Лондон, Лондон, научи нас жить

Майское небо. Тяжёлое. Солнце слепит; голубое под ним становится белым, выцветает. В твоих болезненных глазах отражаются ливень, облако, конечно же, небо И желание убежать. Я опять останавливаю простым взглядом, Намерением плюнуть ядом (что-то сказать). Застываю на грани дней, минут, твоего тела, У меня в голове пара тысяч слов — на языке только имя, Позови меня, увидишь, как разрушается то, что я строил веками, В попытках отчаянных быть любимым. Ты и правда изменился. За столько-то лет. Мне говорили, что ты стал умнее, интереснее, зрее, Но я вижу, что на самом деле ты лишь ослеп. Ты — осколки былой империи.

***

Мирон говорит Славе «нет», когда тот впервые предлагает съехаться. Слава шумный, глуповатый, раздражающе длинный и какой-то нескладный. У него на голове гнездо, в голове ветер. У Славы горящие глаза и он смотрит на него взглядом побитой собаки, которую хозяин выбрасывает на улицу. Он хмурится и спрашивает: — Это потому что я недостаточно хорош для тебя? — Слав, мы очень разные люди, тебе всего двадцать один, я старый для тебя. Мы хорошо провели вместе время, но тебе стоит найти кого-то получше. — Всего двадцать один? Это по-твоему мало? У нас разница в пять лет! Мир, что происходит? Я же тебе не безразличен, чё за хуйня про «кого-то получше»? Мирон задерживает дыхание, как перед прыжком в воду, отводит взгляд и говорит: — Я уезжаю. Он уезжает. Он и правда это сказал. Почему-то представлялось, что будет чуть легче. — Куда? — Лондон. — И когда? — Послезавтра. Слава от шока замолкает. Мирон знает, что это, скорее всего, предательство, но не может иначе. В Лондоне его будущее, возможность построить карьеру и угодить родителям. Там контракты с крупными издательствами, знакомства с множеством людей. Он знает, что скажи об этом раньше, Слава бы нашёл способ уговорить его остаться. Он знает, что просто не смог бы отказать и остался в промозглом Питере, на съёмной квартире с никому не нужным дипломом филолога и парой сотен не опубликованных стихотворений. Так было нельзя. Нужно было смотреть в будущее. — Ты вернёшься? — Нет. Это «нет» зависает между ними до самого отъезда в Лондон. Они больше не видятся с того разговора и Мирон гонит от себя картину потухших глаз Славы.

***

      Мирон не вспоминает о Славе специально. Так, иногда, вечерами, когда сон совсем не идёт, а сердце ноет в приступе ностальгии. Тогда он берёт сигареты и выходит на балкон, ëжась и вздрагивая от холодного ветра. В его воспоминаниях Слава остаётся таким же мальчишкой, неумело целующимся и запускающим холодные руки под футболку. У них не дошло до конца. Всё раскололось об стену непонимания, разных характеров, интересов и ценностей. И Мирон не дурак, чтобы сожалеть об этом наполовину подростковом романе. Он отчаянно хочет в это верить. Они встречаются впервые спустя пять лет, за которые происходит слишком многое. Признаться, Мирон сначала не узнаёт Славу. Тот стал ещё выше с их последней встречи, поменял причёску, черты его лица заострились, избавились от детской мягкости, появилась лёгкая щетина, а глаза как будто ещё больше впали; Слава весь стал более внушительный и взрослый. Сначала он его не заметил или, возможно, не узнал. Сам Мирон к тому времени сбрил свои кудрявые волосы, начал носить очки, часто замещаемые линзами, но, в принципе, не сильно-то и поменялся. Всё те же большие глаза с длиннющими ресницами, пухлые, девчачьи губы, крупный нос и средний рост. Мирон всё же узнаёт Славу. Он замирает и неверующе вглядывается в чужую фигуру. Шум людей, музыка — всё будто смазывается на пару секунд, заглушаемое громким биением сердца в ушах. Ваня хлопает его по спине, привлекая внимание, и, наклоняясь к уху, спрашивает: — Ты чего на этого так смотришь? — Кто это? — хрипит Мирон, наконец, отрывая взгляд. — Гнойный. Чувак какой-то, питерский, насколько знаю. Вроде музло