как, блядь, я могу быть «невероятным», когда он там, а я здесь? — он осушает весь стакан и наливает себе еще, предлагая бутылку мне, но я отрицательно качаю головой. Даже при том, что едва успел прикоснуться к своему ужину, у меня пропал аппетит. Если я буду продолжать пить, то пожалею об этом. Брайан пожимает плечами и ставит бутылку на стол.       — Ты замечательный отец, — говорю я, сразу понимая, что он собирается все испортить.       — Неужели? — Брайан горько смеется. — Он в гребаном Торонто. Он никогда меня не видит. Ему нужно, и он заслуживает большего, но черт меня побери, если я знаю, как ему это дать.       Он залпом проглатывает щедрую порцию виски. Я встаю и подхожу к нему. Брайан с грохотом опускает стакан и просто сидит, не шевелясь, не подзывая ближе, даже не глядя на меня. Но не время сдерживаться. Я протягиваю руку и провожу от основания шеи до затылка, затем по линии плеч. Он закрывает глаза, и лицо слегка расслабляется под моими ласками. Поскольку это не отвергнуто, обнимаю его, крепко прижимая к себе. Брайан прерывисто вздыхает, этот зыбкий звук действует как гром среди ясного неба и оседает тяжестью в груди. Мое сердце словно камень, похороненный глубоко во льду. Я целую Брайана в макушку, ища у него тепла. Через какое-то время он тянет меня к себе на колени. Я прижимаюсь поцелуем к его виску и слушаю признание:       — Чувствую себя совершенно бесполезным. — Я ничего не говорю, не противоречу и не пытаюсь успокоить, просто сосредотачиваюсь на движении руки сквозь его волосы, обвивая пряди вокруг пальцев. Брайан делает глубокий вдох и, к моему большому облегчению, продолжает: — Большое расстояние — это полная чушь. Это была полная чушь, когда мы с тобой этим занимались, так какого хрена мы ожидаем, что это сработает с ним? Чертовски несправедливо. И что мне теперь делать? Написать ему? Послать какое-нибудь дерьмо, чтобы попытаться купить его любовь? Попросить лизуний привести его сюда или позволить нам навестить его?       Внезапно он поворачивает голову и выжидающе смотрит на меня. Черт, я и не знал, что он откроется мне так быстро. Это беспрецедентно само по себе, и мне требуется минута или две, чтобы наверстать упущенное.       — Тебе не нужно просить, — говорю я, подчеркивая это нежным поцелуем в лоб. Он обнимает меня за бедра, и я продолжаю: — Мел и Линдс счастливы делить его с нами. И ты это знаешь, — он ворчит, слегка недоверчиво, — и не нужно покупать любовь Гаса. У тебя она уже есть.       — Как, блядь, мне ее сохранить? Я слишком далеко, — он качает головой и устало причитает: — Вспоминаю его каждый день, но это ничего не дает, просто скучаю все больше.       — Правда? Это ничего не дает?       Брайан пожимает плечами, хватает вилку и запихивает в рот огромный кусок лазаньи. Я провожу по его руке одним длинным, успокаивающим движением.       — Ты слишком мало себе доверяешь. Гас живет ради твоего телефонного звонка. Ты живешь ради этих телефонных звонков. Они дают чертовски много. — Он явно на это не покупается. К счастью, есть кое-что, что я придержал, и что почти наверняка все изменит. Осыпая поцелуями его лоб, я спрашиваю: — Ты же знаешь, что Гас написал обо мне рассказ? — Брайан кивает. — Это часть задания, которое делал его класс о тех, на кого они хотят быть похожими. Мел мне все рассказала — она звонила на неделе, чтобы напомнить Гасу о следующем домашнем задании. У них сегодня день переодевания в героев. Угадай, в кого он собирается переодеваться?       — Я не в настроении гадать, — угрюмо говорит он, — и в кого же?       — В тебя, — я ухмыляюсь Брайану, радуясь, что на его лице появляется широкая благоговейная улыбка, — мы еще во вторник все спланировали, он решил надеть костюм и сделать прическу, как у тебя, и даже попросил одолжить один из твоих галстуков.       Его улыбка увядает.       — И что ты сделал?       — Хм, — я нервно хихикаю, — разрешил ему выбрать один?       Брайан, прищурившись, смотрит на меня.       — И какой ты ему отдал?       — Военно-морской «Dior». Я ждал подходящего момента, чтобы сказать тебе, — я хохочу, когда он сверкает глазами, уставившись на меня.       — Что-то здесь не так, — прищуривается Брайан, — он действительно переодевается в меня на День героя, или ты настолько полон дерьма, что просто пытаешься заставить меня чувствовать себя лучше?       Я шлепаю его по руке.       — Ну и кто теперь полон дерьма? Я пытаюсь поднять тебе настроение, но это не чушь собачья. Мы с Гасом сидели вон там, на диване, и он сказал, что хочет пойти в твоем образе. Только, когда он будет рассказывать тебе об этом, ты должен изображать удивление. Я не должен был ничего тебе говорить, просто подумал, что это может помочь.       Брайан кладет голову мне на плечо.       — Спасибо. Это действительно помогает… Мне нужно было это услышать.       — Он любит тебя, — говорю я, успокаивающе поглаживая его волосы, — знаю, что тяжело находиться так далеко большую часть времени, но верю, что ты все еще можешь быть хорошим отцом.       — Мы, — тихо поправляет Брайан, — мы можем быть хорошими отцами.       — Вот так-то лучше, — хвалю я его, улыбаясь. Он возвращает улыбку, и больше не выглядит слабым или напряженным, — я так рад, что могу делать это с тобой. Ты именно такой отец, каким я хочу быть. — Брайан усмехается. — Это правда, — я снова шлепаю его по руке.       Покачав головой, он парирует:       — Это ты такой отец, каким я хочу быть.       Он не просто так это говорит. Я знаю, что он действительно так думает, действительно верит, что я стОю того, чтобы смотреть на меня снизу вверх, в этом отношении. Я мог бы поспорить и сказать, насколько он лучше, чем я, что так и вертится на кончике языка, но мне приходит в голову, что нам не нужно бороться. И я улыбаюсь.       — Ну, если я такой отец, каким ты хочешь быть, а ты такой отец, каким я хочу быть, тогда, наверное, хорошо, что мы есть друг у друга.       Улыбка расцветает на его лице, разливая повсюду свет и тепло. В квартире больше не сквозит одиночество. Мое сердце не ощущается каменным. Я целую его, и он жадно отвечает мне тем же. Тяжесть, которая тащила меня вниз весь день, поднимается, сжимается, исчезает, и я чувствую, что все будет хорошо. Джастин Рождество и пятый юбилей Джастина и Гаса. Гас заболел, но это не единственный неприятный сюрприз, уготованный Джастину.       — Мне жаль, что испортил наш пятый юбилей, Джас, — стонет Гас, приваливаясь к пассажирской дверце автомобиля. Его нижняя губа дрожит, — я не хотел этого делать.       — Ты ничего не испортил, — говорю я, успокаивающе поглаживая его волосы. Мы были на катке, когда он сделал неудачный поворот, жалуясь на боль в животе и головокружение. Теперь мы едем домой, а ему, кажется, становится хуже с каждой минутой. Он весь бледный, и лоб липкий на ощупь, — сейчас отвезем тебя домой, уложим в постель, и все будет хорошо.       Он с несчастным видом ерзает на сиденье и я похлопываю его по плечу.       — Посмотри в окно — там снеговики по всей улице. Может быть, мы сможем слепить такого же позже.       Гас хнычет и опускает голову. Схватившись за живот, он ноет, не в настроении веселиться на Рождество:       — Я не хочу болеть.       — Тебе нужно, чтобы я съехал на обочину?       Он делает паузу, потом качает головой.       — Нет, просто хочу домой.       — Мы почти приехали, — сообщаю я, сворачивая на мамину улицу. Вдоль нее выстроились машины, кто-то из соседей устраивает рождественскую вечеринку. Весь Питтсбург кипит праздничной деятельностью, за исключением бедного Гаса. Я смотрю на него и вижу, что в его глазах стоят слезы.       — Гасси?       — Да?       — Знаешь, чего я хочу сегодня больше всего?       — Чего?       — Чтобы ты почувствовал себя лучше.       Он слабо улыбается. Я сворачиваю на подъездную дорожку и выключаю двигатель. Гас слабо тянется к ручке, но я останавливаю его.       — Позволь мне.       Он кивает и оседает на сидение. Отстегиваю ремень безопасности, выскакиваю из машины и бегу к нему. Когда я подхватываю его на руки, открывается входная дверь и выходит Молли. Она хмуро смотрит на меня.       — Ты уже вернулся?       — Гас плохо себя чувствует, — объясняю я, неся его к дому.       Молли с тревогой оглядывается через плечо, потом смотрит на меня и шепчет:       — Прости.       Прежде чем я успею спросить что она имеет в виду, из дома выходит отец. Мой отец. Крейг. Черт, я все еще не придумал, как его называть, и теперь он стоит прямо передо мной. Блядь! Он смотрит на Гаса, хмурится, потом на меня.       — Джастин. Как твои дела?       — Прекрасно, — отвечаю я, слегка ошеломленный. Я не был готов к этому. Молли тоже явно не была готова. Она выглядит так, словно хочет испариться от неловкости. Я киваю на Гаса, который вот-вот заснет в моих объятиях, — Мол, ты можешь отнести его наверх? Мама здесь?       — Она пошла навстречу Брайану в магазин. Ему нужна была помощь с подарками.       Конечно. Прошел почти месяц с тех пор, как мы в последний раз виделись с Гасом и, несмотря на все мои усилия успокоить его, Брайан, чувствует огромную вину за то, что такими долгими периодами отсутствует в жизни сына. Чтобы смягчить ее, он скупает весь ассортимент детских магазинов на Манхэттене, и теперь, похоже, обыскивает и Питтсбургские локации. Меня нисколько не удивляет, что он нуждается в маминой помощи.       Вздохнув, я доверительно говорю Молли:       — Он, вероятно, вернется домой с прицепами, прикрепленными и к машине, и маминой тоже, он невозможен.       Отец переминается с ноги на ногу, тихонько откашливается. Я смотрю на него, ожидая какого-нибудь неприятного замечания о Брайане, но его не следует. Он просто смотрит вниз по улице.       — Джастин, давай, — Молли протягивает руки, и я осторожно перекладываю в них Гаса. Он тихо стонет и зарывается в плечо Молли. Она улыбается и краснеет, — Господи, он очарователен даже когда болеет.       — Это несправедливо, не так ли? — смеюсь я. — Ты отвратительно выглядишь, когда болеешь.       Молли показывает мне язык и поворачивается к Крейгу.       — Пока, папа. Счастливого Рождества.       — Счастливого Рождества, дорогая, — говорит он, улыбаясь. Этот «мёд» похож на выстрел в сердце, ласковая улыбка — погружает руку в рану, чтобы протолкнуть пулю глубже.       Молли прижимает Гаса к себе и исчезает вместе с ним. Это ставит меня в самое неловкое положение, с которым я когда-либо сталкивался. Казалось, что самое плохое — столкнуться с Итаном, но это бесконечно ужаснее. По крайней мере, я знаю, что с Итаном — это то, что полностью отрезано и высушено. Но отец… Не знаю, что с этим делать. Он закрывает за собой входную дверь, глядя куда угодно, только не на меня.       — Так это Гас, — тихо говорит он.       — Да. Это Гас, — подтверждаю я.       — Молли мне все рассказала, — кивает он.       — Она для него удивительная тетушка, — это все, что я могу придумать. Судя по всему, отцу тоже нечего сказать.       Наступает мучительно неловкое молчание. Оно ломается, когда он вздыхает и просит:       — Проводишь меня? Моя машина припаркована примерно в квартале отсюда, — он раздраженно жестикулирует, указывая на автомобили, стоящие вдоль улицы, — это продолжается уже несколько часов.       Часов. Я не видел его много лет, но он проводит с Молли много часов. Лучше бы этого не было… Не позволю… Но ничего не могу поделать — больно. Поскольку я не знаю, что еще сказать, и совершенно ошарашен всей этой ситуацией, тихо соглашаюсь:       — Конечно.       Мы начинаем спускаться по тропинке вместе. Это совсем не похоже на реальность. Может быть, Гас заразил меня, и у меня какой-то странный лихорадочный сон. Но я чувствую тротуар под ногами, и зимний ветер обжигающе холодящий лицо, и время от времени рука отца касается моей, и я уверен, что это не галлюцинация. Все происходит на самом деле. Дойдя до конца улицы, он, наконец, нарушает молчание:       — Ну и как там Нью-Йорк?       Звучит так отстраненно, что я удивляюсь, почему его вообще это интересует. Я пожимаю плечами и засовываю руки в карманы, мои перчатки остались в машине, и рукам чертовски холодно. Безразличное поведение отца уж точно, блядь, не помогает.       — Там здорово. Брайан все еще строит «Киннетик», все идет отлично. У нас есть квартира…       — Джастин, — похоже, он уже сыт по горло. Это не заняло много времени, — что ты делаешь?       — Я иду с тобой к машине, как ты и просил, — осторожно отвечаю я.       — Я имею в виду этого парня и его ребенка, — фыркает он.       Это больше похоже на правду. Мне не нужно чувствовать мостовую под ногами или ветер в лицо, чтобы различать реальность. Мой отец — Крейг, кем бы ни был этот человек, снова стал тотальным и абсолютным мудаком. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Это не очень помогает. Поскольку напряжение между нами нарастает, повышаю голос.       — Ты имеешь в виду Брайана, моего партнера? А под «его ребенком» ты, может быть, подразумеваешь нашего ребенка, Гаса?       Отец останавливается у машины и прислоняется к ней, оценивая меня критическим взглядом.       — Это не то, чего я хотел для тебя.       — Нет, ты хотел запереть меня в тюремной камере, — выплюнул я, свирепо глядя на него, — это то место, где ты предпочитаешь меня видеть? Тюрьма? — Его рот кривится. — Разве нет?       Гнев просачивается сквозь меня. Я так взбешен, что мой разум пуст — это стена пустой ярости. Крейг (не папа, не мой отец, вообще никто) воспринимает мое молчание как приглашение продолжить разговор.       — Этот парень подобрал тебя, когда тебе было семнадцать. Ты отдал ему лучшие годы своей жизни, и за что? Чтобы взвалить на себя ответственность за ребенка, который даже не твой? — К горлу подступает желчь. Я не могу дышать. Он подходит ко мне ближе и умоляюще говорит: — Я не отрицаю, что этот ребенок заслуживает лучшего отца, но…       — ПОШЕЛ НА ХУЙ! — я толкаю его назад, не слишком сильно, но достаточно, чтобы он стукнулся о машину. Он выглядит потрясенным, но какого хрена, он что думает, что я собираюсь вежливо кивнуть в ответ? — ПОШЕЛ НА ХУЙ, кусок дерьма. Не смей так говорить о Брайане.       С негодованием отец начинает спорить:       — Он же…       — Заткнись нахуй!       В его глазах вспыхивает ярость.       — Не смей так со мной разговаривать. Я пытаюсь помочь тебе.       — Каким образом? Как ты пытаешься мне помочь? Пожалуйста, просвети меня!       — Именно это я и пытаюсь сделать — я пытаюсь просветить тебя на тот счет, что… Этот извращенец… Это не тот, на кого ты должен тратить еще одну секунду. Он украл твою молодость, и если ты не будешь осторожен, он причинит еще больше вреда.       Каждое слово падает, как удар. Как будто он копил злость все те годы, что мы провели порознь, а теперь я подвергаюсь нападению из ненависти. Я не могу все это терпеть — весь его бред! Он думает, что настолько важен, что может вернуться в мою жизнь и указывать мне, что делать! Но что меня действительно задевает, так это то, как он говорит о Брайане. Едкая желчь обжигает горло, в то время как мой желудок скручивается в тугие узлы, которые ощущаются, как бетонные блоки. И пока я изо всех сил стараюсь не казаться болезненно задетым, он все еще продолжает и продолжает говорить о Брайане. Он изрыгает унизительные, бессердечные термины, которые звучат совершенно чуждо по отношению к нему. Ненавижу его. Черт, я ненавижу его так сильно, что мне больно. Я хватаю его за руку и грубо толкаю, грубее, чем в прошлый раз, достаточно грубо, чтобы он заткнулся.       