В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Каково это — никогда ни с кем не чувствовать близости? Джастин уже давно задается этим вопросом, с тех самых пор, как получил очень красноречивое письмо от одного нуждающегося поклонника. Он готовится к отправке еще одного «послания в бутылке» этому поклоннику и другим подобным ему, и обращается к самому близкому и дорогому, чтобы исследовать, что на самом деле означает близость. От автора: Письмо, которое получил Джастин, было впервые упомянуто в части 2 главы 51 «Времена года». Часть 1 Аарон       «Я никогда ни с кем не чувствовал близости».       Эту часть письма Джастин никак не может забыть. Пять или около того страниц, которые содержат историю жизни и целый сонм опустошительных признаний ребенка. Именно это предложение соскакивает с бумаги и врезается в сознание Джастина.       Снова и снова он задается вопросом: каково это — никогда не чувствовать себя близким с кем-то? Честно говоря, даже не может себе этого представить. За все время, что Джастин чувствовал себя одиноким, брошенным, никому не нужным и… раненым… он никогда не терял понимание того, что значит быть рядом с кем-то.       Мальчик, написавший письмо, не знал его раньше. По крайней мере, он об этом не упоминал тогда — два года назад. Может быть, с тех пор и узнал что-нибудь? Имеет некоторое представление о дружеском общении или близости, возможно они все-таки вошли в его жизнь?       Бывают дни, когда Джастин мучается из-за этого. Он держит письмо у себя в студии, надежно спрятав в кладовой, но редко перечитывает. Впервые получив, Джастин прочитал его не меньше дюжины раз, а может быть, больше. С тех пор все реже. Нет никакой необходимости перечитывать, если помнит содержание почти наизусть.       Мальчик — Аарон из Монтаны — выплеснул все на эти пять с половиной страниц. Все, что считал странным, даже до того, как у него нашлись для этого слова. Что родители самовлюбленные псевдо Христианские психопаты, которые не ждут от него ничего, кроме «совершенства». Что у него очень мало друзей, как его запихивают в школьные шкафчики, что его собственный брат издевается над ним, и за всю жизнь он редко чувствовал себя в безопасности или был принят. Он никогда не чувствовал себя любимым.       В письме нет ничего, что Джастин мог бы использовать, чтобы помочь бедному ребенку. Никакой фамилии, только «Аарон», и даже это может оказаться фальшивкой. Обратного адреса не было. Никаких идентифицирующих деталей вообще. Джастин понимает этого парня, как никто другой, но не может понять, как его найти. Даже представить себе его не может. Лицо Аарона остается тревожным пробелом.       Джастин пытается. Он упоминает о письме в туманных выражениях в интервью, надеясь, что Аарон может увидеть журнал или блог с этой статьей. Он посвящает целую выставку изучению того, что значит быть закрытым и адресует одну из картин Аарону. Но не выставляет картину на продажу, а жертвует ее в Государственную библиотеку штата Монтана. Он пытается и пытается, но все равно ничего не выходит. Аарон больше не пишет, оставаясь безликой, не поддающейся определению тайной. Потерянный мальчик, если когда-либо вообще существовал. Джастин чувствует себя так, словно рассылает сообщения в бутылках, но абсолютно безрезультатно.       Иногда возникает вопрос — жив ли еще Аарон. Может быть, он действительно потерялся и давно ушел. Каждый раз, услышав о другом парне-гее, совершившем самоубийство, пробивается мысль — не постигла ли Аарона такая же участь. И когда это проявляется в жутком кошмаре (качается веревка; ванны заливаются багрянцем; ноги бегут по земле, а затем прыгают в никуда), Джастин звонит своему прежнему терапевту и рассказывает об этом по телефону.       Он не видел Джо уже много лет, но достаточно хорошо понимает, когда она нужна. Джо разговаривает с ним издалека, выслушивая сомнения, а потом предлагает утешительные мудрости. «Ты делаешь все, что можешь, — говорит она теплым и ободряющим тоном, — от тебя ничего не зависит, но ты можешь использовать этот катарсис, чтобы продолжать идти дальше. Разве у тебя нет еще одной выставки на подходе?»       Он так и делает. Новая выставка запланирована на следующее лето в галерее в Бруклине. Хотелось сосредоточиться на чем-то другом, но теперь все, о чем он может думать, — запустить еще одну бутылку с большим количеством сообщений внутри. Эта идея ему нравится гораздо больше, так что он целые дни проводит в студии строя планы. На четвертый день приглашает куратора прийти и посмотреть над чем работает. Ей очень нравится. Она, как и Джо, подталкивает его вперед с пылкой поддержкой, удваивает стремление Джастина продолжать тему.       Он снова достает письмо, переворачивает его на вторую страницу и тут же заостряет внимание на строчке: «…никогда и ни с кем не чувствовал себя близким». Для Джастина это так и остается невообразимым. Пока слова вертятся в голове, он складывает письмо и аккуратно прячет в прежнем месте.       Итак, Аарон не может себе представить, что значит быть близким к кому-то, в то время как Джастин не может представить существование без этого. Новая коллекция должна восполнить пробел между этими двумя точками. Конечно же, будет непросто, но это такая же хорошая отправная точка, как и любая другая.       В тот же вечер Джастин встречается с Брайаном за ужином в центре города. Тот немного опаздывает, поэтому Джастин ныряет в их приватную кабинку с альбомом для рисования, вооружившись идеями. Появившись, Брайан очень хочет узнать над чем работает Джастин. Показывая несколько эскизов, тот объясняет:       — Это дань уважения Аарону и другим ребятам, таким же, как он. Есть много вещей, на которых я мог бы сосредоточиться, но хочу, чтобы это была близость. Не могу понять, как можно так долго прожить, не зная этого.       Произнеся эти слова, Джастин сразу же понимает, что сказал что-то не то. Его желудок инстинктивно сжимается от чувства вины. Он смотрит на Брайана и замечает, как что-то мимолетно скользит по его лицу, заставляя забыть о признании Аарона, потому что внезапно вспоминает, что с Брайаном происходило нечто схожее, что до сих пор остается неизвестным. Джастин пытался время от времени заставить его открыться, но Брайан похож на форт-чертов-Нокс. Тем не менее, оптимизм и решимость Джастина — это мощный дуэт. Он бочком пододвигается поближе к Брайану, берет его руку и спрашивает:       — Ты знаешь на что это похоже?       Брайан пристально смотрит на него несколько секунд с совершенно пустым выражением лица. Затем отводит взгляд, подает знак официанту и заказывает выпивку. Джастин слышит заказ — два виски — и решает воспользоваться намеком. Он наклоняется к Брайану и нежно целует его, надеясь, что вечер не будет испорчен его явно назойливыми расспросами.       К великому облегчению Джастина, Брайан обвивает его рукой и горячо отвечает на поцелуй. Казалось бы, все хорошо. Тихо, но хорошо. Джастин решает смирить свои оскорбленные чувства и снова оставить все как есть. Это дело Брайана, в конце концов, что рассказывать, а что нет. Что хорошего в том, чтобы заставлять его?       Позже, когда они наслаждаются десертом, Джастин думает о другом вопросе, который, возможно, окажется лучше. Он смотрит на Брайана, улыбается и вытирает каплю шоколадного мусса с его нижней губы. Облизав палец, Джастин утыкается носом в шею Брайана.       — Когда ты в первый раз почувствовал близость с кем-то?       На этот раз Брайан не поднимает никакой защиты. Он кормит Джастина еще одной ложкой мусса, целует и молча обдумывает вопрос.       — Когда встретил Майки, — наконец, произносит он. — Может быть, когда он впервые пригласил меня к себе домой, — Джастин берет Брайана за руку и крепко сжимает ее. Уставившись в пространство, Брайан размышляет: — Быть рядом с ним и Деб тоже… это было похоже на культурный шок.       Это все, что он говорит — только эти слова, и ничего больше. Тем не менее, Джастин чувствует себя так, как будто дверь чуть-чуть приоткрылась. Ему кажется, что он может подойти и заглянуть в то, каким могло быть детство Брайана. Не так уж откровенно, но это самое глубокое понимание, которое он получает за многие годы.        Джастин переплетает свои пальцы с пальцами Брайана и подносит их соединенные ладони ко рту, целует, а затем мелкими поцелуями осыпает костяшки, поглаживая большим пальцем.       — Пойдем домой, — бормочет Брайан, и в его словах звучит обещание.       Джастин кивает. Брайан сжимает их руки крепче и просит чек. Тем временем Джастин возвращается к альбому и смотрит на картинки. Все они говорят о дружбе и близости. Он рад, потому что это значит, он на правильном пути, но этого недостаточно. Джастин хочет превратить наброски в картины, которые живут, дышат, истекают кровью и кричат о близости.       