своё пишет. Его кто-то из наших пригласил. Слава. Славик. Гнойный. Мирон сглатывает вязкую слюну и, бросив что-то Ване, отворачивается и идёт за напитками. Мысль о том, что нужно как можно скорее уйти отчаянно бьётся в голове. Эта встреча — ошибка в матрице, насмешка вселенной или чья-то глупая шутка. Они не виделись, только подумать, пять лет, но стоило ему вернуться в Россию, в Питер, как чуть ли не на первой вечеринке они пересекаются нос к носу. Так у нормальных людей не бывает, и только Мирону с его сказочной удачей могло так подфартить. Он заказывает виски и разом осушает бокал. Алкоголь неприятно обжигает горло и скатывается по пищеводу. Кислый, какой-то торфяной привкус остаётся во рту и Мирон морщится. Бармен, протирающий бокалы, на него с подозрением косится, но молчит, видимо привыкший к подобным посетителям. Внимание, обращённое на себя, Мирон чувствует спиной, по которой пробегает холодок, не смотря на то, что в помещении душно. Да, пожалуй, здесь слишком душно, поэтому он расплачивается за виски и, не оборачиваясь, но стараясь затеряться в шумной массе людей, выходит на улицу со стороны чёрного входа. Чиркает зажигалка. Он на самом деле обещал себе бросить уже пару месяцев, но обстоятельства всё ещё не располагают. В лёгкие набивается горьковатый дым с привкусом химозной вишни и ментола. В голове разливается звенящая тишина, а тело становится тяжёлым и каким-то чужим. Он чувствует себя невероятно уставшим и вымотавшимся. Кажется, наступает момент подумать, а что он собственно делает? Разве нормально сбегать с вечеринки, куда тебя пригласил друг, просто увидев бывшего? Мирон вздыхает. Порой его поведение — это импульсивные действия, обоснованные лишь эмоциями. Это инфантильно и глупо, но он старается останавливать себя и смотреть на ситуацию более трезвым взглядом. Лондон и некоторые люди оттуда научили его этому. Вот и сейчас, он усилием воли заставляет себя успокоиться. Надо вернуться в бар и просто сделать вид, что всё нормально, может Слава и сам не захочет вспоминать о том, что они когда-то были знакомы. — Бабские у вас сигаретки, Мирон Яныч. Мирон тут же открывает глаза, вздрагивает и быстро отшатывается. Всё спокойствие разом испаряется. Слава, абсолютно беззвучно вышедший из бара, стоит близко-близко, растягивая губы в ядовитом подобии улыбки. В полутьме опускающихся сумерек его фигура — мрачная и большая тень, из-за чего он не кажется реальным. Мирон подавляет в себе желание прикоснуться и проверить это. — Вячеслав. — Как строго, может ещё по имени-отчеству назовёшь? Мирон теряется, не находя правильных слов, чтобы ответить и продолжает выжидающе молчать. — Мирон Яныч, а вы изменились. Волосики сбрили. Жаль, вы с ними такой лялей были, — Слава впивается взглядом в чужое лицо, стараясь уловить любую реакцию, но Мирон делает отрешённый вид и затягивается своей «бабской» сигаретой. — Чё, даже не скажешь ничего? — Ты тоже изменился. — Годы никого не жалеют. Хотя к тебе они явно благосклонны, да, Мирон? Поди, на пластику уже ходил, ботокс какой-нибудь для сохранения молодости колол? Заграницей, я слышал, это частая практика. Мирон смотрит на него своими кукольными глазами и ничего не отвечает. Он чувствует, как Славе хочется сказать что-то ещё, побольнее и злее, и тот, кажется, не до конца верит, что то, что видит — реально. В тишине ночной улицы, пропахшей сыростью и гнилью, время становится тягучим. Он отбрасывает сигарету и запрокидывает голову, дёргается в каком-то странном порыве, кадык режет нежную кожу шеи. Мирон встаёт на носочки и прикасается своими губами к чужим, прерывая поток херни, лезущей из Славы. Это просто прикосновение, и если сразу же отстраниться, то на коже не останется даже призрака тепла чужого тела. Но Слава шумно выдыхает ему в рот и углубляет поцелуй. Он тяжело наваливается, прижимает к стене и, всё с той же злостью, недавно