Внезапно сам начинаю кричать:       — Заткнись нахуй. Брайан — мой партнер. Он хороший человек, блядь, он самый лучший человек, которого я знаю, и я люблю его. Я, блядь, уничтожу тебя, если ты скажешь еще хоть слово о нем. — Я ору так громко, что становится больно, и как бы ни было заманчиво продолжать, он этого не стоит. Я заставляю себя успокоиться и понизить голос. Даже делаю шаг назад, достаточно далеко, чтобы его не ударить. Потому что действительно этого хочу. Хочу врезать прямо по ненавистной роже. Но я этого не сделаю, глубоко вздыхаю и продолжаю гораздо тише: — Ты думаешь, что я заключен с ним в тюрьму? Блядь. Это с тобой я был заключен в тюрьму. С тобой.       Он закатывает глаза. Он закатывает глаза! Мне требуется вся сила воли, чтобы не ударить его.       — Повзрослей, Джастин, — с горечью выплевывает он, отпирая машину, открывает дверцу и садится внутрь.       — Хочу кое-что прояснить, — я хватаюсь за дверь, чтобы он не смог закрыть ее.       — Что? — он смотрит на меня так, будто я всего лишь препятствие, обуза, ненужная вещь, от которой он хочет избавиться. Это чувство полностью взаимно.       — Я провел последние пять месяцев, думая о том, что значит быть отцом, — говорю я, глядя на него мертвым взглядом, прямо в глаза. Я хочу, чтобы он знал, что я не боюсь. Недостатком, однако, является то, что вынужден быть свидетелем отвращения в его взгляде. Я с болью вспоминаю, что он считает меня отвратительным. Не показываю этого, но оно внутри меня, — я был одержим этим, и все же, у меня все еще нет ответов. По крайней мере, не все из них. Но я знаю одно — ты не такой, каким должен быть отец. Ты мне не отец. Ты перестал им быть много лет назад. Ты для меня никто.       Его взгляд опускается. Уставившись на руль, он тихо спрашивает:       — Ты закончил?       — Полностью, — огрызаюсь я, — теперь можешь отвалить.       — С удовольствием, — выплевывает он.       Я с силой захлопываю дверцу машины, довольный тем, что он вздрагивает. Поворачиваюсь и шагаю прочь, игнорируя звук заводящегося двигателя, игнорируя его, когда он проезжает мимо, игнорируя все, кроме того, что впереди.       Я хочу домой. Хочу домой. Домой!       Я в бешенстве, на грани слез, хочу кричать, хочу сделать отцу так же больно, как он только что сделал мне. Не знаю, чего еще ожидал. Я не должен был идти с ним, не должен был давать ему ни одной секунды моего времени. Он показал свое истинное лицо много лет назад — неужели я действительно ожидал, что он изменится?       Когда я возвращаюсь к дому, то понимаю, что не хочу заходить внутрь. Меня осеняет: я здесь в ловушке. Нет времени кричать или плакать, потакать ярости, которая бурлит во мне. Молли уже ждет и готова принести миллион извинений, которые я не хочу слышать. Не хочу, чтобы она сожалела. Говорю ей, что хорошо, что она все еще может видеться с отцом, если хочет. Что это не имеет большого значения. Но это так. Это имеет охуенно большое значение. Я люблю Молли, люблю без слов, но прямо сейчас я ее ненавижу. Ненавижу за то, что она не может контролировать, за то, что она не виновата, за то, что она все еще не до конца понимает. Как она может понять? Никто никогда не был по-настоящему честен с ней относительно меня и отца. Она не знает, что он напал на Брайана. Не знает всех ужасных вещей, которые он сказал мне. Она понятия не имеет, что из-за него меня арестовали. Все, что Молли знает, — это то, что мы не ладим, не любим друг друга, и что нас больше нет в жизнях друг друга. Она не понимает, что я адски ненавижу его. Не понимает, как мало он думает обо мне и о людях, которых я люблю. Она не понимает его жестокости. Ей повезло, ей так, блядь, повезло, что она никогда не получит всего этого. Она понятия не имеет, что я держу ее отношения с ним в своих руках. Я мог бы легко раздавить его, и заставить ее ненавидеть его так же, как я. Но не могу… И не буду… Я защищаю не его, а ее. Не хочу, чтобы ей было так же больно, как и мне. Поэтому я говорю, что все в порядке, и чтобы она не волновалась. Притворяюсь и стараюсь скрыть, что болен от гнева. Поднимаюсь наверх, чтобы увидеть Гаса. Сейчас определенно нет времени кричать или плакать. Гас нуждается во мне. Он лежит в постели, свернувшись под одеялом, жалобно хныча. Я проглатываю свою ярость и сажусь рядом с ним, поглаживаю его влажные волосы, успокаивая, с нежными словами прижимая к животу бутылку с горячей водой. И пытаюсь напоить маленькими глотками чая.       Молли приносит нам еду. Я читаю его любимые сказки. И повторяю снова и снова:       — Все хорошо, все хорошо, все будет хорошо.       Я пытаюсь убедить в первую очередь себя. Это не работает. Это не нормально. Я не в порядке. Не в порядке. Не в порядке. ***       Наконец, Гас засыпает — как следует засыпает, глубоко, как в коматозном сне, и я иду в гостевой санузел. Он достаточно близко, чтобы услышать, если он позовет, но достаточно далеко, чтобы я почувствовал одиночество, что мне сейчас и нужно. Изоляция — то, что мне необходимо.       Я сижу, прислонившись спиной к стене, и смотрю на белую плитку, пока мое зрение не затуманивается, и все вокруг не исчезает. Все, что у меня осталось, — это я сам, расплывчатое видение белизны и мысли об отце. Мой отец — это много чего. Я могу собрать огромный, исчерпывающий список вещей, которыми он является — кусок дерьма, ненавистный фанатик, подонок с неконтролируемыми проблемами гнева… И это только верхушка айсберга. Но он все равно часть меня, даже после всех этих лет. Я перестал думать о нем как о своей плоти и крови, биологические и семейные связи ни хрена не стоят, когда дело касается его. Нет, он — часть меня, но гораздо более коварным способом. Он — шрам.       Иногда я представляю, что шрам реально существует, буквально вижу как он тянется от грудины к животу. Именно это один из моих терапевтов сказал сделать однажды — визуализировать раны, создавать образы шрамов, понять их, примириться с ними. В течение многих лет этот конкретный шрам сглаживался. Я думал о нем, как о чем-то когда-то болезненном, что скоро покинет меня. Но сегодняшняя встреча с ним, столкновение лицом к лицу, снова разорвало шрам, широко раздвинув края зияющей раны. С таким же успехом он мог бы схватить свою плоть и разорвать ее собственноручно. Теперь рана кровоточит и ноет. Это настолько больно, что я почти чувствую вкус крови во рту.       Не успеваю опомниться, как меня тянет к другим воспоминаниям. Я погружаюсь в них, глупо потакая своим желаниям, пока не начинаю тонуть в мучительных образах. Брайан в панике выкрикивает мое имя. Ослепление, боль в голове. Взрывы света в «Вавилоне» и сила, отбрасывающая меня назад, дым, крики людей… Какого хрена я так чертовски слаб? Ненавижу это. Ненавижу себя. Ненавижу себя, блядь! Теперь я действительно в ловушке. Блядь, блядь, блядь, блядь!       Внезапно слышу, что-то еще, кроме металла, ломающего кости, что-то еще, помимо панических криков, нечто иное, чем все, что преследовало меня в течение многих лет. Это мама и Брайан. Они разговаривают с Молли внизу. Она говорит им, что я столкнулся с отцом и прячусь в ванной уже черт знает сколько времени. Меня тошнит. Не хочу, чтобы кто-то из них нашел меня в таком состоянии. Я пытаюсь взять себя в руки, но осколки разбросаны повсюду. Даже если бы мне удалось собрать их вовремя, сомневаюсь, что они в конечном итоге сформировали бы единое целое. Некоторые части пропали, вырванные из меня много лет назад. И все же я стараюсь изо всех сил. Вспоминаю инструкции, данные терапевтом: «Дышите, будьте внимательны, оставайтесь в сознании, будьте менее строги с собой и постарайтесь вернуть самообладание».       Слышу, как они поднимаются по лестнице, чтобы вместе проверить Гаса. Я опускаю голову на руки и жду. Вскоре раздается стук в дверь. У меня нет сил, чтобы ответить. Если попытаюсь заговорить, — заплачу. К счастью, мне не нужно ничего говорить. Брайан открывает дверь, бросает на меня взгляд и проскальзывает в ванную, закрывая за собой замок, и садится рядом. Он остается совершенно безмолвным, всегда зная, что мне нужно, когда я в таком состоянии. Он всегда дает мне именно то, чего я жажду. Прямо сейчас, понятия не имею, что это, но уверен, что Брайан поймет. Я жду, гадая, что будет дальше.       