И теперь он точно знает, с чего начать. Часть 2 Дафна       «Я никогда ни с кем не чувствовал близости. У меня есть «друзья», но они ничего для меня не значат, и я для них ничего не значу».       На следующее утро Джастин возвращается в свою студию и начинает препарировать признания Аарона. Не в буквальном смысле, конечно. Он интуитивно чувствует себя собственником и защитником письма и не может себе представить, что позволит ему навредить. Джо, вероятно, предположила бы, что это классический перенос: Джастин не может защитить Аарона, поэтому защищает его письмо вместо него самого. И защищает как умеет: обращается с ним так деликатно, как будто бы это редкий и хрупкий артефакт.       В каком-то смысле так оно и есть. Кладовая студии полна писем от поклонников, но ни одно из них не похоже на письмо Аарона. Никто еще не раскрывался так, как он. Честность мальчика внушает благоговейный трепет, охватывая страницы и страницы сжатого сценария. Джастин мог бы потратить годы, работая над этими откровениями. Но в этом стоге сена есть блестящая иголка, и это плач Аарона, который никогда не чувствовал себя близким к кому-либо. Последующее признание о «друзьях» еще больше тревожит Джастина. Он копирует слова Аарона на длинный свиток бумаги, который в конечном итоге разворачивается на всю длину верстака.       У меня есть «друзья»…       …они ничего для меня не значат…       …я для них ничего не значу.       Джастин пристально смотрит на эти три признания. Это все равно что нырнуть в незнакомые воды, не зная глубины дна. Он чувствует, что изо всех сил пытается пробраться сквозь них, что они способны затащить под воду так глубоко, что он никогда не вынырнет. И задается вопросом, так ли это для Аарона? Первое утверждение не так уж незнакомо, как остальные. У Джастина есть друзья, и, безусловно, были и «друзья». Он гордится тем, что в первую категорию может включить таких удивительных людей, как Дафна, Брайан, Линдс, Мел, Майкл, Бен, Тед, Блейк, Эммет, Дрю, Джейд и Кори.       Вторая категория менее обширна. Когда-то в нее входили и другие ребята, с которыми он и Дафна учились в школе, люди из ПИФа, с которыми никогда не мог поладить, и круг невыносимо претенциозных снобов Итана.       Джастин испытывает искушение включить во второй список и множество людей, с которыми познакомился здесь, на художественной сцене Нью-Йорка, где до хрена тех, с кем он симулирует дружбу ради карьеры. Джастин прекрасно знает, что они притворяются; это тонкая, отвратительная тесная экосистема, где обман распространен повсеместно. Хотя Джастин играет в ту же самую игру ради работы, он надеется, что никогда не станет тем, во что превратилось большинство этих людей. Они не просто фальшивые и претенциозные, они совершенно паразитарные. Джастина тошнит от одной мысли, что он может стать похожим на них.       Но, к счастью, у него есть настоящие друзья, которые держат его на земле. Линдси всегда рядом, чтобы слушать и давать советы, когда мир искусства сводит с ума. Мел, Майкл и Бен — они, как родители, и вместе с тем хорошие друзья. Джастин вырос до обожания Теда и Блейка; он просто не может жить без Эммета и всегда ладит с Дрю. И хотя нечасто видится, но всегда с нетерпением ждет возможности посидеть в баре с Джейд и Кори время от времени.        А ближе всего — Брайан и Дафна, которые стали лучшими друзьями, о которых можно только мечтать.       Брайан — все для него: друг, любовник, партнер, семья, а теперь еще и муж, все в одном невероятном человеке. Даф тоже невероятна. Она уже давно вышла за рамки типичной роли лучшей подруги и стала частью его существа. Джастин сожалеет, что Аарон никогда не знал никого, похожего на нее. В то время как «друзья» Аарона ничего не значат для него, Даф неизмеримо важна для Джастина. В то время как Аарон для его «друзей» ничего не значит, Джастин знает, что Даф считает его своим другом, семьей и душой.       Так продолжается уже более двух десятилетий. Он и представить себе не может, что могло быть иначе. Да и не хочет.       Ему больно думать, что Аарон находится по другую сторону этого. Джастин смотрит на письмо, а затем на свиток бумаги с признаниями Аарона, записанными размашистым почерком, достает альбом для рисования и возвращается к страницам черновика, которые фокусируются на Дафне.       Раньше ему приходилось работать с предметом или смотреть на фотографии во время написания портретов. Он все еще делает так, если это кто-то незнакомый. Но когда речь заходит о близких и любимых, Джастин может составить о них впечатление с закрытыми глазами. Может быть даже со связанными за спиной руками. Может быть, ему стоит проверить эту теорию в следующий раз, когда Брайан свяжет его? Посмеиваясь при этой мысли Джастин переключается на чистую страницу и начинает новую работу.       Этот фрагмент должен жить, дышать, истекать кровью, кричать о близости и вскрывать саму суть того, что значит для него дружба Дафны. На какое-то время Джастин просто замирает ошеломленный бесчисленными возможностями. Они были друзьями так долго, что сузить это до одного фрагмента кажется невозможным. Джастин возвращается к странице, заполненной разбросанными черновиками, и задумчиво смотрит на них. И тут до него доходит: их руки. Всякий раз, когда Джастин думает о Дафне, он думает о ее руках. Он держал ее за руки так долго, что они кажутся его собственными.       Джастин приступает к рисованию с тонких женских пальцев, вспоминая самое начало их дружбы. Он каждый день держал ее за руку в школе. В то время как другим детям приходилось напоминать, чтобы они держались за руки со своими приятелями, для Джастина и Даф это было легко. Им никогда не нужно было напоминать. На самом деле, были такие дни, когда казалось, что они никогда не расстанутся.       Он помнит, что больше всего ему нравилось сидеть бок о бок на качелях и держаться за руки. В самом начале они были осторожны, перебирая ногами по песку и отталкиваясь вверх по инерции, затем сильнее, чтобы качели раскачивались выше. Когда они летели по воздуху на двух размашистых маятниках, то их хватка становилась до боли крепкой. Джастин и не возражал. Тогда они оба немного боялись высоты и поэтому были очень осторожны, им нравилось быть привязанными друг к другу.       — Если ты упадешь, то и я упаду вместе с тобой, — однажды весело решила Даф, — а если я упаду, то упадешь и ты!       Джастин изумленно уставился на нее и чуть не заорал:       — Даже не думай, Дафна Чендерс! Мы не упадаем!       Конечно, в конце концов, он все-таки упал. Не с качелей, а по-другому. Когда между ним и отцом разразилась война. Когда его выпускной год в средней школе превратился в ад на земле. Когда он очнулся в больничной темноте, слабый, окаменевший и совершенно потерянный. Дафна все это время держала его за руку. Все было совсем не так, как она думала и пророчествовала. Она никогда не падала вместе с ним, а крепко держала его и вытягивала обратно. Конечно, это не всегда происходило сразу. Но Дафна была терпелива.       Когда все рухнуло с Итаном — она не пыталась вытащить его из депрессии немедленно, она ждала, когда Джастин выйдет из этих ужасных заблуждений и увидит Итана таким, каким он был. Ошибкой. Неприятной выбоиной на дороге. Несущественным в порядке вещей. Но сразу после развала, Джастин чувствовал себя выпотрошенным из-за предательства скрипача. Но с течением времени, он начал видеть вещи, которые раньше игнорировал. То, что он называл «истинной любовью», на самом деле было мелким и незначительным. Признание этого тяготило Джастина. Разбитое сердце вызывало тошноту. Чувство вины было болезненно сильным и что еще хуже: ради этого он отказался от отношений с Брайаном?! Это делало его несчастным и беспомощным.       К счастью, рядом была Даф. Она дала ему время погоревать. Прижимала к себе и позволяла выплакаться, выпустить все наружу. А когда время для этого закончилось, она крепко обняла его и вытащила из кошмарного заклинания обратно на свет. Даже сейчас, проживая в разных городах, Джастин все еще чувствует, как Дафна сжимает его руку. Она всегда рядом. Он знает, что может дотянуться до нее в любой момент, и она будет рядом.       Это могут быть текстовые сообщения или электронные письма, телефонные звонки, которые длятся часами, или импровизированные визиты. Он делает то же самое и для нее. Когда умерла ее мать — это сильно ранило. Брайан, казалось, видел ее насквозь, за что Джастин бесконечно благодарен. Их неделя наедине помогла, но не смогла исправить положение. Когда они вернулись в Нью-Йорк, Брайан окунулся в работу, и Джастин столкнулся с убитой горем версией Дафны. Она была как хамелеон; ее траур принимал самые разные формы. Бывали дни, когда ей нужно было отвлечься, и поэтому они выходили из дома и объезжали весь город. Бывали дни, когда она просто отсиживалась в квартире с книгами, проглатывая их дюжинами за время пребывания у них. А были дни, когда все останавливалось. Однажды утром Джастин застал ее в постели, свернувшейся калачиком на боку. Она выглядела бледной и осунувшейся.       — Думаю, что сегодня мы не выберемся из дома из-за постельного дня, — отведя взгляд в сторону, призналась Дафна.       Джастин ничего не ответил. Хотя они являются парой самых болтливых болтунов, им очень комфортно в молчаливой компании друг друга. Он просто пошел и лег рядом в постель, обнял и прижал к себе: его руки обвились вокруг нее, переплетаясь с ее руками. И они оставались в постели до тех пор, пока Дафна не была готова снова встретиться с миром.       Остаток дня он проводит за рисованием. Фрагмент эволюционирует от грубого наброска до отточенного рисунка и начинает жить своей собственной жизнью. Когда появляются идеи, Джастин делает заметки. Он заранее видит, как это будет выглядеть на холсте — все краски и мазки кисти оживают в его сознании. Это их руки, тесно переплетенные друг с другом, обогащенные интенсивным уровнем детализации. Завтра он начнет рисовать и обязательно сделает ее еще глубже и добавит в них немного жизни.       Джастин заканчивает черновик и берется за цветные карандаши, начиная составлять карту цветов. Это любимая часть рисунка — насколько крепкой кажется их хватка; пальцы краснеют, а костяшки белеют от силы сжатия. Это такая связь, которая будет держаться крепко: раскачиваются ли они, как на качелях, падает ли один из них, живут ли рядом или далеко друг от друга. Не так уж далеко от совершенства. Однако этого недостаточно. У Джастина есть представление, как будет выглядеть каждая секция галереи летом, и как различные части образуют единое целое — содержательный, детализированный континуум. Когда он смотрит на свое произведение, вспоминает тот день, который они провели вместе, лежа в постели, прижавшись друг к другу так крепко, что казались почти единым целым. В тот день это было важно, но это лишь фрагмент их совместной жизни.       Так что Джастин перематывает назад. Он планирует еще три части, которые присоединятся к этой. Их руки соединенные на качелях, с участками неба и намеками на солнце, просачивающимися сквозь пальцы. И еще ее рука, которую он нежно сжимает, пока они танцуют на выпускном балу. Джастин не может вспомнить бал, но может вспомнить фото — это одно из его любимых с того уклончивого вечера.       Затем, последствия: Дафна сжимающая его руку в своей, в то время как его кровь стекает по ее запястью. Это не нарисовано по памяти или скопировано с фотографии; он взял это из рассказа матери: «Она осталась рядом и держала тебя за руку. Она приносила цветы и читала тебе вслух. Она всегда была с тобой».       Иногда Джастин думает, что его выживание можно приписать Даф — по крайней мере, частично. Ее поддержка после нападения была исключительно полезной. Это было исцеление. Она вытащила его из глубин уже не в первый раз. Но дело не только в том, что присутствие Дафны в его жизни всегда было значительным. Находясь рядом с ним год за годом, она снова и снова спасала его.       Пока Джастин листает альбом и просматривает наброски, его мысли возвращаются к Аарону. Интуиция подсказывает, что парень либо все еще нуждается в спасении, либо он уже давно исчез из этого мира. Джастин может чувствовать сильную хватку, когда речь идет о Дафне, но пальцы Аарона проскальзывают сквозь его. Пораженный, Джастин захлопывает альбом и прячет его у мольберта. Он берет письмо мальчика и перечитывает от начала до конца снова и снова, в надежде, что ужас, который он чувствует, скоро отступит. Но он не отступает. История Аарона стоит прямо перед глазами Джастина, но сам Аарон? Аарон, который никогда не знал близости? Аарон, у которого никогда не было никого похожего на Даф рядом? Где он? Что с ним случилось? Часть 3 Молли       «Я никогда ни с кем не чувствовал близости. У меня есть «друзья», но они ничего для меня не значат, и я для них ничего не значу. Моя семья не ощущается семьей. Совершенно очевидно, что они мне не нравятся. И еще более очевидно, что они меня не любят».       Прочитав письмо Аарона в первый раз, Джастин именно в этот момент реально начал обдумывать новую цель. Два года спустя эти три строки все еще волнуют его. Очень многое из пережитого Аароном, Джастин не может связать, но это? Такова была и его жизнь на протяжении восемнадцати лет. Если Крейг Тейлор и любил Джастина хотя бы в малейшей степени, то это никогда не бросалось в глаза. Всегда было ощущение расстояния между ними. Джастин с трудом может вспомнить моменты близости — их было невероятно мало. Даже когда отец делал попытки сблизиться с ним, это никогда не было так, как с мамой. Джастин бесконечно обожал маму. Она излучала доброту и была постоянным источником безусловной, ничем не сдерживаемой привязанности. Именно она одаривала Джастина поцелуями и объятиями. Именно она пела ему дифирамбы и искренне говорила, что любит. Именно она заставляла Джастина чувствовать себя в полной безопасности. Объятия Крейга были жесткими и мимолетными. Для него никогда и ничто не было достаточно хорошо (ты всегда можешь сделать лучше, хорошо — недостаточно) и его «я люблю тебя» были вынужденными и бесчувственными. Именно Крейг заставлял сына чувствовать себя маленьким и ничтожным.       Джастин провел большую часть своего детства, задаваясь вопросом, почему только один из родителей его любит. Он был очень рад, что Дафна рядом, она была также озадачена отчужденностью собственных родителей. Они никогда не говорили этого вслух, но Джастин знает, что оба хотели, чтобы каждый родитель был похож на его мать. Даже когда подростковые годы заставили их с матерью отдалиться друг от друга, Джастин был все еще благодарен за то, что на его стороне хотя бы она. Он был почти рад, когда все рухнуло с Крейгом. Несмотря на гнев и страдания, Джастин вспоминает, что с каким-то особенным чувством облегчения подумал: «Значит, я был прав с самого начала. Он никогда по-настоящему меня не любил».       Пускай это заняло некоторое время, но Джастин больше не думает о Крейге. Он не видел ублюдка почти пять лет, и посвятил огромную часть времени терапии разговорам от этом. Теперь же он принадлежит к семье, состоящей исключительно из любящих его людей. Так что нет причин думать о Крейге. Все в точности, как сказал Джастин, когда они виделись в последний раз: он — ничто. Но это не касается Молли.       Джастин никогда по-настоящему не хотел иметь младшую сестру и был очень не доволен ее появление. В первый год своей жизни Молли, казалось, только и делала, что кричала, устраивала беспорядки и монополизировала внимание матери. Она была приставучей, порывистой и навязчивой. Главным разочарованием Джастина было то, что никто не видел этого — мать обожала Молли, отец тоже, и даже Дафна умилялась, глядя на маленький комочек раздражения. Это была настоящая пытка.       А потом все начало меняться. Поначалу изменения были незначительными — Молли перестала так часто плакать, научилась не хватать его за волосы своими крошечными кулачками и перестала требовать от них так много времени и энергии. По мере того как в доме Тейлоров становилось спокойнее, Джастин переставал ненавидеть сестренку. А потом, в один прекрасный день, он научился смешить Молли. Корчил ей рожи, а она громко смеялась. В этот момент Джастину начала нравиться младшая сестра. И когда Молли обняла его в первый раз, Джастин полюбил ее. Ему было поручено помочь ей выбраться из манежа, и на этот раз Молли не стала сопротивляться. Вместо того чтобы кричать и причитать, она улыбнулась и протянула руки вверх. Когда Джастин подхватил ее на руки, Молли заволновалась, обняла его за шею и крепко сжала. Джастин совершенно растаял. Это была своего рода магия — младшая сестра и ее маленькие ручки обвились вокруг него в каком-то подобии объятий.       — Ты не такая уж плохая, — прошептал он ей по пути на кухню, где их уже ждал ужин.       Молли слегка поежилась и захихикала, что, как понял Джастин, означало: «я тоже тебя люблю». Самым лучшим в Молли было то, какой любящей она становилась. Конечно, она была такой же дерзкой и чертовски раздражающей. И все еще перетягивала внимание матери. Еще было несколько доблестных попыток украсть Дафну, которые обычно срывались Джастином в момент зарождения. Но, тем не менее, Молли любила его, и с каждым годом все сильнее. И некоторые моменты особенно дороги Джастину. Как в тот раз, когда она застукала его вылезающим из окна, чтобы встретить Дафну, обещавшую отвезти его к Брайану. Молли, вошла, когда он уже был на полпути, и примерно через десять ужасно напряженных секунд молчания кивнула в сторону окна и прошептала: «Я тебя прикрою». Или когда пришла навестить его в больнице. Не задавая вопросов просто свернулась калачиком в постели рядом и включила телевизор на полную громкость, а потом лежала и нежно гладила его по волосам, пока не закончились часы посещений. Или когда первый раз самостоятельно приехала в Нью-Йорк на свое шестнадцатилетие, и Джастин повел ее смотреть «Король Лев». Они выходили из «Минскоффа», когда Молли бросилась к нему в объятия и прошептала: «Ты лучший, Джасти». Это было так мило, что Джастин решил временно одарить Молли снисходительностью и простить за то, что осмелилась назвать его Джасти — именем, которое должно было исчезнуть много лет назад.       