вкладываемой в слова, кусает подрагивающие губы. Сердце бешено бьётся в ушах и Мирон чувствует расползающийся в груди жар. Слава целуется жадно, запуская язык ему чуть ли не в горло, он вылизывает чужой рот, не давая отстраниться, и крепко фиксирует подбородок, с нажимом поглаживая нижнюю губу. Это грязный поцелуй, совсем не целомудренный, не имеющий ничего общего с тем, как целовался Слава пять лет назад. Колени предательски подгибаются, и если бы не стена, Мирон не уверен, что устоял на ногах. В его голове происходит маленький конец света, всё тело с предательской чувствительностью отзывается на касания, вспоминая, что ощущается, когда находишься рядом с другим человеком. У Славы просто огромные руки (Мирон пытается заставить себя не думать о том, какие возможности это открывает), он ведёт одной из них по груди, опускается ниже, оглаживает бока, и будто бы привычным жестом устраивает руку на его ягодицах, начиная их мять и заставляя вжаться бёдрами в его пах. У них обоих стоит и это почти стыдно, Мирон так быстро не возбуждался, всего от пары поцелуев, кажется, никогда. Слава, не мучимый, в отличие от него, никакими сомнениями, уже присасывается к коже шеи, оставляя яркие следы засосов. Когда он тянется к его джинсам, Мирон берёт себя в руки и отталкивает его. — Не здесь. У Славы дикий, шалый взгляд и, кажется, ему требуется пара секунд, чтобы осознать, почему его просят остановиться. — У меня кот. — Что? — У меня кот дома. — А, — глубокомысленно выдал Мирон, — тогда ко мне. Такси приезжает через пару минут. Потом дорога, зависшее в воздухе напряжение и большие чаевые таксисту, понятливо, но неодобрительно молчавшему. По-настоящему очнулся Мирон только тогда, когда они уже ввалились в его квартиру и остервенело целовались в прихожей. Слава был тяжёлым и горячим, пытающимся стянуть с него рубашку, не оторвав пуговицы. Тело прошиб холодный пот. Что, чёрт возьми, он творит? Они расстались со Славой пять лет назад, никак не общались и сейчас, случайно встретившись, должны были сделать вид, что не знакомы или хотя бы равнодушно окинуть друг друга взглядами, признавая, что да, когда-то между ними что-то и было, но сейчас всё. Всплыло. Но нет, они чуть не потрахались возле бара (где вполне могут быть камеры), а сейчас собираются довести всё это недоразумение до логичного конца. Это был пиздец, о котором трезвый он на утро, скорее всего, пожалеет. — Слав, Слав, Слава, подожди, — выпутываясь из чужих рук, начал шептать севшим голосом Мирон, — я так не могу. — Гондонов нет? — Не об этом. Мы неправильно поступаем. — Как это? — Слава тяжело вздохнул, но руки убрал. — На первом свидании типа не даёшь? — Свидания даже не было, — беспомощно возразил Мирон, чувствуя привкус кислого разочарования на языке. Возможно, это был виски. — А ты типа хочешь? — Типа хочу, чтобы ты сейчас ушёл, — отрезал он, копируя Карелина. — Чё, я опять недостаточно хорош для тебя? Мирон замирает раненым зверем. Чувство дежавю возникает стремительно, заставляя сцепить зубы и тяжело втянуть носом вязкий воздух. Слава знает куда бить. — Нет. Это «нет» зависает между ними безнадёжным проклятием. — Хорошо. Надеюсь, таксист ещё не уехал, — Слава равнодушно хмыкает, будто заведомо предполагавший такой исход, — спокойной ночи, крошка. Хотелось бы сказать «прости», но язык становится тяжёлым и едва ворочается. Он закрывает входную дверь и сползает по ней на пол. Это всё похоже на наваждение, странное и очень болезненное, это дурацкий привет из прошлого, вскрывший коробку с очень старыми воспоминаниями, которые он с переменным успехом слишком долго игнорировал. Прикосновения горячих ладоней Славы горят на теле, возбуждение никуда не пропало, но он идёт в душ, медленно умывается, а потом долго вглядывается в своё отражение, ища следы быстро схлынувшей страсти. Вот бы эти смешанные чувства тоже было так легко подавить.