Гнев зудит прямо под поверхностью кожи. Брайан берет меня за руку, и я почти уверен, что он это чувствует — тот едва сдерживаемый всплеск ярости. Он должен это почувствовать. Он прикасается ко мне, выражая сочувствие, в попытке облегчить мою ношу. Пальцы Брайана переплетаются с моими, большой касается запястья, а затем середины моей ладони. Он поднимает наши переплетенные руки и прижимает их к себе. Я закрываю глаза, окружая себя спокойной темнотой, и чувствую, как его дрожащее дыхание касается моего запястья. Затем ощущаю губы. Брайан целует запястье один раз, дважды, трижды, потом прижимает руку к своему сердцу и держит ее там.       Я хочу найти Крейга Тейлора, трясти его до тех пор, пока он не ослепнет, и кричать, пока у меня не перехватит горло: «Брайан — хороший человек, а ты — нет». Через некоторое время Брайан отпускает руку и обнимает меня за бедра, нежно притягивая ближе. Я тяжело прислоняюсь к нему, и он тихо вздыхает, уткнувшись в мою макушку. Не знаю почему, но это разрушает мою решимость. И я плачу. Сначала слезы просто текут, но вскоре это уже рыдания, они рвутся из горла, и тело сотрясается от силы моего горя. Брайан держит меня, а я лежу у него на коленях, прижавшись лицом к бедру, что, к счастью, заглушает звук. Не хочу, чтобы мама слышала. И Молли. И особенно, больше всего на свете, не хочу, чтобы слышал Гас. Брайан чувствует мою нерешительность. Его рука останавливается на моем затылке, прижимая к себе и позволяя рыдать на его ноге.       — Выпусти это, — нежно советует он.       Это все, что мне нужно. Я плачу до тех пор, пока глаза не становятся красными, а горло начинает саднить. Брайан молчит, но его прикосновение говорит о многом. Он держит меня крепко в своих объятиях, водит рукой по спине, пытаясь успокоить. Это немного помогает. Это медленное лекарство, но все же лекарство. В конце концов, я прекращаю плакать — слезы почти закончились, и легкие горят. Просто не в силах продолжать. Брайан мягко берет меня за плечи и держит на расстоянии вытянутой руки, призывая глубоко дышать. Пока я это делаю, он медленно и осторожно вытирает слезы с моего лица.       — Хочешь прогуляться?       — А как же Гас?       — С ним твоя мама.       Брайан встает и протягивает руку. Я принимаю ее, и он выводит меня из дома. Уже темно, и улицы освещены рождественскими огнями. Брайан обнимает меня за талию и позволяет прислониться к нему, пока мы минуем квартал за кварталом. Каждый дом, мимо которого мы проходим, украшен, казалось бы, бесконечными огнями, светящимися и мерцающими. Это обеспечивает некоторую толику комфорта. Постепенно боль, пронзающая меня, уменьшается, пока не становится просто слабой пульсацией в центре груди. Мы добираемся до парка и находим скамейку, чтобы присесть. Крепко прижимая меня к себе, Брайан спрашивает:       — О чем думаешь?       — Думаю, что пришло время полностью отрезать отца. Он мне не «папа», он мне вообще не «отец» в любом смысле. Он ненавидит меня. Может быть, не так сильно, как Крис Хоббс или кто-то там еще, подложивший бомбу в «Вавилон», но он все равно ненавидит меня, и это ни что иное, как болезненный, ядовитый и вредящий удар. Нужно покончить с ним. Я мог бы сказать ему об этом сегодня, но, сказать и сделать это — две совершенно разные вещи. Теперь, когда я решил, что с ним покончено, мне нужно выполнить это до конца. — Мой голос хриплый и слабый. Он утыкается в меня носом и шепчет:       — Он не стоит даже секунды твоего времени.       — Ты читаешь мои мысли, — бормочу я.       Брайан касается подбородка, поднимает его и ловит мои губы своими. Меня охватывает чувство комфорта. Его поцелуй начинается мягко, затем углубляется, и углубляется, пока я не погружаюсь в него. Он всегда знает, что мне нужно. Он всегда дает мне именно то, чего я жажду. Крейг Тейлор ни хрена не знает — Брайан не крал лучшие годы моей жизни. Он делился своими со мной и, несомненно, делал мои лучше. Он мой партнер. Он доверяет мне своего — нашего — сына. Он самый лучший человек, которого я знаю. С его объятиями и поцелуями боль в груди исчезает. Я представляю, как открытая рана, пересекающая тело от груди к животу, затягивается. Она не такая, какой была вчера — бледная, чистая, розовая линия. Теперь я представляю ее себе рваной и сшитой грубыми стежками. Но она закрыта, и со временем исцелится. Я позабочусь об этом. Дафна Все еще не пришедший в себя из-за стычки с Крейгом, Джастин идет к Дафне за утешением.       Поздние ночные звонки выводят меня из себя. Они почти никогда не случаются по уважительной причине — за исключением, может быть, нескольких раз, когда Джастин звонил из Нью-Йорка с горячими сплетнями. Но и те, как правило, предварительно оговорены. Но если они внеплановые, значит, есть о чем беспокоиться, а некоторые просто ужасны. Мой телефон начинает звонить в десять минут двенадцатого, что не так уж и трагично, но уже достаточно поздно, чтобы начать тревожиться. Поскольку Джастин не предупреждал о поздних ночных сплетнях, я в панике поднимаю трубку:       — Алло?       — Дафна.       Это Брайан, и хотя я чувствую, что он пытается не показывать этого, но звучит дерьмово.       — Что случилось? У вас все в порядке?       — Ничего, — отвечает он в замешательстве. Затем с огромным беспокойством спрашивает: — Ты сама в порядке?       — В порядке, — вздыхаю я, — подумала, у вас что-то не так. Должно быть, что-то не так. Звонишь поздно и даже не пытаешься флиртовать.       Клянусь, я слышу, как он ухмыляется, мурлыча:       — Моя ошибка. Что на тебе надето?       Я решаю проигнорировать его и подтолкнуть к главному, потому что знаю — что-то произошло. Под этим тлеющим кокетством, я отчетливо слышу, что он расстроен.       — Брайан, что происходит?       Как только я это произношу, раздается стук в дверь. Брайан тоже должен был его слышать. Его тон становится усталым.       — Это Солнышко. Будь с ним поосторожнее, ладно?       И на этой абсурдно зловещей ноте, он вешает трубку. Он вешает трубку! В страхе я иду открывать дверь. Как загадочно пообещал Брайан, это Джастин. «Солнышко» вряд ли сейчас ему подходит; он выглядит отвратительно. Лицо лишено почти всех красок, кроме красных кругов под глазами. Он совершенно измучен, и я не думаю, что хороший ночной сон все исправит. Понятия не имею, что случилось, но хочу как можно скорее это узнать, по возможности. Поэтому, не говоря ни слова, я притягиваю его к себе и обнимаю. Его руки смыкаются вокруг моей талии, и он обнимает меня в ответ.       — Прости, что я пришел, вот так, — извиняется он дрожащим голосом.       — Не стоит, — отвечаю я, гладя его по волосам, — все в порядке. Заходи и расскажи мне, что происходит.       Я сажаю его рядом с кофейным столиком и накрываю одеялом, чтобы ему было тепло и комфортно. Пока я собираю кое-что для улучшения самочувствия, Джастин трет глаза и объясняет, что у него была стычка с Крейгом. Блядь. Странно слышать, что Джастин так называет своего отца. Часть меня рада этому, потому что Крейг Тейлор не заслуживает любви Джастина. Другая часть меня чувствует себя глубоко опечаленной, потому что есть что-то неуловимое в том, как Джастин произносит «Крейг», как будто он еще не привык к этому и не может поверить, что до этого дошло. Я хочу укутать его в свои объятия, но сейчас мои руки заняты. Я беру бутылку виски из верхнего шкафа и большой стакан. Если я сейчас в чем-то и уверена, так это в том, что Джастину нужен хороший, крепкий напиток.       