Слишком много секретов

— Смелее, Сигма. Прикоснись ко мне. Сигма почти уверен, что не выживет. Касаться Достоевского опасно для жизни в абсолютно линейном, буквальном смысле — если основная его способность остается загадкой для окружающих, то явный бонус в виде способности убивать прикосновением, уже давно всем известен. Сигма и не верит в самом деле, что Фёдор даст ему возможность что-то узнать, знает только, что выбора у него нет — и он должен попытаться. Не только ради призрачного шанса победы, не только ради Дазая, который явно пожертвовал собой — но ради себя. Он должен попытаться. И он действительно пытается, стараясь дышать, тянет к эсперу дрожащую руку. — Что же ты хочешь узнать? — Все твои секреты. С каждым миллиметром сокращения дистанции между ними, Сигма уверяется, что не выживет точно. И перед смертью ему хочется только одного: понять хоть немного происходящее, увидеть реальность также, как они, сложить хоть одну деталь в бесконечном ломающимся жизненном пазле, осознать — и не важно, что будет дальше, и не важно, что он умрёт. Он должен понять… Каково быть настоящим человеком. Ладонь Достоевского кажется почти ледяной.

***

Первая встреча двух сильнейших эсперов человечества. Сигма получает не просто информацию, он получает всё целиком, словно воспоминание — и понимает, что бесконечно путается в самом начале, когда две пары одинаковых тёмных взглядов напарываются друг на друга где-то в бесконечно холодной России, осенью, они сталкиваются на мосту — и оба, кажется, знают, что встречу эту запланировали. Они завязывают разговор, и Сигма хочет понять хоть что-то, но не понимает ничего, потому что разговор простой, банальный донельзя, но он знает, что сердце Достоевского стучит гулко и почти испуганно, резко резонируя с холодным и отстранённым тоном, со всеми его словами, со взглядом, в котором плещется живой интерес. Он не понимает, но может… Поймёт позже. Вот Фёдор — уже в Японии, не спит уже несколько ночей, глядит в мониторы напряжённо и устало, держится только на кофе, но смотрит-смотрит-смотрит, ищет-ищет-ищет среди незримого пространства, среди строчек кода, зацепок, ищет следы его присутствия — и находит, и почему-то смеётся. Сигма не понимает вообще ничего. — Как насчёт двойного суицида? — Полагаю, ты подразумеваешь свидание. Что же, я не против. Это, должно быть, шифр. Ладно. Вот мир, охваченный туманом. — Тебе не нравится Шибусава? Брось, это даже не смешно. — А я и не смеюсь. И от него я в восторге, потрясающая компания, спасибо большое, — кривит губы Дазай. — Осаму, — Фёдор как и всегда улыбается безупречно вежливо, доброжелательно даже. — Несмотря на то, что я считаю очень лестной твою ревность и мог бы наблюдать её и дальше, скажу тебе то, что ты знаешь и так… Одно твоё слово — и Шибусавы нет. Всё. Дазай прикусывает щёку, отворачивается, но не особо скрывает скользящей улыбки. Они… Договариваются о том, чтобы убрать кого-то с доски? Но почему ему всё время кажется, что за этим стоит нечто большее? Снова расставание. Бесконечные переписки, партия в шахматы на нейтральном поле, партия тянется неделями, и Достоевскому кажется, что важнее этой партии нет ничего в жизни. Сигма не понимает, отчего так важны шахматы. Когда они целуются впервые, Сигма ожидает, что это хитрый способ убийства, наверняка у кого-то на губах яд, у иного есть противоядие… Сигма хочет думать, что в этом неудачном покушении и обнаружится причина их разлада — но покушения не наступает, и он решает для себя, что план работает на более долгую дистанцию, он обязательно узнает и обязательно поймёт, возможно позже, но поймёт точно… — «Консультация», да? — Схватываешь на лету, благодарю. — Ну хорошо. Свадьба в Японии или в России? — Что-то я не припомню, чтобы мне делали предложение, — сухо откликается Фёдор, поднимая вверх длинные тонкие пальцы. И в России ты женишься разве что в тюрьме. Поверь, она будет не такой весёлой, как эта. — Брось, уверен, что мы отлично проведём время… Это обсуждение… Свадьбы? Теракта? Захвата мира? Что они вообще обсуждают?.. Достоевский впускает его в свою квартиру, возвращается к десяткам мониторов с деланным безразличием опускаясь за свой стул, пока Осаму не отодвигает его, садясь на колени, руками обвивая тонкую шею. Видит Бог, это не то, что Сигма ожидал видеть. — Брось, — Дазай разрывает долгий поцелуй, — неужели ты совсем не удивлён? Не рад? Вообще-то это было не так просто, я потратил… — Я в курсе. Просчитать, когда ты доберёшься до Петербурга, было вовсе не сложно. Дазай улыбается абсолютно грязно, проводит языком по ярким от поцелуев губам, плавно опускаясь на колени. Боже, что?.. — Да? А сможешь просчитать, как долго тебе удастся не кончать? О Господи, нет.

***

— Блять, Федя! — Гоголь влетает на его этаж, суматошно осматривается, ерошит собственные светлые пряди и долго-долго матерится на русском, склоняясь над юношей. — Какого чёрта? Что ты тут устроил? Что ты с ним сделал? Фёдор улыбается вежливо. — Я просто показал ему все мои секреты.