***

      Слава тёплый и сонный. Он утыкается Мирону в шею, прижимая его к себе со спины, оплетая ногами и руками. Его дыхание приятно щекочет кожу. — Слав, мы так на пары опоздаем, у тебя сегодня зачёт. — Похуй. Не хочу на пары, хочу спать. — Тогда пусти меня, я прогуливать сегодня не планировал. — Не-е-ет, спать я хочу с тобой. Давай никуда не пойдём? — У тебя зачёт. — Ну что ты заладил со своим зачётом, — Слава прижимает его к себе только сильнее, подавляя попытки вылезти из объятий и одеяла, — нам нужно отдыхать. Особенно тебе, ты постоянно в универе пропадаешь. Совсем мне время перестал уделять. — Ты же знаешь, у меня диплом. Мирон тяжело вздыхает и перестаёт возиться. В тот день они валяются в кровати до часу дня, а потом Мирона заставляют встать и приготовить яичницу с колбасой. На фоне идёт «Место встречи изменить нельзя» — их обоих потянуло на ностальгию; яичница пересоленная, но всё равно безумно вкусная, за окном на улице шумят дети, и какая-то старушка на них ругается. Слава рядом родной и по-уютному глупый. Мирон, после долгих уговоров, читает пару новых стихотворений. Небо за окном темнеет, и крупные капли дождя с шумом бьются в окна. Мирон с накатывающей меланхолией думает о том, что будет, когда всё закончится. Как много у них осталось общего времени? Дождь ещё долго моросит. За окном расцветает май. Вечером Слава уходит домой, на прощание чмокнув Мирона в щёку. Он остаётся один в своей съёмной однушке, и весь остаток дня улыбается как самый счастливый в мире идиот. Через месяц он защитит диплом, скажет самое отвратительное в мире слово и уедет в Лондон на пять лет. Но до этого его ждёт ещё пара встреч, букет цветов и восемь поцелуев в губы. Не то чтобы он считал.

***

      Дома пусто и холодно. Мирон просыпается от работающего на всю мощность кондиционера, но вместо того, чтобы встать и выключить его, только сильнее кутается в одеяло. На душе какая-то пустота. Может кота завести, чтобы не так одиноко было? Он с самоиронией думает о том, что где-то в параллельной вселенной его копия проснулась не от холода и одиночества, а от чужих настойчивых прикосновений и лёгких поцелуев. Где-то в параллельной вселенной он оказался решительнее и, возможно, глупее. В той вселенной Слава не смотрел на него равнодушным взглядом, он варил им кофе и беззастенчиво флиртовал, у него был бардак на голове и мягкая улыбка, как тогда, пять лет назад. Мирон решительно встаёт с кровати, выключает кондиционер и идёт в душ, прерывая свои мысли. О произошедшем вчера думать больше не хочется. С памятного вечера проходит пара недель. Череда бесцветных будней быстро увлекает его в свою рутину, смывая и делая более нереальными воспоминания о Славе. Работа всегда была его отдушиной, способом уйти от реального мира, закрыться от своих эмоций под панцирем из количества слов, мыслей и поступков персонажей. Не людей, контролировать которых сложнее, чем выдуманных героев своих книг. Помогает и в этот раз. Может не так хорошо, и может быть он вспоминает о событиях, в которые была погружена его молодость, однако это всё же лучше, чем если бы он сидел и заливался алкоголем. Или чем-то покрепче. Лифт останавливается на шестом этаже, и он выходит, роясь в карманах в поисках ключей. За окном уже сгущаются сумерки, воздух, по-осеннему быстро, остывает. Мирон провёл практически весь день, блуждая по улицам города, маленьким кафешкам; он останавливался в подземных переходах, слушал уличных музыкантов, смотрел на своё отражение в витринах крупных магазинов и маленьких частных лавок. В глухих переулках ему встречались редкие прохожие, и он вглядывался в их лица, представляя кем является этот человек в жизни, куда