Он изливает свою душу, выплескивая целый ворох ужасных подробностей о произошедшем. И останавливается только для того, чтобы протянуть мне стакан и попросить наполнить его. Я подливаю несколько раз, прежде чем бутылка пустеет. Прячу ее на кухне и ищу для него что-нибудь другое, кроме выпивки. Рискну предположить, что когда Брайан попросил меня быть осторожной с Джастином, он не предполагал, что я позволю ему отравить себя. Я знаю, что у Джастина довольно высокий уровень терпимость к крепкому алкоголю, но все же, не думаю, что напиваться будет сейчас очень полезно.       — Я как идиот проводил его до машины, — восклицает Джастин и слова дрожат от горького смеха, — почему я это сделал? Что, по-моему, должно было случиться? — он машет мне почти пустым стаканом с виски. — Я скажу тебе, о чем думал. На каком-то уровне, на каком-то дурацком уровне я подумал: может быть, он готов дать мне шанс. Я слышал, как он назвал Молли «дорогая» и пожелал счастливого Рождества, и подумал, что, может быть, он предложит мне то же самое. Вот почему я последовал за ним к его машине. Черт возьми, какой же я идиот.       — Эй, ты говоришь о моем лучшем друге, — Джастин слабо улыбается и делает последний глоток. Я забираю стакан у него из рук. Он едва замечает это, просто мрачно смотрит в пол. Ставлю перед ним банку мороженого с ложкой и настаиваю: — Ешь. Это поможет.       Он угрюмо смотрит на нее, затем берет ложку и съедает огромный кусок. Потом еще один. Затем роняет ложку на стол и печально вздыхает. Я сажусь рядом и укутываю его в одеяло.       Морщась Джастин признается:       — Не понимаю, как я должен быть хорошим отцом для Гаса, если так сильно облажался.       У меня вырывается короткий взрыв смеха — ничего не могу с собой поделать. И тут же жалею об этом — Джастин выглядит обиженным. Обнимаю его еще крепче.       — Прости.       — Это не смешно, — дуется он, — я просто чертова развалина.       — Тогда как Брайан — это картина эмоциональной стабильности. А Мел и Линдс? Просто святые, — нагромождая дополнительные слои сарказма, поддразниваю я, — похоже, плавать на глубине тебе не по силам**** со всеми этими идеальными людьми вокруг. Как ты когда-нибудь сможешь соответствовать?       Его лицо расплывается в неохотной улыбке.       — Ты знаешь, что я имею в виду.       — Что я знаю, — говорю я очень мягко, — так это то, что ты слишком строг к себе. Ты и раньше так делал. Всегда.       Джастин пожимает плечами. В поиске путей его утешения, я беру его руку в свои. Он вздыхает и опускает голову мне на плечо.       — Тебе нужно проще относиться к себе, — говорю я мягко. — Ты же знаешь, как мне нравится, что ты амбициозен, но обратная сторона этого, в том, что ты всегда подталкиваешь себя. Это несправедливо.       Он сглатывает и слегка отворачивается, скрывая от меня лицо. Я зарываюсь пальцами в его волосы и глажу голову, мягко притягивая к себе. Он вздыхает и расслабляется, уткнувшись лицом в мой плюшево-шерстяной свитер, а я мысленно убеждаю себя поговорить с ним об этом. Не знаю почему это кажется таким пугающим — мы с Джастином говорим о чем угодно, и всё. Я бы не стала думать, что между нами есть запретные темы. С другой стороны, мы никогда не разговаривали об этом раньше, почти. Не так, как мне бы хотелось. Он избегает разговоров об этом даже с Брайаном, и время от времени попытки Брайана спровоцировать дискуссию приводили к ссорам. Надеюсь, сейчас этого не случится. Не хочу ссориться с другом. Теперь, когда он живет в Нью-Йорк, я встречаюсь с ним всего несколько раз в год, и не стоит тратить время на споры.       Но в то же время мне кажется, что нельзя позволить ему погрязнуть в этом. Он не просто тонет — он рискует утонуть прямо сейчас, я вижу это по его страдальческому выражению лица. Есть вещи, которые должны быть сказаны. Придется ловить пулю зубами. Кроме того, он сейчас очень уставший, сомневаюсь, что в нем осталось желание бороться. Может быть, мы пройдем через это невредимыми. Поэтому я осторожно завожу разговор, напоминая обо всех случаях, когда видела, как он давил на себя, и давил, и давил. И если бы он действительно физически подталкивал себя, был бы весь в синяках и ссадинах от собственных настойчивых попыток. Я вспоминаю, как много лет назад он появился в моей квартире в два часа ночи и попросил остаться на ночь. Вид у него был дерьмовый, глаза красные, как и сейчас, волосы падали на лицо, и он дрожал — совсем чуть-чуть, мелкая дрожь пробегала по коже, а пальцы были сжаты в кулаки. Как только я затащила его внутрь, он признался, что проснулся с криком от кошмара и напугал Итана, который, как и следовало ожидать, был бесполезен, и не мог помочь Джастину пройти через это. Они поругались, Джастин ушел среди ночи и пришел ко мне на грани нервного срыва. Мы просидели несколько часов так же как сейчас: его голова у меня на плече, и мы прижимаемся друг к другу. В промежутках между жестокими рыданиями он безжалостно терзает себя, причитая:       — Почему я не могу уже прийти в себя?       — Не прошло и года, — напоминаю я, когда он тяжело вздыхает, — а ты уже терзаешься чувством вины за то, что не преодолел это.       — Я все еще не готов, — шепчет он, чувствуя себя виноватым, — это все еще срабатывает, как и сегодня. Я не знаю почему.       — Ты знаешь почему, — говорю я тихо, но твердо, — этот псих Хоббс напал на тебя и чуть не убил. Твой отец отверг тебя и обращался с тобой как с дерьмом. Они оба ужасны. То, что случилось с тобой, Джастин, — это кошмар. Ты не можешь ожидать, что избавишься от травмы в рекордно короткие сроки. — Я чувствую, как его слезы увлажняют свитер и стекают по моей руке, я наклоняю голову и целую ее в макушку. — Пришло время разделять и завоевывать. Твои амбиции потрясающи — это одна из лучших черт, но в этом нет необходимости… Она не может быть всеобъемлющей. Ты хочешь стать великим художником? Это здорово. Ты хочешь быть хорошим отцом для Гаса? Я согласна с тобой на тысячу процентов. Но тебе нужно перестать давить на себя, чтобы «пережить» то, что эти больные ублюдки сделали с тобой. — Он сглатывает, вероятно, пытаясь сдержать новый поток слез. Я целую его голову и шепчу: — Посмотри на меня. — Джастин поднимает лицо — его глаза влажны, лицо измучено. Мне больно видеть его таким. — Я так горжусь тобой, — глотая собственные слезы, шепчу я. — Ты зашел так далеко. Ты должен поверить в себя и решить, как двигаться дальше. Не кори себя за то, что не совсем оправился от травм. И никогда не оправишься. Это невозможно.       — Я знаю, — говорит он с некоторой неохотой. Быстро моргает, осторожно вдыхая и выдыхая, — прости.       — Не надо извиняться.       — Я уже в семитысячный раз бегу рыдать на твоем плече, — он кивает головой на настенные часы, — сколько часов ты не доспала из-за меня?       — Много, — смеюсь я, — ты просто гребаный ублюдок. — Он слабо посмеивается. Это жалкий звук — возможно, он еще не готов к шуткам. Я вытираю слезы с его лица и спрашиваю: — Если бы со мной что-нибудь случилось… Если бы кто-то обидел меня, то где бы ты был?       — Здесь, — немедленно и настойчиво говорит Джастин, — или там, где тебе нужно.       — Вот и ответ, — пожимаю плечами я. — Для этого и существуют лучшие друзья.       Он улыбается, по-настоящему улыбается, так, что это освещает все его лицо.       — Я люблю тебя, Даф.       — Я тоже тебя люблю. — Он снова зарывается лицом в мой свитер и я кладу голову на его макушку. — Мы должны доставить тебя домой. Гас захочет увидеться, когда проснется. — При этих словах он улыбается — я чувствую, как улыбка разливается по его лицу. Любое упоминание о Гасе всегда приводит его в хорошее настроение. Я толкаю его локтем. — Ты что-нибудь ел?       — Мороженое, — бормочет он.       — Что, целых две ложки? Знаешь, мы становимся старше. И не можем существовать на одном только мороженом, как привыкли, — я встаю и тащу его за собой, — давай съедим что-нибудь, а потом я отвезу тебя к маме.       