Хотя есть много удивительных вещей, которые можно рассказать о младшей сестре, ее большое сердце — это первое, о чем думает Джастин. Молли всегда любила его, особенно тогда, где это было необходимо. Она связывает семью воедино. Молли безоговорочно обожает Гаса и Брайана, которые обожают ее в ответ. За это Джастин невероятно благодарен. Однако они не единственные, кто извлекает выгоду из большого сердца Молли.       Крейг тоже.       Джастин старается не думать об этом — слишком больно. Его рациональная сторона пытается найти утешение, уговаривая себя, что это способ Молли быть любящей и добросердечной, что Крейг никогда не причинял ей боли и не ненавидел ее, и каждый из них имеет полное право хотеть отношений между отцом и дочерью. Однако это бледнеет по сравнению с эмоциональной стороной, которая чувствует себя уязвленной, преданной и разъяренной из-за такого поведения Молли. Может быть, она и не знала всей истории, когда была маленькой, но с тех пор точно слышала ее. Джастин не понимает, как это может не иметь для нее значения. В тех редких случаях, когда он думает об отце, мозг немедленно вспоминает многочисленные жестокости: как тот называл его отвратительным, угрожал, даже ударил однажды, и, в конце концов, бросил на произвол судьбы. Еще хуже воспоминания о том, как Крейг причинял боль Брайану, что заставляет Джастина дрожать от раскаленной добела ярости. Для него Крейг Тейлор — трусливый, жалкий, ненавистный человек, мерзкое подобие мужчины, от которого Джастина тошнит.       Так что же Молли в нем нашла? Что, черт возьми, Крейг значит для нее? Как она может примирить свою любовь к Джастину, матери и Брайану с любовью к Крейгу? Она должна понимать насколько это непоправимо противоречиво?! Разве не должна? Видимо, нет. Крейг все еще является частью жизни Молли. Каждое второе воскресенье они вместе завтракают. Если кто-то из них уезжает из города, Крейг звонит ей, чтобы компенсировать пропущенное свидание. Джастин обнаружил это три года назад, когда Молли была у них в гостях. Зазвонил ее телефон, Джастин взглянул на него и увидел фотографию отца и слова «Вызов от папы». Ему захотелось выбросить телефон за окно. Наверное, он бы так и сделал, но Брайан остановил.       Потом они наблюдали, как Молли вбежала в комнату, чтобы взять трубку. У нее, по крайней мере, хватило порядочности понизить голос и выйти из комнаты, чтобы поговорить с ним. Джастин ошарашено смотрел на Брайана, но тот только покачал головой и пробормотал: «Не проси у меня объяснений. Не мог бы, если бы и пытался».       Может быть, дело в том, что Крейг действительно любит Молли. Он все еще запинается, произнося «Я люблю тебя» и чувствует себя неловко в нелепых попытках привязаться к кому-то, но это было лучше, чем полоумное дерьмо, с которым Джастину приходилось мириться. Если бы пришлось гадать, Джастин приписал бы это к заслугам Молли, которая была всем, что Крейг хотел видеть в ребенке. Она никогда особо не интересовалась художественными занятиями, напротив, была энергично спортивной, что давало возможность Крейгу светиться от гордости. На протяжении всей средней школы она жила и дышала занятиями плаванием. В выпускном классе выиграла целую кучу наград с баскетбольной командой. За все годы учебы в колледже (и колледж, одобренный Крейгом Тейлором, не меньше), она делила свое время между легкой атлетикой и Академией. Молли была настоящей звездой. Даже когда решила продолжить обучение (чего не одобрил Крейг Тейлор) она все равно оставалась золотой дочерью.       Конечно, то, что Молли была прямолинейной о острой, как булавка, помогало. Даже очень помогало. В Молли Крейг нашел идеального ребенка, о котором всегда мечтал. Она совершенна, она счастлива играть роль любящей дочери, и у нее приемлемый образ жизни, который никого не смутит. Джастин уже все это выяснил. То, что Крейг любит Молли, не удивительно. Но Молли любит Крейга? Да что же это за хрень такая, блядь?       Когда он разговаривает с мамой, Даф или Брайаном, они все говорят в основном одно и то же: это зависит от Молли и он должен оставить все как есть. Что все это плохо исключительно с его точки зрения, но так уж обстоят дела. Джастин знает что они правы. Не похоже, чтобы он мог что-то сделать в такой ситуации. Так что пускай все остается как есть, а он постарается не думать об этом.       Кроме этого, Молли не так уж плоха. В целом она замечательная младшая сестра, и Джастин рад, что она есть в его жизни. Молли с годами любила его все больше, и с течением времени они становятся все ближе и ближе друг к другу. Хотя ее связь с Крейгом слегка омрачает, но именно так и есть. Правильно? «Неправильно», — с горечью думает про себя Джастин, но тут же отметает эту мысль.       Заканчивая очередную долгую ночь в студии, Джастин оглядывается на свои творения за последние две недели. Они все сосредоточены на семейной близости в попытке показать Аарону, каково это быть в окружении людей, которые тебя любят. Один холст, заполнен мешаниной из цвета, с различными разделами, представляющими разных членов семьи.       В одном Джастин скопировал со старой фотографии свою мать, укачивающую его младенцем; он поместил их вдвоем на холсте на большом расстоянии от других объектов, чтобы это выглядело так, как будто они находятся внутри собственного мира, а все остальное пространство освещено солнечным светом.       Дальше Гас, от рождения до одиннадцати лет, в размытом континууме, потому что окончательный образ Гаса еще не завершен и не полностью сформирован.       Молли, когда была маленькой, показанная сверху, стоящая в манеже и протягивающая руки с широкой улыбкой. Это был первый раз, когда Джастин почувствовал себя по-настоящему близким с ней. Даже несмотря на то, что с тех пор он еще ближе к ней, все равно вспоминает тот день, когда она подарила ему первое осознание того, каково это — быть любимым ею. Сейчас, может быть, что-то слегка подпорчено, но тогда было так. Именно этим воспоминанием Джастин хочет поделиться с Аароном: совершенно незапятнанным и многообещающим. Часть 4 Брайан       «Я никогда ни с кем не чувствовал близости. У меня есть «друзья», но они ничего для меня не значат, и я для них ничего не значу. Моя семья не ощущается семьей. Совершенно очевидно, что они мне не нравятся. И еще более очевидно, что они меня не любят. Мне даже кажется, что я не знаю что такое любовь».       Джастин лежит без сна, размышляя о недостатке любви в жизни Аарона, и открыто осознает любовь в своем сердце. Брайан свернулся вокруг него калачиком и мирно спит. Все это так знакомо: лоб Брайана прижатый к его затылку, мягкое дыхание щекочущее кожу, крепкие руки, обнимающие за талию. Время от времени Брайан шевелится, бормочет что-то и крепче прижимает к себе. Это никогда не перестает вызывать улыбку. Даже сейчас, когда одиночество и отсутствие любви у Аарона мучает его, бесконечно успокаивает то, как Брайан все глубже затягивает его в свои жадные объятия.       Брайан шевелится и снова крепко сжимает Джастина, часы на ночном столике щелкают, показывая три часа ночи. Джастин закрывает глаза и пытается заставить себя заснуть, но это слишком трудно. Он считает, что разбудить Брайана, удивив минетом, сейчас глупо рано, а они легли спать глупо поздно, а Брайан в последнее время вкалывает как проклятый. Наверное, лучше всего будет позволить ему поспать еще несколько часов. Но, как назло, Брайан просыпается. Ровно в пять минут четвертого он открывает глаза и резко выпрямляется.       — Ты в порядке? — после секундной паузы спрашивает он сонным голосом.       Джастин перекатывается на другой бок и застенчиво улыбается.       — Да.       Брайан хмуро смотрит на него, потом спрыгивает с кровати и исчезает в ванной. Джастин подтягивается и складывает несколько подушек у изголовья кровати, погружаясь в них. Брайан возвращается и делает шаг прямиком к винному шкафу, доставая бутылку шотландского виски, осматривает ее и вопросительно кивает Джастину.       — Ты не должен бодрствовать со мной, — протестует Джастин, — попытайся еще немного поспать, учитывая прошедшую неделю.       