спешит, что ел на завтрак, и кого он любит. Возвращаясь домой, он наблюдал за потоком машин, украдкой ловил взгляды таксистов, а потом ещё долго стоял возле старой телефонной будки, которая каким-то образом сохранилась здесь практически нетронутой ещё со времён совка. Кто бы что не говорил, но под воздействием всей этой, в общем-то, угнетающей атмосферы Питера, писалось действительно легче. Материалы для книги росли, некоторые сцены уже выстраивались в гармоничную композицию и, в целом, работа шла продуктивно. Уезжая из Лондона, он надеялся сменить обстановку, в тайне переживая, что уже исписался и на самом деле это не длительный творческий кризис, а прощальные фанфары, оплакивающие его карьеру. Ключи обнаруживаются на самом дне сумки, и Мирон сначала боковым зрением замечает какую-то бесформенную красную кучу возле своих дверей. Слава (он узнаёт его в первую очередь по причёске) спит прямо на полу, привалившись к стене возле квартиры Мирона. От него несёт алкоголем, а рядом наблюдается пустая бутылка «Балтики девятки». Верхняя одежда в какой-то пыли и грязи, в волосах запутались мелкие веточки, а под глазами большие синяки. Он похож либо на элитного бомжа, укравшего у подростков худи и пиво, на которое копились карманные деньги, либо на блудливого кота, сбежавшего из дома и подравшегося с главными авторитетами района. Оба сравнения подходят просто идеально. Мирон нервно икает и роняет ключи. — Слав, — он подходит и осторожно трясёт его за плечо, — вставай, чего тут разложился? Слава, разбуженный скорее шумом от падения ключей, сначала открывает один глаз, потом второй. Он широко зевает и смотрит на Мирона с немым вопросом, будто тот должен знать, как он здесь оказался. — Мирошкинс, — Слава, наконец-то, понимает, где находится и, не растерявшись, тыкает пальцем в чужую щеку. — Ты что здесь делаешь? — Мирон разгибается, недоумённо трогая свою щеку, и ещё раз оценивает общее состояние Славы. — Я к тебе пришёл, принцесса, — он тянется к Мирону и обхватывает его за лодыжки, притягивая к себе для односторонних объятий, — а тебя дома нет. Я решил подождать. — На полу, в грязном подъезде? — Тебя только так поймать можно, — он для вида дует губы и внимательно смотрит, ожидая реакции. Мирон ещё раз икает. — Погреться не пустишь? Я по ощущениям все яйца себе остудил. — Где твой телефон? Друзьям твоим позвоню, чтобы забрали тебя. Слава хмурится и отрицательно машет головой: — Телефона нет. Мирон вздыхает и пытается отстранить от себя чужие руки, уже ползущие вверх по его ногам. — Ладно, пусти меня тогда, я дверь открою, — он наклоняется за ключами и вставляет их в дверной замок. Дальше всё обстоит гораздо сложнее. Слава даже не предпринимает попыток встать или уйти с прохода, поэтому Мирону приходится пытаться поднять того собственными силами. Он тяжёлый и грязный, а ещё горячо дышит прямо на ухо, от чего по шее бегут толпы мурашек. Когда в квартиру они всё-таки попадают, Мирон доводит Славу до дивана и, сгрузив эту нелёгкую ношу, скрывается в кухне. Ему нужны пару минут, чтобы подумать. Он включает чайник, бросает в стакан с нарисованным енотом заварку, облокачивается бедром о столешницу. Все действия он делает автоматически, но именно это успокаивает. Рой мыслей неприятно зудит в голове. Зачем Слава припёрся? И чего сейчас добивался? Мирон не понимает. Он в принципе не понимает Славу, который при первой встрече вместо того, чтобы въебать ему за поцелуй — взял и ответил. А потом ещё и был двумя руками за продолжение вечера в более интимной обстановке. По правде говоря, Мирон и себя не особо понимал, иначе как объяснить тот порыв, за который ему должны были въебать? Слава был помутнением, выбившим