Джастин кивает и идет за пальто.       — Ты останешься? Гостевая спальня свободна. Мел и Линдс сейчас у Бена и Майкла.       — Я вам не помешаю?       — Нет, — смеется он, — на самом деле, ты спасешь меня. Брайан заставил пообещать, что я помогу завтра с упаковкой подарков. Он сошел с ума — мы должны завернуть пятьдесят миллионов подарков. Пожалуйста, поможешь?       — Конечно, — соглашаюсь я, улыбаясь, — я в настроении для Рождественского веселья.       — Есть рождественское просто веселье, а есть его рождественское веселье. Подожди, ты увидишь, что я имею в виду, — фыркает Джастин. ***       После позднего ужина мы возвращаемся к Дженнифер и прокрадываемся внутрь. Уже очень поздно, и в доме темно. Я следую за Джастином наверх и, после того как он заносит мою сумку в гостевую комнату, обнимаю его, желая спокойной ночи.       — Ты будешь в порядке? — шепчу я, слегка покачивая его.       — Буду, — крепко обнимая меня, заверяет он.       Когда мы размыкаем объятия, Брайан выходит из комнаты, выглядя в два раза более измученным, чем Джастин. Бедный Брайан — если мне больно видеть Джастина таким, то он, должно быть, просто в агонии. С мягкой улыбкой, Джастин целует его, шепчет мне спокойной ночи и исчезает за дверью.       — С ним все будет в порядке, — обещаю я, улыбаясь Брайану.       Брайан кивает, благодарно улыбаясь в ответ. Подходит ближе, касается моей щеки и целует в лоб. Я обвиваю его рукой и обнимаю. Брайан с усердием возвращает объятия. Прижимая меня ближе, он тихо спрашивает:       — Ты остаешься здесь, правда?       Я смотрю на него снизу вверх. Думаю, он просит о том же, что и Джастин. Мне бы хотелось так думать, во всяком случае, Брайан — мой второй любимый человек всех времен, я хочу быть здесь ради него так же сильно, как и ради Джастина. Я одариваю его своей самой лучшей улыбкой.       — Нет другого места, где бы мне хотелось быть. Джастин В канун Рождества Джастин и Гас приходят в себя. Джастин с облегчением возвращается к нормальной жизни и наслаждается упаковкой подарков с Брайаном и Дафной.       — Джас, Джас!       Я просыпаюсь оттого, что Гас сидит у меня на животе и тычется мне в нос. Открываю глаза и мутным взглядом смотрю на его улыбку. Он выглядит как новенький. Я лениво щекочу его бок и бормочу: —       — Тебе лучше?       — Нанна Джен вылечила меня, — говорит он, извиваясь от моей щекотки, но все равно сияя, — она приготовила вкусный чай и жареный сыр, и читала всю ночь. Я чувствую себя на миллиард процентов лучше.       — Аллилуйя, — улыбаюсь я, но мои глаза снова начинают закрываться.       Гас сильно толкает меня в грудь.       — Папа и Дафна сказали, что тебе пора вставать. Они послали меня передать, чтобы ты перестал лентяйничать.       — Это они сказали, или ты говоришь?       — Они так сказали, — восклицает Гас, от возмущения у него отвисает челюсть, — это они так сказали! Я бы тебе такого не сказал! Спроси Нанну Джен. Папа и Дафна велели мне сказать тебе, чтобы ты «вытащил свою ленивую задницу из постели», в конце папа чуть не сказал плохое слово, так что Дафна шлепнула его, а потом нанна Джен велела им быть милыми и они изменили слова на «перестань быть таким лентяем». Нам с нанной Джен это не понравилось, но они были очень настойчивы и заставили меня пообещать, что я скажу именно так, потому что это вытащит тебя из постели.       — Они хулиганы, — ворчу я, — иди и передай им это.       — Не-а, — отказывается Гас, качая головой, — они заворачивают мои подарки, а тебе нужно пойти и помочь им. Это важнее, чем сон.       — Разве не Санта приносит подарки?       Пыхтя, Гас закатывает глаза. Разговаривая со мной так, словно это я шестилетний ребенок, он объясняет медленно и просто:       — Джастин, Санта ненастоящий.       — Да?! — притворяюсь шокированным, я вытаращиваю на него глаза и спрашиваю. — Правда?       — Так мамы Руби сказали, а потом Руби сказала мне, — Гас выпрямляется и улыбается, светясь от гордости, — мама говорит, что я должен держать это в строжайшем секрете. Джи-Ар все еще глупый ребенок, и она верит, что он настоящий.       — Джи-Ар не глупый ребенок, — лениво ворчу я, — не обзывай сестру.       Это приводит его в ярость. Нахмурившись, Гас начинает громко протестовать:       — Но она…       — Как тебе понравится, если я назову Молли глупым ребенком? — я удивленно поднимаю брови. — Что бы ты подумал от этом?       Гас поджимает губы и раздраженно вздыхает.       — Наверное, мне бы это не понравилось.       — Хорошо, давай договоримся: ты будешь хорошо относиться к Джи-Ар, а я буду хорошо относиться к Молли, и все будут счастливы.       — Ладно, — кисло соглашается Гас. Явно недовольный, он строит мне рожу и ворчит: — Вылезай из постели, лентяй.       Он пытается спрыгнуть с меня, но я хватаю его и щекочу, пока он не начинает визжать от смеха. Затем перекидываю легкое тельце через плечо, и мы идем искать Брайана и Даф.       Они находятся в маминой комнате — сидят на кровати рядом, прислонившись к изголовью, в окружении сумок и упаковочных материалов для подарков. Брайан заворачивает подарки и Даф тщательно обвязывает их блестящими лентами. Я выставляю Гаса за дверь и отправляю помочь маме и Молли с готовкой, но он плюхается на пол и упрямо заявляет:       — Я остаюсь здесь. Хочу посмотреть, какие у меня подарки.       — Удачи тебе, сынок, — говорит Брайан. Он кивает мне и инструктирует, — закрой дверь и запри ее.       — Но папа!..       — Извини, малыш, — я взъерошиваю волосы Гаса, и он сердито смотрит на меня, скрещивая руки на груди, намереваясь остаться стоять за дверью, — увидимся.       Он возмущенно фыркает, когда я закрываю дверь и задвигаю щеколду. Внезапно раздается какое-то шарканье, держу пари, он прижался к двери, чтобы подслушать.       — Чем вам помочь? — улыбаюсь я.       — Ты можешь наклеить ярлыки, — весело предлагает Даф.       Я сажусь в ногах кровати и скрещиваю ноги. Даф протягивает мне пачку маркеров.       — Мы подумали, что ты мог бы придать им художественный штрих.       — Здорово, — я смотрю на стопки подарков рядом со мной и пакеты с покупками, сложенные рядом с Брайаном, — блядь, и сколько их всего?       Даф смотрит на Брайана и бормочет:       — Чертовски много.       — Парень был хорош в этом году, что тут скажешь? — пожимает плечами тот.       Я открываю рот, собираясь возразить, что Гас всегда хорош (по большей части), но Дафна качает головой, и я выбираю молчание. В свою очередь пожимаю плечами, беру первый подарок из стопки и начинаю заполнение этикетки завивающимися буквами. Пока я пробираюсь через стопку подарков, Даф берет айпод и включает свой Рождественский плейлист.       Брайан морщит нос и осуждающе смотрит на нее.       — Это обязательно?       — Да, обязательно, — говорит она, прибавляя громкость, — у меня будут мозоли на пальцах из-за вашего безумного шоппинга и безмерного перфекционизма, когда речь заходит о подарочной упаковке. Самое меньшее, что ты можешь сделать, это позволить мне слушать рождественские песни.       Когда начинает играть «Рудольф красноносый олень», Брайан давится: за дверью Гас начинает подпевать. Мы втроем еле сдерживаем смех, скрывая его кашлем.       — Хорошо поешь, Гасси! — кричит Даф.       — Спасибо! — кричит он в ответ, а потом снова начинает петь.       Мне не требуется много времени, чтобы разобраться с кучей подарков и я поторапливаю Даф в ожидании:       — Даф, поторопись уже с лентой.       — Не подгоняй меня! — она заканчивает завязывать бант и вручает мне подарок, искусно украшенный вьющейся лентой в золотых и зеленых тонах, — Я не тороплюсь, потому что кое-кто невероятно высоко поднял стандарты, касающиеся упаковки подарков.       