В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Проблема назревает, когда Гас обнаруживает, что Брайан и Джастин не планируют жениться. Никто не может достучаться до Гаса. Джастину предстоит очень сложный разговор с очень упрямым восьмилетним ребенком.       Обычно прибытие в Торонто — это большое дело. Всегда много фанфар, которые уменьшают сожаления о том, что мне пришлось так долго жить вдали от Гаса, Мел и Линдс. Я уже привык к тому, что когда такси подъезжает к дому, Гас ждет меня у почтового ящика, держа воздушные шары или размахивая флагом, покрытым блестками. Линдс и Мел ожидают на крыльце с тарелкой теплого печенья, которое, скорее всего, уже остынет к тому времени, когда закончатся обнимашки. Это похоже на возвращение домой в некотором смысле; дом вдали от дома, я думаю.       Сегодня же все достаточно странно, потому что Брайан не со мной. Я опоздал на самолет, на котором мы должны были лететь вместе, а следующий рейс был отложен из-за тумана над Торонто. Когда такси наконец въезжает на улицу девочек, я не вижу Гаса у почтового ящика, стремящегося встретить меня первым, возможно, потому что слишком холодно. Я выхожу из такси. Мел, Линдс и Брайан уже на крыльце. Гаса и Джи-Ар нигде не видно. Мел расхаживает туда-сюда. Брайан и Линдс курят. Все трое с бокалами в руках. Мой желудок сводит судорогой. Я хватаю сумки, быстро расплачиваюсь с водителем и мчусь вверх по тропинке. Меня не встречают ни объятия, ни теплые приветствия, к которым я привык. Линдс заставляет себя улыбнуться, выглядя слегка виноватой. Мел допивает содержимое бокала и со свистом разбрасывает кубики льда вокруг. Вместо того чтобы вскочить и поцеловать меня, как обычно, Брайан еще глубже погружается в свое кресло и сердито смотрит на меня.       — Где тебя черти носили?       — Я написал тебе о задержке, — я кладу сумки и иду поцеловать его. Или от него воняет дымом, или от переполненных пепельниц, — они все здесь курили цепочкой? — Плюс трафик был дерьмовым, — что случилось?       Мел фыркает и сердито глядит на Брайана, который свирепо смотрит на меня и наливает себе еще один стакан виски, опустошив бутылку. При этом Мел выглядит так, словно готова свернуть ему шею. Линдс морщится и извиняющимся взглядом смотрит на меня, потом закуривает еще одну сигарету. Никто ничего не объясняет. Обвожу взглядом всех по очереди.       — Какого хрена тут происходит? Это похоже на мексиканское противостояние.       — Гасу сегодня подарили целый мир, если верить Брайану Кинни, — огрызается Мел, — в понедельник ему будет о чем поговорить в школе. Это будет отличная версия «покажи и расскажи»! Он сможет рассказать всем своим друзьям, как сильно дорогой папочка ненавидит брак.       — Вот только не делай это моей виной, — огрызается Брайан, — я не забивал его голову всякой гетеросексуальной чепухой и не просил устраивать грандиозную дерьмовую истерику.       — О, я собираюсь… — Мел обрывает себя прежде, чем успевает закончить угрозу, и снова задумывается, а затем ловко выхватывает у него стакан виски. Они обмениваются смертельными взглядами, когда она делает глоток. Я захожу за спину Брайана и кладу руки ему на плечи, слегка разминая, чтобы успокоить. Но это не приносит много пользы.       — Гас был на свадьбе в прошлые выходные, — вздыхает Линдс, — он и его подруга Руби были цветочными мальчиком и девочкой. С тех пор он просто одержим — свадьбы, свадьбы, свадьбы…       — А теперь он хочет, чтобы мы поженились, — полусмеясь, сообщает Брайан, — и не очень-то обрадовался, когда я сказал, что этого не будет.       — Только представь себе, — бормочет Мел.       — Я был честен с ним!       — Ему восемь лет, и ты не должен был его давить!       — Все было не так уж плохо, — говорит Линдс, самая спокойная из всех, — Брайан был очень рассудителен и мягок.       — Черта с два! — фыркает Мел.       — Именно так и было. Но у Гаса свое мнение, и он не был готов услышать «нет», — Линдс смотрит на меня в отчаянии, — он наверху, в своей комнате, и никого из нас не пускает. Он кричит во все горло, если мы проходим где-нибудь поблизости.       — А где Джи-Ар?       — Слава Богу, она сегодня с нашими друзьями, — резко выдыхает Мел.       — Я никогда не видел, чтобы Гас устраивал такую истерику, — Брайан смотрит на меня снизу вверх, — ты должен это исправить.       — Я должен?       Все они смотрят на меня и дружно кивают. Это довольно жутко.       Брайан отзывается эхом, медленно и настойчиво:       — Ты. Должен. Это. Исправить.       — Иди и поговори с ним, — настаивает Линдс, — на тебя он пока что не злится. Он тебя послушает.       Брайан берет меня за руки и снимает их со своих плеч.       — Идти. Сейчас же.       Я направляюсь к входной двери, сбитый с толку этим напряженным приветствием, и не знаю, что делать с Гасом. Прежде чем я успеваю войти внутрь, Мел удерживает меня, хватая за рукав.       — Не будем посылать его туда безоружным, — говорит она, сжимая мою руку, — давайте введем в курс дела. ***       После того, как они рассказали что к чему, меня толкают вверх по лестнице, а Брайан твердить «исправь это». Под его ворчливостью я вижу панику — они с Гасом никогда не ссорились раньше, и судя по тому, что я только что слышал, это было нокаутом.       Дверь Гаса стоит особняком от всех остальных. У него такая же плюшевая надпись, что и у Джи-Ар — их имена ярко-желтым цветом. Остальная часть двери — это наклейки и рисунки, наслоенные друг на друга. Я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть их, заметив свежие слои, которые появились со времени моего последнего визита. Потом осторожно стучу. По-видимому, меня ждет сложная работа; при первом же стуке он воет: «Уходи!»       — Гасси, это Джас, — отзываюсь я, — можно мне войти?       Некоторое время он молча размышляет, потом раздается приглушенное бормотание:       — Хорошо, но только ты.       Я медленно приоткрываю дверь и осматриваюсь. Он прячется в ярко-оранжевой палатке, разложенной посреди комнаты. На самом деле, она занимает практически всю комнату. Я не вижу ни кровати, ни стола, только огромный оранжевый шатер. Внутри колышется какой-то свет, как будто он играет с фонариком или еще чем-то похожим.       — Хорошая у тебя тут палатка.       — Мы с мамами ходили в поход, — бормочет он изнутри совершенно несчастным голосом.       — Может быть, и мы как-нибудь сходим в поход? — я опускаюсь на колени и роюсь в карманах, чтобы достать подарок, который обещал. — Я ведь должен тебе подарок, правда?       Внезапно раздается взволнованный шорох, и он торопливо расстегивает молнию на палатке. Я заглядываю ему в лицо через приоткрытую молнию.       — И что это?       — Я привез тебе вкусняшки, как всегда, — я поднимаю пакетики с арахисом и конфетами. — Гас змеей протягивает руку и выхватывает их. — А за ужином ты получишь свой настоящий подарок.       — Я не собираюсь ужинать, — хмуро смотрит он на меня.       Слова эти ледяные и железные. Блядь.       — Хм, — пожимаю я плечами, пытаясь скрыть растущее чувство беспокойства. Сохранять хладнокровие, спокойствие и собранность сейчас просто необходимо. Подталкивать его нет никакого смысла, он еще больше заупрямится. Годы с Брайаном хорошо подготовили меня к упертому менталитету Гаса, — ну, если мы не можем поужинать вместе, то почему бы мне не остаться здесь? Я побуду тут немного?       Гас задумчиво моргает своими большими голубыми глазами.       — Только ты?       — Только я.       — Только Джастин, — он хихикая, расстегивает молнию на палатке и отползает назад, чтобы впустить меня. Раскидывает руки, показывая свое тщательно построенное королевство: — Это моя палатка. Ты можешь взять себе подушку.       То, как он это произносит, подразумевает невероятно важное предложение. Я торжественно благодарю и опускаюсь на плюшевую подушку. Это огромное облегчение после многочасового сидения в аэропорту и самолете. Гас находит фонарик и забирается в спальный мешок, застегиваясь так, что я вижу только самую макушку и свет фонарика, мигающего, когда он включает и выключает его.       — Гасси?       — Что?       — Меня не было два месяца, и было бы приятно видеть твое лицо.       Он подозрительно смотрит на меня.       — Было бы неплохо, если бы вы с папой поженились. И почему нет?       — Мы почти сделали это. Ты помнишь?       — Нет, — хмурится Гас, делая вид, что не верит мне.       — Ты был тогда совсем юн, и мы были помолвлены совсем недолго. Это было очень мило, — говорю я, пожимая плечами в знак уступки. Это было очень мило. Очень, очень мило. Я ловлю себя на том, что трогаю безымянный палец, прослеживая его длину, — у нас были кольца, они были действительно красивы.       — Так почему же вы не воспользовались ими, чтобы пожениться? — он швыряет в меня эти слова, как дротики, со знанием дела. Прямо в точку.       — Это довольно сложный вопрос.       — Мне нравятся сложные вопросы.       — Знаю, — ухмыляюсь я, — у тебя это хорошо получается.       Гас перекатывается на живот и подпирает подбородок руками, с любопытством наблюдая за мной. Блядь, надеюсь он не собирается выяснять, что я понятия не имею, что делаю. Воспитание детей — нелегкая задача; все, что я делал до сих пор — это копировал Мел, Линдс и Брайана, подражал своей собственной маме и делал все с точность до наоборот, относительно отца. Он бы не стал со мной так разговаривать. Крейг крайне редко пользовался словами. Любое общение между нами было односторонним. Все мои вопросы встречались молчанием, или «иди в свою комнату», или снисходительным смехом. Я думаю, что смех — это самое худшее. И действительно было больно. В конце концов, я научился держать рот на замке.       Я не могу сейчас копировать Мел и Линдс, потому что они запрещены в стране Гаса, и не могу спросить у Брайана совета, потому что сейчас в его лексиконе есть только два слова для меня «исправь это», иначе говоря, — невыполнимая задача. Как же я могу что-то исправить в одиночку, когда они втроем не могли с этим справиться? Все, что я знаю — сейчас нельзя кричать, смеяться и молчать. Так что я начну говорить, а остальное мы выясним по ходу дела. Я наклоняюсь вперед и спрашиваю:       — Ты ведь помнишь, почему твои мамы уехали из Питтсбурга?       — Потому что это было неподходящее место для нашей семьи.       Он говорит так, словно репетировал эту реплику снова и снова, и я не совсем уверен, что он понимает, что это значит. Не уверен, что хочу, чтобы он понял — определенно, пока нет, а может быть, и никогда. Всегда есть подспудное желание защитить, чтобы Гас был в безопасности от всего мира. Я не хочу, чтобы он узнал, как ужасно может быть. Разве это плохо? Это чертовски нереально, но эй — отец может мечтать. Особенно тот, кто совершенный новичок в этом деле и до сих пор отчаянно пытается встать на ноги.       — Верно, это было не то место, где ты, мама и Джи-Ар должны были быть. Случилось много такого, что заставляло вас уехать. Но была одна ночь, которая стала самой плохой. Я не собираюсь рассказывать тебе об этом сейчас — ты можешь спросить когда подрастешь, ладно? — Гас вздыхает, но понимающе кивает. Он хороший парень. — Хорошо, круто. Спасибо, Гасси, — улыбаюсь я. — Все, что я хочу сказать сейчас, это то, что было страшно, и я чуть не пострадал. Твой отец очень испугался.       