его из привычного и комфортного ритма жизни. Сейчас это помутнение лежит в его двушке и посапывает на диване, делая всё ещё более непонятным. Мирон выглянул из-за двери, удостовериться, что Слава действительно спит. Тот не спал. Он с заинтересованным видом разглядывал большой книжный шкаф. И на ногах держался вроде бы сносно. Мирон решил, что раз он сам проявил инициативу и встал с дивана, то отправить его хотя бы умыться будет правильно. И переодеться, обязательно переодеться. — Снимай одежду. — Так сразу? Крошка, я знал, конечно, что неотразим, но мы даже чая не попили, — он широко улыбнулся и положил книгу, которую до этого держал в руках, на полку. У Мирона всё в груди оборвалось. Эта немного пьяная улыбка делала лицо Славы гораздо моложе. Когда-то он любил эту улыбку, и сейчас пришло осознание, что он слишком много лет её не видел, да и не думал, что увидит ещё хоть раз. — Не выëбывайся, ты грязный, как свинья. Помогу умыться, а то ванную мне разгромишь. Потом спать ляжешь. — А ты ляжешь со мной? — Лягу. Слава, видимо довольный компромиссом, больше особо ничего не говорил. Они оба чуть не навернулись, пока Мирон пытался вытащить весь мусор из чужой причёски, а Слава хихикал, умилялся с того, что Фёдорову приходится вставать на носочки, гладил его по бокам, мешая попыткам привести себя в порядок. Когда с этим было покончено, и Слава стал хоть немного походить на нормального человека, Мирон порылся в своём шкафу, вытащил оттуда самого большого размера футболку, которая висела на нём как мешок из-под картошки, и отдал Славе. Та села на него, как влитая. Сменные штаны тоже отыскались. Теперь неожиданный гость хотя бы не напоминал бомжа. Расстилая диван, Мирон думает, что совершает ещё одну ошибку. Настолько же фатальную, как той ночью (называет ошибкой он их встречу или собственный отказ, он, правда, ещё не решил). Слава упирался, капризничал и вёл себя как маленький ребёнок (но дети хотя бы не выдают такое огромное количество пошлостей в минуту), поэтому Мирону ничего не осталось, кроме как пойти на уступки. В итоге приходилось пожинать плоды своей сговорчивости. Нет, ну действительно, не выкидывать же этого пьяного идиота на улицу в час ночи? Мирон так не мог. Мирон много чего не мог, если это касалось Славы. Не мог он и уйти от поцелуя за ухом, чужих рук на бёдрах и желания откинуть голову на плечо, обнажая шею. Не мог ради себя. А вот ради Славы мог. Тому бы девчонку найти хорошую, продолжать писать, что он там пишет, и забыть про носатого филолога, с которым по юности был скоротечный роман. Поэтому Мирон отстраняется и взбивает подушку. — Спокойной ночи, — он отходит к выходу из комнаты и надеется, что это не выглядит как очередной побег. — Останься, Мир. Мне холодно одному, — Слава ловит его за руку и ненавязчиво сжимает, а глаза у него грустные-грустные, того и гляди тоска сорвётся с них солёными каплями. Ну, Мирон и остался. Холодно же. Ну, и глаза печальные. У Славы длинное тело, он весь горячий и шумно дышит ему в висок. Мирон чувствует, как в груди бьётся его собственное сердце и перекрывает все другие звуки. Тревога неприятным клубком сворачивается в груди. Клубок того и гляди окажется змеиным гнездом. Линзы неприятно чешутся под веками, и он молится, чтобы Слава быстрее уснул. Тот перекинул через его талию руку, а ладонью цепко сжал домашнюю футболку, заставляя втиснуться в свою грудь. Мирону давно не было так хорошо и плохо одновременно. Рядом со Славой он сам себе казался маленьким и беззащитным. Внутри что-то стыдливо, но приятно поджималось от подобных ощущений, а потому от такого, отличающегося от своей юной версии, взрослого и совсем другого Славы хотелось