Брайан пожимает плечами и включает лампу в углу. Мягкий, теплый свет распространяется по всей комнате. Джастин вытягивает ноги и смотрит, как Брайан пересекает комнату, направляясь к выходящим на восток окнам. Он выглядит великолепно при любом освещении, но это, пожалуй, самое лучшее на сегодняшний день. Теплый свет от лампы прекрасно освещает обнаженную фигуру; Джастин позволяет своему взгляду оценивающе блуждать от спутанных во сне волос до мускулистых линий ног. Брайан чувствует взгляд, поворачивает голову и понимающе улыбается. Джастин улыбается в ответ, продолжая наблюдать, как Брайан открывает два окна спальни, и в них врывается прохладный ветерок.       — Черт, как же хорошо, — одобрительно стонет Джастин.       Брайан улыбается и бросает ему бутылку. Аккуратно поймав, Джастин откупоривает ее и делает глоток. Напиток плавно перетекает в рот и спускается вниз по горлу, оставляя после себя приятное послевкусие. Тем временем Брайан исчезает в прихожей. Набегающий ветерок проносится по комнате, Джастин смотрит в ночь. Несколько огней виднеются на другой стороне улицы. Некоторое время он наблюдает за ними, гадая, для кого эти огни горят.       — Сейчас станет еще лучше, — кричит Брайан из прихожей.       — Что ты там делаешь?       — Скоро увидишь, — загадочно и дразняще отвечает Брайан.       Джастин с любопытством слушает, как открываются и закрываются ящики стола. Возвращаясь Брайан держит руку за спиной и скользит обратно в постель, садится верхом на Джастина, нежно целует его и показывает, что держит в руке: косяк и свою любимую зажигалку.       — Ты неподражаем, — смеется Джастин, когда Брайан берет косяк губами и наклоняется. Ухмыляясь, Джастин зажигает его, — ну и как?       Сделав снисходительно длинную затяжку, Брайан выдыхает с явным удовольствием.       — Охуенно превосходно.       — Дай мне, — настаивает Джастин, и Брайан передает ему косяк, плюхаясь рядом.       Джастин затягивается, а Брайан, развалившись, закидывает руки за голову, а ноги поверх ног Джастина.       — Ты все еще думаешь об этом письме?       — Возможно…       Брайан скептически поднимает брови.       — Возможно?       — Ладно, определенно, — Джастин протягивает косяк Брайану и тянется за виски, — я имею в виду, что это и есть то самое вдохновение для моей следующей выставки, так что…       — И все? Ты думаешь об этом в чисто профессиональном качестве?       — Нет, — поморщившись, признается Джастин.       Он смотрит на Брайана, и тот встречает его взглядом, полным неподдельной нежности.       — О чем ты думаешь, Солнышко? — немного помолчав, спрашивает Брайан.       Джастин протягивает ладонь через скомканные простыни и берет Брайана за руку. Он поглаживает большим пальцем платиновый ободок в поисках утешения, обещанного кольцами, которые они носят уже больше трех лет. Еще больше утешает то, как Брайан переплетает их пальцы и мягко сжимает, в безмолвном, но звучном предложении поддержки.       Приободрившись, Джастин признается:       — Я серьезно думаю что родители Аарона… были… невероятно жестоки. И я убежден, что у него был или есть риск самоубийства. И под «был» я имею в виду… может быть, он уже сделал это.       Некоторое время они молча смотрят друг на друга. Джастин изучает настороженное выражение лица Брайана, пробираясь через многоуровневую защиту, и находит намеки на беспокойство и страх. И на что-то очень уязвимое, порождая вопрос: не задел ли он еще один нерв — в некотором смысле, это мины с замедленным действием. Он знает достаточно, чтобы осознавать их присутствие, но не знает, когда наткнется на одну из них, или что из этого выйдет?       Джастин ненавидит те части Брайана, которые остаются скрытыми. Терпеть не может чувствовать себя так, как будто это территория, которую ему запрещено наносить на карту. В большинстве случаев то, что у них есть, кажется почти идеальным, на что можно было только надеяться. Прямо сейчас это похоже на опасно изменчивое минное поле. Но прежде чем Джастин решается продолжить, Брайан пресекает эту попытку, резко спросив:       — Могу я увидеть это письмо?       Еще одна затяжка и быстрый глоток скотча уменьшают поток разочарования, что течет сквозь Джастина. Отодвинув их в сторону, он поворачивается и достает бумажник. Хотя письмо Аарона обычно находится в студии, в последнее время Джастин хранит его здесь. Он осторожно достает его и протягивает Брайану, который разворачивает его и начинает читать. Джастин задумывается, хотел бы Аарон этого? Он порывается забрать письмо обратно, но это же Брайан. Кому можно доверять больше, чем ему?       — Звучит не очень хорошо, — внезапно произносит тот, отрывая Джастина от мыслей, — похоже, он склонен к самоубийству. Ты так не думаешь?       Джастин ерзает, садится рядом с Брайаном и тычет пальцем в строчки.       — Там. Прямо там. «Иногда, когда они кричат на меня, я удивляюсь, какого хрена я торчу здесь, а не там?! Я больше не вижу в этом смысла».       Брайан кивает и переворачивает страницу, потом вздыхает и снова кивает.       — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.       — Возможно, он уже ушел, — с горечью бормочет Джастин.       Сразу же начинают тесниться неприятные мысли, что мальчик мог послать это письмо, а потом сделать что-то. Все это время его уже могло не быть. Но тут в мозгу Джастина мелькает еще более мерзкая мысль: он может пытаться прямо сейчас, в то время как они сидят здесь и ничего не делают. Прежде чем чувство вины поглотит его целиком, Брайан останавливает зловещий ход мыслей, размышляя:       — Знаешь, было время, когда я тоже мог бы написать такие вещи.       Джастин замирает. Поначалу его охватывает ужас. Он вдруг вспоминает о суицидальных наклонностях, которые раньше изводили Брайана. Напоминание врезается в него с полной силой и заставляет пошатнуться. Затем появляется какая-то странная искра — очень похожая на извращенную вспышку возбуждения. Может быть потому, что Брайан открывается и приглашает Джастина войти. Куда именно, Джастин не совсем уверен. Он смотрит на Брайана, а Брайан смотрит прямо на него, и в его взгляде мелькает уязвимость. Но в ней что-то особенное, не похожее ни на одну уязвимость, которую Джастин когда-либо в нем видел. И тут он понимает: еще одна проблема из детства. Эта уязвимость детская и грубая, как только что нанесенная рана. Джастин практически ощущает, как эта рана царапает его собственную плоть. Он не просто слышит в голосе Брайана исповедь, он видит ее ясно, как божий день, и интуитивно чувствует. Ему невыносима мысль о том, что Брайан хотел покончить с собой. Ни тогда, ни когда-либо еще. Джастин кладет свою руку на запястье Брайана, ловя тепло его тела и биение пульса. Ему с трудом удается выдавить из себя слова, звучащие как-то задушено:       — А сейчас?       Ранимость исчезает с лица Брайана и медленно сменяется уверенной улыбкой. Он смотрит на Джастина многозначительно и клянется:       — Ни единого шанса в аду.       — Я рад, — расслабляется Джастин, хотя это еще не все объясняет.       Подавив дрожащий вздох, Джастин ложится рядом. Он прижимает руку к его сердцу и чувствует, как оно стучит-стучит-стучит под ладонью. С каждым ударом слова повторяются: ни единого шанса в аду, ни единого шанса в аду, ни единого шанса в аду. Джастин закрывает глаза на мгновение и впитывает радость, которую они вызывают.       — Ты тоже должен гордиться, — бормочет Брайан, кладя свою руку поверх ладони Джастина.       — Гордиться чем? — открывая глаза, Джастин смотрит на мужа.       — Это во многом связано с тобой, — взгляд Брайана падает вниз, на их руки, — иногда мне кажется, что ты не осознаешь, какое влияние оказываешь на людей.       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, — Брайан делает паузу, слегка улыбаясь, — что ты сделал мою жизнь намного счастливее. И это касается не только меня, но и всех остальных. Гас смотрит на тебя так, будто это ты повесил для него… Луну…       — Он смотрит на ТЕБЯ так, словно ты повесил Луну, — поправляет Джастин, ухмыляясь Брайану.       Брайан наклоняет голову и улыбается в ответ.       — Тогда он смотрит на тебя, как на солнце. Все кого мы знаем, чертовски сильно тебя любят. Ты сделал все наши жизни лучше.       — Заткнись, — бормочет Джастин, чувствуя, как румянец заливает его лицо.       — Извини, но не заткнусь, — возражает Брайан, — и этот пацан тоже… этот Аарон. Черт возьми, Солнышко…       — Что?       Брайан поворачивается на бок и приподнимается на локте, глядя на Джастина с напряженным вниманием.       — Ты неправильно на все это смотришь. Ты мучаешь себя потому, что не можешь спасти этого парня от его семьи, а может быть, и от него самого. Я имею в виду, что понимаю твой порыв, но ты несправедлив к себе. Во-первых, ты ни за что не сможешь его найти. Насколько велика эта чертова Монтана? И что, собственно, делать дальше? Имя вполне может оказаться фальшивым. Возраст тоже. И мог бы он что-то сделать? Это тоже чушь собачья. И почему? Потому что его родители — жестокие говнюки. Потому что если они узнают то, что он тебе написал, все откроется. В конце концов, они его выгнали бы. Это не то, чего он хочет, и я знаю, что ты тоже этого не хочешь, — он делает паузу, давая Джастину некоторое время на осознание сказанного. Как только тот начинает погружаться в себя, Брайан положив руку на бедро Джастина, легонько поглаживает его, продолжая: — Парень написал тебе, не ожидая, что ты будешь его спасать. И не об этом он говорит в письме. Он говорит, что видел твои картины, и они что-то значили для него. Он почувствовал тебя тем, кому мог бы доверять, поэтому протянул руку и открылся тебе. Не для того, чтобы ты спасал его, а только для того, чтобы ты его понял. Это все, что ему от тебя нужно. — Пока Джастин обдумывает это, Брайан наклоняется и нежно целует его в подбородок, прикасаясь к щеке. — Что меня действительно удивляет, ты просто не отбросил это. Кто-нибудь другой мог бы отнестись к письму как к очередной порции фанатской почты. Ты этого не сделал, а взял письмо и превратил во что-то значимое. Я имею в виду, что ты уже подарил ему нечто невероятное — вчитайся в то, что он пишет. Я смотрел на картины, как все те люди, похожие на нас, и мне казалось, что я принадлежу этому миру в первый раз в моей жизни. Этого уже более чем достаточно для того парня, держу пари. Но ты продолжил давать. Ты дал этому пацану больше, чем кто-либо другой, ты это понимаешь?       Джастин кивает, но потом ему что-то приходит в голову, и он уныло размышляет:       — Разве это не грустно?       — На самом деле, — Брайан снова смотрит на письмо и вздыхает, — думаю, что это чертовски невероятно. А ты чертовски хорош. Этот парень — Аарон, или кем бы он ни был… Я не знаю, где он или что с ним случилось. Не могу сказать. Возможно, ты никогда этого не узнаешь, Солнышко. Но если хочешь знать мое мнение, ты уже однажды спас его. Вот почему он написал тебе. То, что ты все еще пытаешься ему помочь… это действительно ценно.       То, как Брайан смотрит на него сейчас, вызывает широкую улыбку, которая освещает лицо Джастина. Он протягивает руку Брайану и шепчет:       — Я люблю тебя.       Ответная улыбка вызывает головокружение. Джастин хватает письмо и прячет под подушку, а потом притягивает Брайана к себе и целует. Сначала мягко и медленно, но вскоре их губы сливаются воедино и поцелуй становится требовательным. Брайан оказывается сверху, а Джастина переполняет потребность. Он шарит по простыни в поисках смазки и презерватива, которые, уверен, все еще должны быть там, ведь они оба заснули сразу после того, как закончили трахаться. Как только они находятся, Джастин смазывает пальцы и тянется вниз, просовывая руку между ними. Это привлекает внимание Брайана — он отстраняется и заворожено наблюдает, как Джастин засовывает два пальца внутрь себя и Брайан рычит, когда к ним добавляется третий. Джастин не может больше ждать.       — Ты мне нужен внутри, — стонет он, протягивая Брайану презерватив.       Брайан снова впивается в его рот. Джастин очарован прикосновением губ и скольжением языка по своим губам. Он так увлекается этим поцелуем, что почти ничего не замечает — до тех пор, пока Брайан не входит в него. Одно плавное движение, и Джастин заполнен толстым членом Брайана. Он громко стонет прямо в поцелуй. Брайан скользит ниже, атаковывая шею Джастина сводящими с ума ласками. Желая, чтобы Брайан был еще ближе, Джастин обвивает его руками и ногами, заключая в самые интимные объятия.       Когда они занимаются любовью, мир вокруг исчезает. Единственное, что привязывает Джастина к тому, что находится за пределами их мирка — это матрас, к которому он прижат спиной, и простыни скользящие по коже. Все остальное обращается в ничто. Существуют только он и Брайан. Брайан, тот самый человек, с которым Джастин близок как ни с кем. Брайан, который заставляет его чувствовать себя более любимым, чем мог бы когда-либо надеяться и чувствовать. Брайан, его все: друг, любовник, партнер, семья, муж.       Джастин запечатлевает этот момент в памяти, чтобы завтра воскресить на холсте. Он представляет ряд картин, которые показывают, каково это — быть любимым Брайаном. Как безопасно и уверенно в мире, который существует сейчас между ними двумя. И такие моменты могут украсть их из города и сжать окружающий мир до ощущения существования только для них двоих. Это одновременно несовершенно и совершенно: с одной стороны, Джастин знает, что совершенство — иллюзия, но с другой… то, что у них есть, — это своего рода совершенство. И оно настолько совершенно, насколько это вообще возможно. Парадокс, но разве не так?        «Именно так», — думает Джастин, когда Брайан немного отстраняется, толчки ускоряются, глаза закрываются, а рот открывается, чтобы выплеснуть слова: «Я тоже тебя люблю».       Они кончают вместе, и Джастин кричит в чистом экстазе. Дымка удовольствия окутывает его, устраиваясь поудобнее, пеленает в чары небытия. Когда он, в конце концов, возвращается, Брайан лежит сверху, уткнувшись носом в шею, и ветерок снаружи обдувает их вплетенные друг в друга тела.       Джастин поворачивает голову и смотрит в ночь, но не думает о городе, простирающемся за окном. Все, о чем он может думать — это Брайан в его объятиях, в их постели, в их доме, и как чудесно чувствовать себя таким любимым. Часть 5 Лу       «Наверное, я пытаюсь сказать, что всегда был одинок, и, как уже сказал, никогда не был близок с кем-либо. Ни с одним человеком. Единственное озарение, которое у меня когда-либо было, — это ваши картины. У меня такое чувство, что там меня ждут люди — мои люди, понимаете? Ну, конечно, конечно, понимаете. Вот что я получаю, глядя на ваши картины — вы понимаете?».       — Мне лучше вернуться в офис, — говорит Брайан, хмуро глядя на часы. Допив последний глоток вина, он протягивает руку через стол и касается руки Джастина. — Спасибо за обед. Увидимся вечером?       — Конечно, — соглашается Джастин, улыбаясь своей самой обаятельной улыбкой, — хочешь пойти потанцевать?       — С тобой всегда, — Брайан наклоняется и быстро целует Джастина, который хватает его за галстук, слегка притягивает ближе и целует дважды. С тихим, довольным урчанием Брайан потирается носом о нос Джастина, — а пока веди себя прилично, ладно?       — Постараюсь, — смеется Джастин, — желаю удачи на совещании.       — Спасибо, Солнышко, — Брайан с любопытством смотрит на него, как будто что-то оценивает. Но прежде чем Джастин успевает задать вопрос, Брайан пожимает плечами, улыбается и говорит с полуоборота: — Надень те джинсы, что я тебе купил.       — Ох уж эти чертовы джинсы, — бормочет Джастин, смеясь, когда Брайан машет ему, даже не оборачиваясь.       Честно говоря, джинсы, о которых идет речь, великолепны. Они близки к совершенству (как и должно быть, учитывая, насколько безумно дорого они стоят) и всегда вызывают очень благоприятную реакцию. Джастин чувствует себя немного нелепо, разгуливая в непристойно дорогих штанах «Versace», но Брайана волнует только одно — увидеть их на Джастине, а потом утащить его домой, чтобы как следует трахнуть. Ладно, джинсы определенно стоят этих смехотворных денег. Но он не собирается признаваться в этом Брайану, пока еще нет.       После того, как официант приносит еще один бокал вина, Джастин достает альбом и карандаши, и принимается за работу. Приближается двенадцатый день рождения Руби, и Гас заказал несколько рисунков для иллюстрации истории, которую он пишет для нее. Джастин смеется, вспоминая звонок Гаса, где бедный ребенок отчаянно предлагал целую кучу вариантов оплаты: я не могу заплатить столько сколько другие тебе платят, но я пришлю свои карманные деньги, или буду помогать следующим летом, или буду милым с Джи-Ар целый месяц.       Джастин отклонил первые два предложения и попросил, чтобы Гас выбрал третий, хотя бы ради Мел и Линдс (соперничество между братом и сестрой в последнее время переходит все границы). Получив согласие, Джастин заверяет Гаса, что постарается, и обещает: «Тебе никогда не придется платить мне, Гасси. Если захочешь что-нибудь заказать? Я весь твой, совершенно бесплатно».       В конце концов, Джастин готов на все ради Гаса. Кроме того, его истории всегда увлекательны. В последнее время он был на фантастическом пике, и эта история не стала исключением. Джастин закончил читать ее вчера и обнаружил, что воображение Гаса заразительно. Теперь он полон идей для сопроводительных иллюстраций. Работа над чем-то другим для разнообразия освежает; не часто ему приходится рисовать драконьи логова и лабиринты, или странных эльфийских существ. Приступая к работе над первой иллюстрацией, он быстро понимает, что это не просто освежает — это фантастично, черт возьми.       — Прошу прощения, Мистер Тейлор?       Карандаш Джастина застывает над страницей. Сначала он в слепой панике поднимает глаза, ожидая увидеть отца где-то в ресторане (хотя, что Крейг Тейлор будет делать в горячей точке Челси или в ближайшем окружении). Но вместо этого он видит девушку, выжидающе смотрящую на него. И тут он с замиранием сердца осознает, что Мистер Тейлор — это он.       Вот черт. Брайан уже много лет обещает, что он «скоро узнает, каково это -быть пожилым человеком», и теперь этот момент официально наступил. Мистер Тейлор. Тьфу.       Пока Джастин молча проклинает свои преклонные годы, девушка беспокойно переминается с ноги на ногу и тихо спрашивает:       — Вы Джастин Тейлор, верно?       — Да, — говорит он, улыбаясь, — только зовите меня Джастин. Мистер Тейлор — мой отец.       — Хорошо, — смеется девушка, слегка краснея, — простите.       — Не стоит, — качая головой, успокаивает ее Джастин.       Она нерешительно улыбается ему:       — Хорошо. Хм, мне действительно приятно познакомиться с вами, Джастин.       Протягивая руку, чтобы пожать ладонь девушки, Джастин размышляет о том, как удивительно спокоен ее тон. Всё остальное в ней громко и смело. Волосы рубиново-рыжие и неровно подстрижены, открывая мочки ушей с дюжиной пробитых дырок, по меньшей мере. Но в них нет соответствующих украшений, что вполне логично — она в строгой форме частной школы.       Удивительно, что ей позволили сохранить рыжие волосы; Джастин знал ребят из академии Сент-Джеймс, которых отстраняли от занятий до тех пор, пока они не будут соответствовать жестким эстетическим школьным стандартам. Он вспоминает, как одна из подруг Дафны была доведена до слез учительницей из-за того, что наносила слишком яркий макияж.       «Гребаные частные школы», — думает про себя Джастин, надеясь вопреки всему, что Гас и Руби не получают такого же абсурдно строгого обращения в своем учебном заведении.       — Джастин, — снова говорит девушка, как будто пробуя имя на вкус, — хм, я не могу поверить, что называю вас так. И что вообще встретила вас! Я большой поклонник ваших работ уже лет шесть, наверное.       — Шесть лет? — Джастин озабоченно смотрит на нее. Ей никак не может быть больше шестнадцати. Он не знает как чувствовал бы себя в десять лет, глядя на собственные работы — конечно, все дети в семье видели некоторые фрагменты и картины, но это строго регламентировано. Гас, вероятно, видел больше всего на сегодняшний день, но если бы Джастин посчитал, то понял бы, что это была только десятая часть.       — Да, примерно столько… — девушка снова краснеет, — моя мама просто влюблена в вас. Она купила вашу картину… кажется, в две тысячи пятом году. Тогда-то мне и начали нравиться ваши работы.       — В две тысячи пятом? И что же это за картина? — прежде чем она успевает ответить, Джастин пинает стул напротив и кивает на него: — Не хочешь присесть?       Глаза девушки вылезают из орбит. Она быстро кивает, бросает свою школьную сумку на пол и падает на стул. Ее поспешность восхитительна; Джастин улыбается и наливает стакан воды из кувшина.       — Так что же это была за картина?       — Я забыла название, но это был поцелуй влюбленных. Это действительно великолепный крупный план их губ, — девушка хихикает и добавляет таинственно, — мне пришлось указать маме, что они обе были женщинами. Она не поняла этого.       Джастин разражается смехом:       — И она от нее не избавилась? Не сожгла? Не выбросила пепел и не посыпала землю солью?       Девушка заливисто смеется. Это напоминает Джастину смех Дафны — он такой яркий и теплый. Продолжая хихикать, девушка закатывает глаза и восторженно восклицает:       — Черт, нет. Мама сильно увлеклась символическим гомоэротизмом. Она думает, что это чертовски круто и модно. Кроме того, вы были самой горячей новинкой в Нью-Йорке, и у нее должно было быть что-то ваше.       Она снова краснеет и выглядит так, словно собирается извиниться. Джастин ободряюще улыбается ей.       — Я знаю этот тип людей. Думаю, они составляют значительную долю моих продаж каждый год. В любом случае, я рад, что тебе понравилось.       Девушка лучезарно улыбается.       — Она купила еще несколько. Как только поняла, как сильно мне нравятся ваши работы, не могла насытиться. Владеть горячими, модными произведениями от горячих, модных художников — это одно, но быть клевой матерью? Она не могла устоять.       — Какие еще картины у вас есть? — Она поджимает губы и на мгновение задумывается. — Хорошо… — Джастин поражен, когда девушка выдает очень длинный список картин. Он помнит каждую из них, и большинство считает своими лучшими. Когда она, наконец, заканчивает, челюсть Джастина оказывается почти на полу, а его эго вот-вот пробьет потолок. Очнувшись, он говорит: — Я думаю, что ты и твоя мама, возможно, финансировали поездку в Италию, которую мы совершили с моим партнером.       Она выглядит вполне довольной.       — Это ваш муж, верно? Я читала, что вы женились.       Джастин смеется — ему все еще приходится иногда напоминать об этом.       — Да, теперь он мой муж. Мы женаты почти год.       — Поздравляю. Какой он?       — Замечательный. Удивительный. Даже не спрашивай — я могу месяцами рассказывать о том, какой он фантастический. Даже годами, — пока они улыбаются друг другу, Джастину приходит в голову одна мысль: — Прости, я не расслышал твое имя?       — Фу, — простонала девушка, — моя мать, жестокая садистка, назвала меня Таллулой. Таллула Пандора Грейс, вы можете в это поверить? Мне вроде как нравится Пандора, хотя бы потому, что я не против обрушить ад на всех подряд.       — Честно говоря, я смотрю на тебя и не вижу Таллулу, — смеясь замечает Джастин.       Она улыбается, как будто это самое лучшее, что когда-либо слышала.       — В последнее время меня зовут Лу.       — Так гораздо лучше.       Лу бросает взгляд на альбом и спрашивает, явно заинтригованно:       — Над чем вы работаете?       — Это для моего сына, — объясняет Джастин. Он передает альбом Лу и рассказывает ей историю Гаса, и то, какие иллюстрации придумал.       — Это потрясающе, — выдыхает девушка, широко раскрыв глаза, — я никогда не видел ничего подобного на ваших выставках.       Джастин кивает и делает глоток вина.       — Это определенно новая территория. Я просто надеюсь, что это то, что он хочет.       — Как же иначе? Они просто идеальны, — Лу краснеет и отдает альбом обратно, — если вы не заметили, я вроде как одержима вашими работами. Не в жутком смысле, клянусь… это просто реально очень круто. — Джастин улыбается, и это, кажется, еще больше выводит ее из своей скорлупы. — Я ходила на вашу последнюю выставку на прошлой неделе. Это было потрясающе.       — Тебе понравилось? — Джастин чувствует прилив облегчения. Отзывы критиков до сих пор были блестящими и всем, кого он знает, тоже нравится эта коллекция. Но он ничего не слышал от Аарона, отчего Джастин чувствовал смутное отсутствие удовлетворения в лучшие дни, и мучительное беспокойство в худшие.       — Очень понравилось, — с энтузиазмом уверяет Лу и, складывает руки на скатерти, слегка наклоняется вперед, понижая голос: — Ну, я предполагаю, что это… как бы это сказать?.. Я вовсе не так хорошо умею общаться с людьми. Они вроде…       — Отстой? — смеясь, подсказывает Джастин.       Хихикая от души, Лу кивает.       — Да. Моя семья просто гадкая. И все, с кем я хожу в школу, еще хуже. У меня есть несколько дальних друзей, но в основном я дерьмово разбираюсь в отношениях «человек-человек»… вроде того. В любом случае, мне всегда нравилось смотреть на ваши работы. Особенно портреты, — она замолкает на мгновение и смотрит на свои руки. В конце концов, продолжает: — Все это своего рода одиночество, нагроможденное на одиночество. В семье я одинока, в школе еще более одинока, и в Нью-Йорке… ну, тоже может быть немного одинока, понимаете?       — Понимаю, — говорит Джастин, сочувственно улыбаясь. Бывают дни, когда город ощущается как компаньон, а бывает — он тебя совершенно изолирует. Джастин никогда не забывал те месяцы, что провел здесь без Брайана, когда город постоянно переходил из одного конца спектра в другой.       С тех пор как открылась последняя выставка, Джастин ждал, что снова появится Аарон, но он остается потерянным. И в результате, даже с Брайаном рядом, с семьей, приезжающей в гости, и несмотря на то, что мир искусства влюбляется в него снова и снова, есть дни, когда город чувствует себя вельможей.       — Конечно, понимаете, — говорит Лу, посмеиваясь, как будто это самая очевидная вещь в мире. Джастин на мгновение вспоминает о письме Аарона — что он написал? Правильно. «Вот что я получаю, глядя на ваши картины — вы понимаете?» Пока он пытается не думать об Аароне, Лу опускает голову и улыбается, глядя на свои руки. Рыжие волосы падают на лицо, и она задумчиво говорит: — Я не чувствую себя такой одинокой, когда смотрю на ваши работы. Может быть, говорю как сумасшедшая, но… ваши портреты… они как семья и друзья. Как приемная семья, наверное? Я не знаю.       Все это звучит так знакомо. Надеясь казаться таким же благодарным, как чувствует, Джастин улыбается ей, но это не срабатывает. Лу смотрит на него, и в ее взгляде вспыхивает беспокойство. А потом, как ни странно, возникает ощущение, что она читает его мысли и знает, что его беспокоит. С умоляющим выражением лица она спешно произносит:       — Клянусь, я не копирую то, что сказал вам тот парень. Я читала о том, что коллекция была разработана как дань уважения ему и тому, что он написал вам… Клянусь, я не просто… подражаю ему. Я действительно так думаю.       — Я знаю, — говорит Джастин, ободряюще кивая, — спасибо. Это очень много значит для меня.       — Вы что-нибудь еще о нем слышали?       Хотя Джастин пытается не показывать это, он чувствует, как лицо вытягивается.       — Нет, — тихо признается он.       Лу тихо вздыхает.       — Как вы думаете, что с ним случилось?       Джастин некоторое время смотрит на девушку. Она молода — может быть, слишком молода, но в ней есть что-то особенное, что-то говорящее о том, что в душе она старше и мудрее, и, возможно, сильнее, чем кажется. И все же Джастин не хочет рисковать и расстраивать ее.       — Честно?       — Честно, — уверенно подтверждает она, бросая острый взгляд, говорящий: «все в порядке, я справлюсь».       «Честно…»       Джастину нужно время, чтобы восстановить дыхание. Он медленно выдыхает, уставившись в альбом, пытаясь успокоиться. Иллюстрация, лежащая перед ним, напоминает Гаса. Мысли о нем всегда придают ему сил. Джастин цепляется за него, признаваясь:       — Честно говоря, я чувствую, что с ним что-то случилось. Может быть, в школе стало еще хуже. Может быть, родители стали еще больше контролировать. Не знаю. Я представил себе всё до последнего сценария, и дело в том… — он смотрит на Лу, и она кивает. Джастин сглатывает и продолжает: — Дело в том, что у меня есть внутреннее ощущение, уже давно есть. Я думаю, он ушел. Так или иначе, не думаю, что он… Ты понимаешь?       Он уклоняется от прямого ответа. Достаточно тяжело думать об этом, и еще хуже это знать, ощущать грызущее чувство в животе. Джастин не хочет произносить эти слова вслух. В любом случае, Лу понимает.       — Наверное, ему было тяжело, — тихо говорит она, — быть закрытым. Быть одному.       Почувствовав укол сочувствия, Джастин бормочет:       — Да, наверное.       Лу некоторое время молчит.       — Могу я вам кое-что сказать? Я имею в виду, что не хочу вас обременять…       — Ты меня не обременяешь, — быстро вставляет Джастин, — нисколько.       Эти слова встречены широкой улыбкой, пронизанной облегчением. Слегка наклонившись, Лу доверительно сообщает:       — Я тоже полузакрыта. Мама знает, что я гомосексуальна, а папа и сестры — нет. Мои друзья в онлайне знают, а они считаются? Не знаю. А в школе — тьфу — ну, они гребаные засранцы… Они предполагают, что я лесбиянка, но предполагают неправильно, — она вдруг хлопает себя по губам и бормочет: — Извините, это было отчасти…       — Не волнуйся, — смеется Джастин, — меня это не беспокоит. Меня действительно невероятно трудно обидеть.       Лу убирает руку и слегка улыбается.       — Я би. Всегда это знала, но только в прошлом году захотела, чтобы другие люди узнали об этом. Мне надоело скрывать. И я решила попробовать открыться. И начала с мамы.       Она выплевывает слово «мама», как будто оно ядовитое, затем кривит рот, как будто слово оставило давнюю горечь. Джастин знает это чувство — именно так он чувствует себя каждый раз, когда его заставляют произнести «отец» или «Крейг Тейлор». Он также думает, что знает ответ на свой следующий вопрос, но лучше услышать его от Лу.       — И как отнеслась к этому твоя мама?       — Не очень хорошо, — бурчит Лу, качая головой и закатывая глаза, — для нее шикарно развесить картины художников-геев различной степени обнаженности по всей квартире, но иметь гомосексуальную дочь? Нет, блядь. Она сказала, что было бы «легче», если бы я была натуралкой.       Фыркая, Джастин бросает вызов:       — Кому легче?       — Вот именно, — мрачно бормочет Лу, впиваясь взглядом в скатерть, — у нее уже есть две идеальные гетеросексуальные дочери, но, видимо, нужно, чтобы я сделала полный комплект. Собери их всех, понимаете? Ебаная сука.       — Мой отец тоже предпочел бы, чтобы я был натуралом, — с сочувствием говорит Джастин. — У него вся моя жизнь была распланирована, как самая примитивная игра в классики. Частная школа, Дартмут, какая-нибудь высокопоставленная должность в корпоративном мире, жена и дети, загородный клуб… Фу, для меня это звучит кошмарно.       — Даже представить себе не могу, — говорит Лу с легким смешком, — это было бы так неправильно для вас.       — Еще как неправильно, — соглашается Джастин, ухмыляясь. Он рад видеть, что это вызвало улыбку на лице Лу, — знаешь, одна из лучших вещей, которым мой партнер меня научил, заключается в том, чтобы признать правду. То, как мой отец обращался со мной, и как твоя мать обращается с тобой… это не любовь, это ненависть. Если они не могут принять нас такими, какие мы есть, нахуй их.       — Нахуй их, — эхом отзывается Лу, и ее улыбка становится шире, — мне это нравится.       Внезапно телефон Джастина начинает вибрировать. Он достает его из кармана и находит сообщение от Брайана: «Я освобожусь пораньше. Давай поужинаем? Я заеду за тобой в семь. Тебе лучше надеть эти джинсы». Джастин извиняется перед Лу и быстро пишет ответ: «Я надену их — успокойся, ладно? Увидимся в семь».       — У вас есть часы? — спрашивает Лу, постукивая по своим часам. — Мои снова остановились. Дражайшая мамочка покупает хорошие часы только для своих милых, гетеро-дочерей.       — Фу, — выдыхает Джастин, — извини. И поверь — я знаю этот тип людей. Сейчас четыре тридцать.       — Черт, мне пора идти, — Лу вскакивает и хватает свою сумку. Снова покраснев, она извиняется: — Простите, что я убегаю. Вообще-то, мне жаль, что я так долго доставала вас.       — Ты не доставала меня. Было очень приятно познакомиться. И… — Джастин достает альбом, перелистывает страницу, записывает что-то и вырывая протягивает ее Лу. — Если тебе когда-нибудь нужно будет с кем-то поговорить… Я прошел через все это и знаю, как ужасно может быть.       Лу берет листок и смотрит на него с благоговейным ужасом.       — Правда?       — Конечно, — Джастин улыбается ей, — я знаю, что, наверное, выгляжу древним или что-то в этом роде…       — Ни за что, — смеется она, — вам ведь только чуть за тридцать, верно?       Джастин пораженно смотрит на нее и протестует:       — Мне нет даже двадцати девяти!       — Черт, — бормочет Лу, краснея, — простите.       — Все в порядке, не обращай внимания. Мой муж найдет это охуенно веселым, — Джастин улыбается и напоминает: — Будь на связи, хорошо?       Она лучезарно улыбается ему и быстро кивает.       — Да, буду. Спасибо. Правда, Джастин… спасибо.       Он смотрит, как она вылетает из ресторана и направляется по Седьмой авеню. Впервые за несколько недель город чувствует себя гораздо меньшим вельможей. С улыбкой, застывшей на лице, Джастин просит чек и собирается уходить.       Выйдя из ресторана, он достает из кармана письмо Аарона и читает его. Последний раз, Джастин обещает себе это. Он уже давал это обещание и нарушал его, но есть предчувствие, что теперь он его сдержит. Завтра отнесет письмо в мастерскую, вернет в безопасное место на складе и попытается отстраниться. А пока перечитывает пять с половиной страниц, которые Аарон написал специально для него, и заново переживает каждое признание. Джастин напоминает себе, что Аарон никогда не ожидал, что его спасут; он просто хотел, чтобы его поняли.       Джастин все еще не уверен, понимает ли он. Там, в письме Аарона, все в порядке, но одно дело читать об этом и совсем другое дело — жить с этим. Это то, что пока должно оставаться неопределенным. Это одна из многих неопределенностей, с которыми остается Джастин. Хуже всего то, что он не может быть уверен жив Аарон или нет. Чутье подсказывает, что нет, но очень хочется верить, что существует некий шанс. Может быть, Аарон все еще где-то там: живет, дышит, движется вперед, пробивается дальше несмотря на страдания. Может быть, он узнает о выставке. Может быть, увидит картины и поймет, что они для него. И может быть, надеется Джастин, только может быть, Аарон почувствует себя немного ближе к нему, зная, что такие же люди где-то далеко ждут его.