Мы оба смотрим на Брайана. Он игнорирует нас и начинает заворачивать подарок номер «шесть тысяч семьдесят восемь». Я сосредоточенно вывожу имя Гаса на подарке, который только что вручила Даф. На этот раз выписываю большие, раздувающиеся пузырчатые буквы, из тех, что предпочитает Гас, когда наклеивает ярлыки на свои вещи. Заканчиваю с надписью и смотрю на Брайана и Даф. Они оба ведут себя совершенно нормально, как будто у меня не было вчера оглушительного срыва из-за мудака отца. Моя благодарность не знает границ. В этом нет ничего удивительного, они всегда понимают, что мне нужно, а сейчас мне нужна нормальная жизнь. Я поднимаю подарок и показываю надпись Брайану, он улыбается и одобрительно кивает. Между тем, музыка переключается на «Холли Веселое Рождество». Раздается стук в дверь, и Гас кричит:       — Я не знаю эту песню!       — Тогда ты сможешь ее выучить, — отвечает Даф.       — Хорошая работа. Из тебя бы вышла отличная мамочка, — ухмыляюсь я.       — Фу, даже не начинай, — резко вздрагивает она. — Я еще не готова. И вполне довольна тем, что стала тетушкой на данный момент, спасибо тебе большое.       — Ну и ладно, я просто предположил.       Забираю у нее следующий подарок и набрасываюсь на него с золотым маркером. Даф толкает мою ногу своей.       — Кстати, что ты подаришь Молли в этом году?       — Ожерелье, — говорю я, показывая фотографию, которую сделал в магазине. Это золотая цепочка с кулоном в форме Лолли. Мы с мамой называли ее малышкой Лолли*****, когда она была маленькой, — думаешь, ей понравится?       — Думаю, да. Это великолепно! — улыбается Даф.       — Надеюсь. Ты лучше меня разбираешься в этих делах со старшими братьями и сестрами.       — Вовсе нет, — смеется она, — Молли обожает тебя гораздо больше, чем меня.       Брайан оживляется и с интересом смотрит на Дафну.       — Ты думаешь о Молли как о сестре?       — Конечно, — кивает она. — Мне всегда хотелось иметь младшую сестру. Джастин был достаточно добр, чтобы разделить ее со мной.       — Значит, ты считаешь Джастина братом?       — Наверное, — говорит Даф, почему-то совершенно не сознавая, в какую ловушку попала.       Я отрицательно качаю головой Брайану, прекрасно понимая, к чему он клонит, но этот засранец игнорирует меня.       — За исключением того единственного раза, когда вы трахались, верно? — ухмыляется он.       Я пинаю его ногой.       — Брайан!       — Тебе обязательно напоминать об этом каждый раз, когда мы видимся? — стонет Дафна.       — Засранец, — предупреждаю я, а Брайан нагло улыбается, выглядя невероятно самодовольным, — Гас снаружи!       Мы все смотрим в сторону закрытой двери, но Гас, похоже, поглощен запоминанием стихов «Холли Веселое Рождество». Вздохнув с облегчением, Даф хватает свой айпод и прибавляет громкость еще больше. Бросив короткий взгляд в сторону Брайана, она умоляет:       — Пожалуйста, мы можем уже забыть, что это когда-то случилось?       — Вряд ли, — смеется он.       Я слегка сбит с толку.       — Подожди, что? Почему об этом нужно забыть?       — Ну, это вряд ли нужно помнить, — говорит Даф. Она прищуривается на Брайана и добавляет ворчливо: — Особенно постоянно.       — Признаю, что некоторые люди, — я многозначительно смотрю на Брайана, — кажется, слишком часто поднимают эту тему, но не думаю, что мы должны полностью забыть об этом.       Еще раз ухмыляясь, Брайан ласково спрашивает:       — Есть проблема, Солнышко?       — Я не понимаю, почему это должно быть вычеркнуто из памяти, вот и все, — пожимаю плечами я, глядя на Дафну, — ты сказала, что я… был неплох.       Даф устало вздыхает и протягивает руку, чтобы похлопать меня по колену.       — Ты был хорош, милый. Все было нормально.       Я очень стараюсь не волноваться, но это действительно раздражает.       — Нормально? Извини, я не был… хорош?       — Ты педик, — говорит Брайан, закатывая глаза, — какое это имеет значение?       — Упаковывай свои подарки, — я бросаю на него еще один взгляд — более суровый, на этот раз, и снова сосредотачиваю внимание на Дафне. — Я хочу знать, был ли я хорош или было просто нормально? Есть большая разница.       — О боже, — стонет Даф. Она на мгновение закрывает глаза, словно призывая на помощь силы справиться с моей, по общему признанию, бессмысленной линией расспросов, а затем открывает их и говорит осторожно: — Ты был хорош в то время. Это было приятно. Но у меня были… лучшие переживания с тех пор. Исключительно для сравнения, сейчас я бы сказала, что у нас было скорее «нормально», чем «хорошо». — Она толкает Брайана локтем, пытаясь удержать его от смеха, но это абсолютно бесполезно. Он бросает взгляд на меня и смеется еще громче. Даф снова толкает его локтем. — Это не имеет значения, — ласково произносит она.       — Это действительно не имеет значения, — соглашается Брайан, все еще смеясь, как мудак, которым он и является, — это вряд ли набор навыков, имеющих отношение к тебе. Так что кончай со своими щенячьими глазками, Солнышко.       — Ты прав, — я сажусь и сосредотачиваюсь на маркировке следующего подарка, — И я понимаю, что имеешь в виду ты, Даф.       — Хорошо, — выдыхает она с облегчением.       — Я думал, что мой первый раз был великолепен. Но по сравнению с опытом, полученным с тех пор, я, вероятно, понизил бы его до «отлично».       Брайан резко вскидывает голову, пригвождая меня возмущенным взглядом, и произносит пугающе тихим голосом:       — Прости?       — С тех пор ты стал намного лучше, Брай, — отвечаю я, мило улыбаясь. Очень приятно видеть, как у него отвисает челюсть, хотя бы на секунду, прежде чем он закроет рот. Он разрывается между тем, чтобы открыто злится и делать вид, что ему все равно. Я протягиваю руку и похлопываю его по колену, — не волнуйся. Это было только в первый раз.       Брайан берет мою руку и убирает со своего колена. Он прикасается к ней лишь на мгновение, прежде чем драматично отбросить, как будто это гниль.       — Что-то не так? — снисходительно спрашиваю я.       — Наш первый раз, — говорит он довольно решительно, — был великолепен, и ты чертовски хорошо знаешь, ЧТО ЭТО было здорово.       Я пожимаю плечами:       — Все было в порядке.       Он сердито смотрит на меня, распаляясь. А я улыбаясь беззаботно возвращаюсь к своей задаче. Но прежде, чем успеваю подумать, что выиграл раунд, Даф фыркает и восклицает:       — Ты такой говнюк, Джастин. — Я смотрю на нее, и она поднимает брови. И тогда я понимаю, что мне конец. Ухмыляющаяся, Дафна поворачивается к Брайану и доверительно произносит: — На следующее утро после вашего так называемого «великолепного» первого раза он сказал мне, что только что видел «лицо Бога».       — Дафна! — огрызаюсь я, униженный. — Ты подлый предатель!       Она пожимает плечами и улыбается без малейшего намека на извинение. Перестав кипятиться, Брайан выглядит совершенно ликующим:       — Что он сказал?       — Он сказал, — повторяет Даф, хихикая, — «Я только что видел лицо Бога. И зовут его Брайан Кинни».       Клянусь, я никогда не видел такой широкой улыбки на лице Брайана. Вид у него был совершенно эйфорический. Он направляет взгляд на меня, и я смотрю, как он ликует, краснея словно вареная креветка.       — О, Солнышко, как это мило с твоей стороны.       — Ненавижу тебя, — бормочу я. Потом свирепо смотрю на Даф, — ненавижу вас обоих.       Они пренебрежительно смеются.       — Я всегда подозревал, что мои… занятия любовью, — Брайан многозначительно ухмыляется, — божественны.       Даф, предательница, смеется еще громче.       — Твое эго, блядь, бесподобно, — ворчу я, бросая ему завернутый подарок. Он ловит его без особых усилий и добавляет к стопке готовых. Снова раздается стук в дверь, но на этот раз он не похож на Гаса. Стук звучит снова и раздается голос Мел:       — Это мы с Линдси, можно войти?       Я вскакиваю и отпираю дверь, затем слегка приоткрываю ее. Они ждут снаружи с Гасом на буксире.       — Ты идешь вниз, — говорю я Гасу.       