Он немного оживляется и хмурится.       — Папа испугался?       — Все были напуганы. Я был в ужасе. Во всяком случае, мы оба были напуганы, и примерно тогда же твой отец сделал мне предложение. Наверное, он хотел доказать, что мы все еще в порядке. Что мы все еще принадлежим друг другу, — он выглядит немного озадаченным, поэтому я добавляю: — Ты же знаешь, что когда снится кошмар, ты бежишь к своим мамам или ко мне с папой?       — Да.       — Вот на что это было похоже. Мы бежали к чему-то безопасному и хватались за него, — я делаю паузу, и он кивает, как будто понимает, — вот только нам это не подошло. У нас были идеи по поводу женитьбы и того, какой будет свадьба, и переезд в большой красивый дом, но это было похоже… как будто это карточный домик, понимаешь?       Глаза Гаса загораются; мы построили потрясающий карточный домик на прошлое Рождество и сумели его сделать на полколоды, прежде чем он рухнул. Это была наша гордость и радость.       — Это было потрясающе, правда?       — Такой огромный карточный домик. Это выглядело потрясающе. Но тогда нужно быть очень осторожным…       — Или все это рухнет! — он выкрикивает это так, словно получает ответ прямо на уроке, гордая улыбка освещает его лицо. А потом все исчезает, когда он начинает понимать, что я имею в виду.       — Гасси, это бы долго не продлилось. Это было неправильно для нас.       Гас стонет и закрывает лицо руками.       — Но. Вы. Любите. Друг. Друга!       — Конечно, любим. Я люблю твоего отца больше, чем когда-либо думал, что смогу полюбить кого-то. Но мы не должны были жениться.       Гас снова стонет и растягивается, уткнувшись лицом в пол палатки.       — В твоих словах нет никакого смысла.       — А что, по-твоему, значит быть женатыми?       Он встает и начинает загибать пальцы:       — Это значит, что вы любите друг друга. Это значит, что вы мужья. Это значит, что вы носите свои красивые кольца. Это значит, что люди знают, кто вы такие. Это значит, что вы принадлежите друг другу.       — Гасси, мы действительно любим друг друга. Люди действительно знают, кто мы такие. Мы принадлежим друг другу.       Демонстрируя свой талант к скорострельному допросу, которому он научился у Мел, Гас мгновенно парирует:       — А как насчет того, чтобы быть мужьями и носить кольца?       Мужья. Он все время повторяет это слово, как будто оно очень важно и должно быть всем и вся. Я никогда не думал, что услышу, как ребенок Брайана с таким энтузиазмом одобряет его брак. Я имею в виду, «мужья» — это просто не то слово, которое подходит для меня и Брайана. Может быть, мне нужно отучить Гаса от этого, или, по крайней мере, добавить еще несколько слов к его словарному запасу.       — Мы партнеры, — говорю я, стараясь вложить в это слово — наше слово — столько же смысла, сколько и Гас в слово «мужья». Гас хмурится. Я внимательно наблюдаю за ним, потому что восьмилетнему ребенку не легко понять какие у нас с Брайаном отношения. Черт, мне самому потребовались годы, чтобы прийти к пониманию. Попасть на борт с неопределенными, нетрадиционными отношениями — это все равно что запрыгнуть в движущийся поезд. — Быть партнерами — значит быть преданными друг другу. Это означает, что мы намерены прожить наши жизни вместе. Наверное, это очень похоже на мужей. А что касается колец, то мы знаем, что значим друг для друга и без них.       Гас роняет голову на руки и снова ворчит. Я откидываюсь назад и даю ему немного остыть, отчасти чтобы дать передышку ему, но в основном, чтобы дать передышку себе.       Собравшись с мыслями, я тихонько зову его по имени:       — Гасси?       — Хм?       — Есть еще сложные вопросы для меня? Он смотрит на меня с улыбкой, которая говорит: «конечно». Это две части нежности и одна часть чистого зла. Я подвигаюсь на подушке, чтобы освободить ему место, и он ползет ко мне, все еще наполовину погруженный в спальный мешок. Он добирается до меня, и я крепко обнимаю его.       — Мамы Руби сказали, что это был самый счастливый день в их жизни, — говорит он, кладя голову мне на плечо, — разве ты не хочешь самого счастливого дня в своей жизни?       — У меня было много самых счастливых дней в моей жизни, — я нежно целую его в макушку, — для этого не обязательно нужна свадьба.       Он громко вздыхает, как будто думает, что я полон дерьма, а потом устало спрашивает:       — Например?       — Например? — я задумчиво напеваю, перебирая свои любимые дни в поисках тех, которые имеют рейтинг G — или, по крайней мере, те, которые могут быть легко подвергнуты цензуре. — Ну, та ночь, когда я познакомился с твоим отцом, была совершенно особенной. И самое главное, той ночью я встретил тебя, когда ты родился.       Это значительно поднимает ему настроение. Гас улыбается и прижимается ко мне.       — А как насчет того, когда он сделал тебе предложение? Наверное, это был самый лучший день в твоей жизни?       Я посмеиваюсь, впечатленный его настойчивостью, и киваю, потому что он не совсем неправ:       — Это был прекрасный день. Это было так романтично — твой папа может быть очень, очень романтичным… как…       — Любимый голубок? *       — Я собирался сказать «лапочка»**, — смеюсь я, и Гас начинает хихикать, — но и голубок тоже подходит. Он может быть очень, очень ласковым, когда захочет. Да, это был один из лучших дней в моей жизни. Те, что были после него, тоже были потрясающими. Но знаешь, что было еще лучше? Тот день, когда твой отец переехал в Нью-Йорк. Он когда-нибудь рассказывал тебе эту историю?       — Нет.       — Это было через несколько месяцев после моего отъезда из Питтсбурга. Мои работы выставлялись в галерее в Бруклине. Я ходил туда каждый день, искал что-то, но не мог понять, что именно. Каждый раз проявлялись новые несовершенства: рамы были слегка кривоваты, краска была слишком светлая или слишком темная, предметы не похожи сами на себя. Я не мог понять, что было не так, поэтому возвращался каждый день после обеда, чтобы снова попробовать выяснить, как все исправить. Но поскольку каждый раз, когда возвращался, я обнаруживал новую проблему, было невозможно найти решение, и я просто уходил в отвратительном настроении и проводил остаток дня в своей студии, делая наброски, от которых чувствовал себя совершенно безнадежным. Однажды в четверг, в тот день, когда мои картины должны были быть выставлены в галерее, я пошел туда до обеда, потому что одна только мысль о них выводила меня из себя. Я стоял и смотрел на ту, что висела посередине задней стены. Рама на стене выглядела криво, хотя это было не так. Предмет на картине не был похож на себя, и это было неверно. Краска казалась слишком светлой в некоторых местах и слишком темной в других, это не выглядело прекрасно. И когда я уже собирался сорвать эту чертову штуку со стены, меня обхватили сзади за талию и… Брайан прошептал на ухо: «Мне нравится твоя картина». Он развернул меня к себе и рассмеялся. А я бросился ему на шею, даже не заботясь о том, что люди на нас смотрят. Мне кажется, я закричал. Брайан, по крайней мере, настаивает на том, что я кричал. Я помню, как он сжал меня в объятиях и закружил, и это было все, что имело значение. В какой-то момент я вспомнил, что смотрел на картину через его плечо, и она была прекрасна. В конце концов, меня расстраивала вовсе не работа. Мы пошли обедать, не отрываясь друг от друга ни на секунду. Ухватившись за него левой рукой, правой я сжимал предплечье. Помню, что спрашивал, когда он должен уехать, потому что, как бы сильно я хотел не знать, еще сильнее не хотел никаких