спрятаться. А ещё Славе хотелось доверять. Он был непонятным, неизвестно почему общающимся с ним и невероятно притягательным. Мирон отдавал себе отчёт в том, что в нём говорят старые, всё ещё тлеющие чувства и то, что зарождается сейчас ещё можно подавить. Выдернуть с корнем из своей груди, чтобы потом обжечься об ядовитый стебель было не так больно. Но не мог. Даже такой мелкий росток, оказывается, пустил свои корни слишком глубоко и теперь, сколько не рой носом землю, его остатки не выкопать. Особенно с таким маленьким энтузиазмом, который уменьшался пропорционально проведённому со Славой времени. Выждав ещё десяток минут, Мирон осторожно убрал с себя руку и начал тихо вставать. Свет луны, выглядывающей из-за туч, тусклым светом освещал лицо спящего Славы. Не бритого, с тонкими губами, смешной причёской и глубоко посаженными глазами, но всё равно почему-то красивого. Он колебался ещё пару минут, а потом, судорожно втянув воздух, осторожным и мягким движением коснулся чужих губ. Это длилось всего пару секунд, но Мирон смог ощутить, как внутри что-то ломается, что-то — что он сдерживал в себе долгие годы, что-то — что сейчас заставило его захотеть залезть под одеяло и расплакаться или прильнуть к спящему и тёплому телу Славы, согреть постоянно мёрзнувшие руки, разделить маленький диван, квартиру, утро и жизнь. Сейчас Мирон был глупым ребёнком, который обжёгся о крапиву и вместо того, чтобы начать пиздить её палкой или побежать плакаться маме, решил залезть в эти заросли с головой. Он отстранился, поправил одеяло, а потом быстрым шагом направился вон из комнаты. Слава открыл глаза и ещё долго разглядывал потолок.

***

      Утро было морозным. Из открытой форточки тянуло запахом пожухлых листьев и дождя. Мирон проснулся от уведомления, пришедшего на практически разряженный телефон. Он не сразу вспомнил чем закончился вчерашний день и первое время просто лежал с закрытыми глазами. Потом прислушался, пытаясь разобрать за стенкой звуки или хотя бы чужое дыхание. В квартире было настолько тихо, что становилось возможным различить негромкий шум музыки у соседей. Мирон встал с кровати и обхватил себя за плечи руками, ëжась от неприятной дрожи, пробежавшей по телу. Он вышел в коридор, ещё раз прислушался, а потом заглянул в гостиную. На диване лежал плед, аккуратно сложенный стопкой, подушка была примятая, а одежда, которую он вчера пожертвовал своему позднему гостю, оказалась свёрнутой и висела на стуле. Слава ушёл. С одной стороны это было облегчением, потому что объясняться с человеком, у которого жуткое похмелье — ему совсем не хотелось. Но с другой стороны, какая-то неприятная тоска подтолкнула Мирона провести кончиками пальцев по подушке, будто, в попытке ощутить ускользающее тепло. В квартире было одиноко. Взгляд скользнул по пустым полкам шкафа, которые ему было нечем заполнять, по стенам без картин, к которым он успел привыкнуть в своей прошлой квартире и, наконец, остановился на журнальном столике, на котором сейчас лежала не замеченная им ранее бумажка. Размашистым почерком на ней был выведен номер телефона. Сердце ушло куда-то в пятки, потому что у него дома бывал только один человек. На листке не было написано ни опознавательных символов, ни «позвони» или «вот мой номер, на всякий случай». Мирону захотелось кричать. «Почему? Почему этот глупый человек не мог просто уйти?» — думал он, измеряя шагами комнату. Записку, конечно же, надо было выкинуть, и Мирон это понимал, но просто не смог себя заставить, когда рука замерла над мусорным ведром. Поэтому он, злясь на самого себя, всё же добавил номер в контакты, успокаиваясь тем, что всякие ситуации в жизни бывают. Может пригодится.