Он топает ногой и надувает губы.       — Но я выучил «Холли Джолли» и уже знаю, что подарки не от Санта и…       — Гас, — твердо говорит Мел, — иди вниз. Делай, как говорит отец. — Когда я слышу, как она это произносит, у меня голова идет кругом. Я улыбаюсь ей с огромной благодарностью, и она подмигивая мне добавляет: — Твои подарки могут подождать до завтра, малыш. Иди.       У Гаса убавляется энтузиазма. Он сердито смотрит на Мел и выдает ледяным тоном:       — Вы мне противны, — он продолжает свирепо смотреть на нее, но решимость Мел намного сильнее, чем у ребенка.       Очевидно, понимая, что ничего не выйдет, Гас поворачивается и бежит по коридору, а затем практически скатывается по лестнице.       — Этот взгляд всегда помогает, — посмеивается Мел.       — Давайте поговорим о подарках, — предлагает Линдс, проходя мимо меня в мамину комнату. — О, боже, — она заикается при виде кучи упаковок, затем делает двойной дубль с покупками, которые Брайану еще предстоит упаковать.       Мел входит в комнату и смотрит на меня с выпученными глазами:       — Господи Иисусе, здесь словно взорвался консюмеризм******. — Мел качает головой, глядя на Брайана. — Если ты думаешь, что мы повезем все это в Торонто…       — Там ведь живет Гас, верно? — он невозмутим. — А куда еще сынок может взять свои подарки?       — Брайан, — стонет Линдс, заметно поникнув.       — Что это вообще за дерьмо? — спрашивает Мел, поднимая подарок и потрясая им.       — «Лего», — говорит Даф, сочувственно улыбаясь обоим.       — Я бы согласилась на любой другой ответ, — стонет Линдс, закрывая лицо руками.       — Стальные барабаны? — угорает Брайан. — Мустанг?       Они игнорируют его вкрадчивые замечания. Линдс убирает руки от лица и ноет:       — У тебя есть хоть капля представления, как трудно хранить «Лего»?       — Блядски тяжело, — ворчливо вторит Мел. Она поворачивается ко мне в отчаянии, — Джастин, предполагалось, что ты помешаешь произойти такому дерьму.       — Откуда мне было знать? — я снова сажусь на кровать и продолжаю наклеивать ярлыки. — Я новичок в этом деле.       Родительский рэкет. Начиная заворачивать подарок «девять тысяч восемьдесят девять», Брайан невинно спрашивает:       — Разве лизуньи не преуспевают в этом? Организация домашнего хранения? — он лучезарно улыбается. — Совершите приятную однодневную поездку в ИКЕА, и все будет хорошо.       Прежде чем у Мел появляется шанс обрушить свой гнев на Брайана, я подскакиваю, изображая переговорщика.       — Почему бы нам не сказать Гасу, что нужно разобраться с подарками? Он может выбрать, что останется в Питтсбурге, что отправится в Торонто, и что поедет в Нью-Йорк. Мама не будет возражать против того, чтобы оставить часть здесь, и у нее много места для хранения, — я беру пачку зеленой почтовой бумаги со стола, — после вручения попросим решить что куда и наклеить ярлыки. Ему понравится организовывать все это, плюс он будет занят какое-то время.       Я бросаю очередной пакет Брайану, и обнаруживаю, что все смотрят на меня с некоторым подобием благоговения.       — Ты очарователен, — улыбается Даф.       — Заткнись, — смеюсь я, подталкивая ее.       — Хорошая идея, дорогой, — говорит Мел, сжимая мою руку, когда я падаю обратно на кровать.       Линдс садится рядом, обнимает меня за плечи и целует в щеку.       — Что бы мы делали без тебя? ***       Рождественским утром я просыпаюсь оттого, что Гас дергает меня за футболку и шепчет:       — Джастин, Джастин! Джастин, Джастин, Д-Ж-А-С-Т-И-Н.       — Хорошая орфография, — бормочу я, неохотно открывая один глаз. Сейчас так рано, что еще даже не рассвело. Гас все еще лежит на Брайане, положив голову ему на грудь. Они спали так всю ночь. Его большие голубые глаза прикованы ко мне. — Который час?       Гас слегка приподнимает голову и смотрит на часы у меня за спиной.       — Пять двадцать две.       — Пять двадцать две, — смеюсь я, хватая его за руку, — похоже, еще можно поспать.       Я крепко зажмуриваюсь, надеясь, что он поймет намек. Он не понимает.       — Похоже, пришло время для этого… — Гас начинает барабанить кулаками по матрасу впечатляющей барабанной дробью. С широкой улыбкой он поет: — Christmaaaaas! Счастливого Рождества, Джас.       — Счастливого Рождества, малыш, — я тычу пальцем ему в кончик носа, — давай отпразднуем это сном, еще немного.       Гас хихикает и скатывается с Брайана, ложась на бок лицом ко мне.       — Теперь ты действительно ведешь себя как лентяй.       Брайан стонет и перекатывается на бок, крепко обнимая Гаса. Его глаза все еще закрыты, но он бормочет:       — Спи, малыш. Сейчас еще не Рождество.       — Рождество!       — Нет, — хором отвечаем мы с Брайаном. Брайан приоткрывает один глаз, и я улыбаюсь ему.       — Сейчас. Уже. Рождество, — раздраженно настаивает Гас, — давайте вставать! Мы можем выпить какао и съесть имбирный пряник, или сделать снежных ангелов, или открыть подарки, или…       — Поспать?       — Джастин!       Я придвигаюсь к ним поближе и целую Гаса в лоб.       — Праздники созданы для сна.       — Праздники созданы для отдыха, — протестует он, недовольно поеживаясь. И тянет меня за футболку, — давай, Джас. Пожалуйста.       — Дай Солнышку поспать, — сонно бормочет Брайан, за несколько мгновений до того, как вырубиться.       Я прижимаю палец к губам, показывая Гасу, чтобы он молчал. Он вздыхает и кивает. Молчание длится целых тридцать секунд, прежде чем Гас снова начинает дергать меня за рубашку и умолять:       — Джас? Джас?       — Что?       — Ты помнишь, что я просил на это Рождество? — нетерпеливо спрашивает он.       — Обещаю, мы все очень внимательно изучили твой список.       — Я не имею в виду список, — говорит Гас, качая головой, — я имею в виду то, о чем просил до всего этого, — он тычет меня в нос и шепчет, — я просил, чтобы ты был моим отцом.       — О, да, — улыбаюсь я.       — И ты согласился, — продолжает он.       — И я согласился, — я целую его в щеку и прижимаюсь еще теснее, — ну и как тебе это нравится?       — Это самое лучшее, — говорит Гас, прижимая мою руку к своей груди, — ты удивительный отец.       — Ты удивительный сын.       Он розовеет и улыбается. Трижды тыча меня носом, чтобы подчеркнуть свои слова.       — Я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю.       Я замечаю, как Брайан улыбается, уткнувшись Гасу в плечо, и толкаю его коленом. Он толкает меня в ответ. Крепче прижав мою руку к своей груди, Гас тихо произносит:       — Знаешь что?       — Что?       — Поскольку я так сильно люблю тебя, позволю поспать еще пять минут.       Он говорит так, словно это самое невероятное щедрое подношение в мире.       — Еще пять минут? И это все, что получу? — смеюсь я.       — Да.       — Как это великодушно с твоей стороны.       — Это очень великодушно. Еще пять минут, и все… Рождество!!! — хихикает Гас.       — Хорошо, — зеваю я, прижимаясь к нему и Брайану, — еще пять минут.       Я закрываю глаза, готовый позволить себе еще пять минут сна перед нашим первым Рождеством в качестве отца и сына. Последнее, что я чувствую перед тем, как задремать, это как Гас целует середину моей ладони, а потом я слышу то, что Брайан всегда говорит ему перед сном:       — Спи крепко, Джас. Я очень сильно люблю тебя.       Пускай всего пять минут, но я чувствую, что это самый крепкий сон, который у меня когда-либо был. И даже если каникулы предназначены для сна, думаю, что переживу смехотворно ранний подъем ради Гаса. В конце концов, это наше первое отцовско-сыновнее Рождество, и я сделаю для него все, что угодно.       Вот таким отцом я хотел бы быть: таким, как Брайан, который безгранично любит Гаса и делает все возможное, чтобы он знал, насколько удивителен. Да. Вот такого отца Гас заслуживает, и я буду стремиться отдать ему всю оставшуюся жизнь.