неприятных сюрпризов. Может быть, это была просто быстрая поездка. Может быть, он уедет уже на следующее утро. Вместо этого Брайан улыбнулся и сказал: «Но только не сейчас». «В понедельник?» — спросил я. Мысль о долгом совместном уик-энде казалась мне самой лучшей на свете, но Брайан покачать головой. «Во вторник? В среду?» — продолжал допытываться я. Некоторые моменты этого дня были нечеткими, но помню его слова так же ясно, как если бы он сказал их сейчас: «Я не уеду. Если ты меня примешь, я хотел бы остаться здесь с тобой». Очевидно, на этом этапе у меня отвисла челюсть. По крайней мере, так утверждает Брайан. Так как я потерял дар речи, он продолжал говорить на ходу, и я прекрасно помню все: «Я больше не хочу этого делать. Большое расстояние — полная чушь. Я все время скучаю по тебе и чувствую себя полным дерьмом, зная, как ты бываешь несчастен, когда мы расстаемся. Я тоже чертовски несчастен. Несколько месяцев назад мы должны были пожениться. И я знаю, что это было неправильно для нас, и не продлилось бы долго, но в последнее время мне кажется, что я бы сделал все, что угодно, лишь бы быть с тобой в этом проклятом загородном поместье, потому что даже если это неправильно, то по крайней мере мы бы были вместе. Но этого никогда не случится. Я вижу тебя здесь, и ты здесь чувствуешь себя как дома. Нью-Йорк был и моей мечтой с самого детства». Затем он взял меня за руки и произнес: «Ты был прав — нам не нужны кольца или клятвы. И не нужен загородный особняк. Но мне нужно быть в твоей жизни, по-настоящему в твоей жизни, и я хочу, чтобы эта жизнь была здесь». А потом, если верить Брайану, я заплакал. Но я так не думаю. И почти уверен, что просто разревелся и утопил его в объятиях и поцелуях.       Конечно, рассказывая все это Гасу, я оставляю в стороне ссоры, проклятия и все прочие непристойности и похотливое поведение. Я не рассказываю ему, как мы провели следующую неделю в постели. Только говорю, что это было одним из лучших событий, которые когда-либо случались со мной, с нами, и что это значило больше, чем любая свадьба или медовый месяц. Когда я был моложе, возможно, я хотел иметь ребенка, мужа и дом в пригороде, но повзрослевший я влюблен в реальность этого мира и жизнь в Нью-Йорке со своим партнером. Делить такую жизнь с Брайаном — это больше чем то, о чем я когда-либо мог мечтать. Где-то на четвертый день нашего пребывания в постели, я спросил Брайана, уверен ли он, и после борьбы со мной и наставлений он сказал что-то вроде:       — Солнышко, мы действительно могли бы стать здесь чем-то особенным.       Так и есть. Мы действительно здесь что-то собой представляем. Даже больше, чем я мог себе представить, даже больше, чем Брайан мог ожидать, даже больше, чем я мог предположить, что Брайан позволит нам быть вместе, даже больше, чем я мог представить, что два человека способны быть настолько близкими. Я объясняю это Гасу, и он прижимается ко мне еще ближе, довольно улыбаясь. Я целую его в макушку.       — В любом случае, это был самый счастливый день в моей жизни. И с тех пор было много других счастливых дней.       — А как ты думаешь, у меня будет?       — Самый счастливый день в твоей жизни? — я касаюсь его подбородка, и он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. — Не знаю, Гасси. Это тебе предстоит выяснить.       — Я думаю, это будут те дни, когда мы все вместе, — говорит он, улыбаясь, — мне нравится, когда мы все вместе — ты и я, папа и мамы. И иногда Джа-Ар тоже, наверное.       Он слегка морщит нос, как я обычно, говоря о Молли, когда мы были совсем маленькими и переживали постоянные разногласия друг с другом. Я взъерошиваю ему волосы и спрашиваю:       — Она сегодня куда-то ушла, да? — Гас кивает. — Значит, здесь только ты, я, папа и мамы. Может быть, нам присоединиться к ним за ужином?       Он утыкается лицом в мой рукав и бормочет:       — Они злятся на меня.       — Никто на тебя не злится.       Он быстро качает головой, прижимаясь ко мне.       — Я был груб с папой, орал на маму.       — Так давай спустимся вниз, и ты сможешь сказать им, что тебе очень жаль и что ты их любишь. И все будет хорошо, — Гас с сомнением смотрит на меня. Я целую его в лоб, — обещаю, все будет хорошо.       Он опускает голову и тихо ворчит, а я откидываюсь на подушку и даю ему немного времени на переживания. Я замечаю, что он оставил фонарик у моих ног, поэтому поднимаю его и прижимаю к подбородку. Привлекаю его внимание и щелкаю выключателем. Гас поднимает глаза и смотрит, как свет превращает мое лицо в страшные рожи. Улыбка расползается по его лицу, и он смеется и смеется. Это, кажется, решает проблему; как только я опускаю фонарь, Гас берет себя в руки и решительно встает.       — Пойдем.       — Пойдем, — с улыбкой соглашаюсь я.       Гас вылезает из своего любимого спального мешка и расстегивает молнию на палатке. Я выхожу вслед за ним и тяну его вверх, позволяя забраться мне на спину и повиснуть там, обхватив руками шею. Гас утыкается лицом мне в плечо и я несу его вниз.       Все ждут в столовой; Мел и Брайан заканчивают накрывать на стол, каждый со своей стороны, в то время как Линдс сидит во главе, наблюдая за ними (всегда хороша идея, когда задействовано столовое серебро). Они все застывают, когда мы входим. Гас тоже замирает, напрягаясь так сильно, что мне практически приходится отрывать его от себя. Опускаю Гаса на пол, где он замирает на некоторое время, сжимая мое запястье. Я легонько подталкиваю его в сторону Брайана. По-видимому, это все, что нужно для поощрения — Гас с разбега прыгает на Брайана, который ловит его и заключает в объятия. Мел пересекает комнату и обнимает меня шепча благодарности, а Гас и Брайан извиняются друг перед другом и говорят, «я люблю тебя». После того, как Брайан произносит это в третий раз, Гас хихикает:       — Перестань быть таким лапочкой, папа.       — Перестать быть кем?       — Да так, ни кем! — Гас вырывается и ныряет в объятия Линдс.       Мел целует меня в щеку и присоединяется к ним.       — Наш ребенок только что назвал меня «лапочка», — приподняв бровь, Брайан приближается ко мне. — Ты знаешь что-нибудь об этом?       — Нет, — пожимаю плечами я, — кто знает, откуда он берет такие вещи?       — Точно, — Брайан хватает меня за бедра и прижимает спиной к стене, — я знал, что ты все исправишь. Не знаю, как ты это делаешь, Солнышко, но, блядь, ты это делаешь.       Я хватаю его за рубашку и прижимаю к себе очень крепко.       — Ну а теперь, когда ты перестал дуться, может быть, поприветствуешь меня как следует?       — Я думаю, это можно устроить, — Брайан скользит пальцами по моим волосам и, крепко прижимая меня к стене, пожирает поцелуем.       — Ужин готов! — объявляет Линдс.       — Папа! — Гас забирается на свое место и указывает на соседнее. — Иди сюда, посиди со мной.       Брайан бросает на меня взгляд бесконечной благодарности и идет к Гасу. Я сажусь рядом с Мел и позволяю ей налить мне бокал вина.       — Ты его заслужил, — говорит она, улыбаясь, — Брайан прав — я не знаю, как ты это делаешь, но, блядь, делаешь.       — И что это сейчас было? — Брайан, ухмыляясь, перегибается через стол. — Я слышал, как кое-кто сказал, что я прав?       — В данном конкретном случае — да, — соглашается Мел, слегка прищурившись глядя на него.       Гас смотрит на них с любопытством, его глаза мечутся между ними.       — Может быть, ты могла бы повторить это медленно, чтобы я мог насладиться смыслом.       — Кто голоден? — Линдс приходит как раз вовремя, с тарелками еды в руках. Я вскакиваю и помогаю ей поставить их, и она целует меня в щеку. Брайан начинает накладывать еду для Гаса. Мы с Линдс садимся, и она спрашивает: — Гасси, тебе уже лучше?       — Да, — нетерпеливо кивает он, — Джас и папа — партнеры, и они любят друг друга. Меня это вполне устраивает.       — Я рад, что ты это одобряешь, — говорит Брайан, наклоняясь и целуя Гаса в щеку.       — У вас все еще есть кольца? Джас сказал, что это очень красивые кольца.       Брайан кивает.       — Я покажу тебе их в следующий раз, когда приедешь в Нью-Йорк.       — Я и не знала, что ты их хранишь, — говорит Линдс, с обожанием улыбаясь Брайану.       Мел тоже улыбается и добавляет:       — Это очень мило, Брай.       Он просто пожимает плечами, словно это не имеет большого значения. Как будто они не лежат на каминной полке в нашей спальне, и он не проявляет чрезмерной бдительности, заботясь о них. Как будто он ни разу, будучи в стельку пьяным, не признавался, что надевал кольцо несколько раз, когда мы еще страдали от месяцев междугороднего абсурда.       — Так или иначе, — Линдс протягивает руку и касается щеки Гаса, — я рада, что с тобой все в порядке.       — Я в порядке, — соглашается он, ухмыляясь, — папе и Джасу вовсе не обязательно жениться. Но мы можем поговорить о том, что у вас в будущем будут дети, верно?       Брайан давится своим напитком. Мел и Линдс снова замирают, только их взгляды бегают между мной, Брайаном и Гасом. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но из него ничего не выходит кроме бульканья, которое отлично подходит к мучительному кашлю Брайана.       И вдруг Гас смеется:       — Я просто шучу! Господи!       — Слава Богу, — выдыхает Брайан, на удивление, умудрившись избежать любого из красочных выражений, которые он произносит обычно в таких ситуациях, — ты единственный ребенок, который мне когда-либо понадобится, сынок.       — Хорошо, — счастливо вздыхает Гас, — тебе лучше не передумывать, папа — я больше не хочу детей. У меня и так достаточно проблем с Джи-Ар.       Мел и Линдс хохочут, едва Линдс успевает упрекнуть:       — Не будь таким нахалом по отношению к сестре.       — Она заноза у меня в заднице, — говорит Гас, морщась.       Брайан фыркает и ерошит волосы Гаса, который лучезарно улыбается и начинает расспрашивать Брайана о том, что мы будем делать в ближайшие две недели. Тут разговоры о фильмах и пикниках, о поездке в зоопарк и около миллиона других мероприятий, которые Гас отчаянно хочет втиснуть, в период нашего посещения. К тому времени, как заканчивается десерт, мы обещаем каждый раз рассказывать историю на ночь, и Брайан даже соглашается на ночевку в любимой палатке Гаса. Я же обещаю, что мы еще раз построим карточный домик. Брайан предлагает помочь и Гас произносит «да» раз пятьдесят, почти визжа от волнения.       Я едва могу уследить за всеми обещаниями, но не думаю, что будет иметь большое значение в конце концов попадем ли мы в зоопарк, или прочтем три разные книги вместо пяти, или сможем построить карточный домик из целой колоды. Как сказал Гас, лучшие дни — это те, когда мы все вместе. У нас есть много такого, что мы с нетерпением ждем — это будут отличные две недели. *У автора «lovey-dovey» (идиома) — Часто lovey-dovey используется для описания влюбленных, которые очень открыто демонстрируют свою чрезмерную привязанность и отношение друг к другу. По сути, близко к нашим русских словам: — голубки, — любящие друг друга напоказ, — влюбленная парочка, муси-пуси, — ласковый, воркующий, — девушка, которая постоянно целует и обнимает своего милого. **У автора «schmoopy» — 1) масечка, лапочка, котик (слащавое или шутливое обращение друг к другу у подростков); 2) тот, кто проявляет чрезмерную сентиментальность.