Война?

Эта война с тобой — сражение слов,

В этой войне пули лучше цветов — Мих, это что такое? — Князь бросил перед парнем плакат. — Ну ты чё, всё? С нами теперь? — улыбался во все зубы Горшок, по-дружески подталкивая по плечу. — Ты сейчас смеёшься надо мной? Ты вот серьёзно? После вот этого? Мих, я понять не могу, ты реально наивно думал, что после всего пиздеца, что я пережил с тобой в отношениях и группе, я останусь, потому что ты мне концерт сорвал? У тебя логика в действиях какая-то вообще есть? — непонятливо повёл взглядом Андрей. — Да куда ты денешься? Ты ж никто без «Короля и шута»! — Да это «Король и шут» никто без меня. Кем бы вы были без меня? Без моих сказочек, обложек, названия? Моё, всё, блять, моё. Мы вместе с колен поднимались, Мих, ты как этого не поймёшь-то? Без тебя бы не было КиШа, без меня, в каких-то моментах, без Балу, без Пора. Мы – коллектив, ну блять, Миша. Мы были таким коллективом, это дружба, это семья! Да как ты не поймёшь-то, а? — эмоционально что-то доказывал Андрей, пока в ушах был лишь звон, — Да ничего ты не понимаешь. Всё, съебись с дороги, — Он грубо оттолкнул за плечо, за которое пару секунд назад его по-дружески толкали. Ага, блять, по-дружески, так же по-дружески и карьеру ломают. — То есть это объявление войны? — перехватил чужую руку Миша, заставляя остаться. — Да называй, как хочешь, — зло зыркнул Князь, глянув на Горшка. Тот смотрел на него слегка потерянными, злыми и, от части, слезливыми глазами. Он не верил, не слышал и не воспринимал. Для него все заглушил звук битого стекла в ушах. Но рука всё равно была скинута, — Да, война. — Война? — Война, — последний раз глянул в карие глаза и ушёл.       Князь ушёл. Ну вот взял, собрал манатки, написал в ВК пост, и ушёл. Уебал. Как там пел популярный исполнитель? «Улетела, уехала или умерла». Да что угодно лучше, чем просто собранные вещи, молчаливая договорённость, походу, со всеми, кроме Михи. Да, это уже, наверное, было очевидно. К этому всё и шло. Казалось, Миша и так был готов, но всё равно. Перечитывая пост ещё раз, ещё раз и ещё, он просто умирал. Потихоньку внутри все угасало. Да как так-то, блин? Всё же всегда так хорошо было… Ну поругались пару раз. Ну не пару, пару десятков. Ну разбили пару зеркал, бутылок, порвали вещи и подрались. Когда их это пугало-то? Когда мешало всё равно оставаться вместе? Друг с другом, вот так вот. Князь он ведь… Он ведь даже не семья, он что-то выше, что-то за гранью, что-то, что даёт надежду и страсть к жизни. Грел всегда, помогал, даже когда был так далеко. Тихо кричал это своё «Миш… Мишенька». Обещал так много, защищал от мира, спасал от всего. Всегда был рядом, всегда. Ну он с ним был даже ближе, чем с братом, ближе, чем с мамой, с тёлками этими, глупыми, красивыми, конечно, но всё не то. Всё не Андрей. Нельзя вот так всё ломать, нельзя бросать и уходить. Как он без него вообще? Как жить вообще? Он своим уходом оборвал половину жизни, вырвал важный кусок и с собой забрал. И не кается, не говорит об этом в интервью, даёт короткое «мы не общаемся», «мы договорились не обсуждать творчество друг друга», а на язвительный подкол просто отвечает «ваши коллеги преувеличивают». Но он говорит это не журналистке, нет, нет, точно не журналистке, он говорит это ему, Горшку. Это ведь Миша преувеличивает, это ведь Миша его в интервью постоянно кошмарит, из кожи вон лезет, лишь бы достать, унизить, сделать больно, так, как сделали ему. По крайней мере Миша на это надеется, убеждая себя, что это ему, Михе, всё равно, а Князь умирает там без него. Это Горшок популярный, это Горшок создал «Король и шут». Новые строчки в голову не лезут, всё что было от фантазии, там же и осталось, никакой фантазии, вдохновения и желания.       Он откатывает тур, откатывает второй, третий, дальше перестаёт считать. Просто устало смотрит, листает странички тетрадок. Какие-то Князь оставил у него. Случайно, наверное, или тут тоже пытается добить. Миша, кажется, уже и не против. Пусть убивает. Медленно, но верно, руками к сердце ползёт, царапает ногтями кожу изнутри, пальцами сжимает артерию, не давая вдохнуть, до боли, до слёз и истерик. До сих пор живёт в нём, ножом осторожно, с восхищением и неподдельной радостью, царапает. А Миша не дает ему жить так, пользуется всем, что дают ему блага рок-звезды. Ну а что, он – панк, но не коммунист же. И Горшок, кажется, на всё готов. Месть ему нужна, только месть. Убить на месте Князя, расстрелять и попасть в самое сердце. Растоптать всю ту жизнь, в которой спокойно жил Князь. Кажется, его тогда это задело. Единственное, что задело, единственное, на что Князь обратил внимание. И каждый день эта обида и боль копилась, убивала, царапалась, как кошка, а по итогу начала прорываться на свет. Он сожжёт благополучие Андрея на ритуальном костре и будет счастлив. Будет же, да?       Война не может идти от лица одного человека. Но она идёт, идёт не месяц, не полтора, два года. Блять, два года, раньше это, казалось, так много. Время с Князем никогда не летело вперёд. Оно было насыщенным, интересным, чтобы всегда было, что вспомнить. Сейчас летит, не останавливается, без пересадок. Пустое существование, которое не красят ни наркотики, ни алкоголь. Теперь они даже боль не глушат, они её увеличивают. Во время приходов, галлюцинации стали четко формироваться в черты лица Князя. Вплоть до всех этих родинок, носа, улыбки, губ этих красных, мягких, искусанных порой. А во время отходов, он уходил. Ну вот встал и ушел. Снова. Не был рядом, не обнимал, не целовал, не успокаивал. Даже не сидел, успокаивающе гладя по волосам. От наркоты через боль, слёзы, сопли и страх отказался. Остался один, так нехер Князем украшать. Не поможет. Князь от этого не придет.

Я не хочу проиграть,

Я и так потеряла,

Много красной жидкости,

Боишься крови? Прости Сколько длилось «навсегда»? Любовь короче, чем война…       Селфхарм, кажется, так называли его теперь тиктокеры. А, нет, извиняйте, селфхарм — это повреждение себе, без суицидальных наклонностей. И Горшок бы обязательно загуглил, не будь ему так похер. Не ебёт он, как это называется. Для него — это любовь. Самая кровавая и неудавшаяся. А Князь, когда мелкий был, прививок и крови вроде боялся. Или это Миша был? Так и не вспомнить, это ещё так давно было. До тамтама, до тура, соцсетей, популярности. До мира, в котором они живут. В их, в том мире, который они создали, тот мир, который они убили. Они уже так срослись, что так и не разберешь, где он, а где Князь. Столько ж хуйни пережили. Только теперь Князь не бинтует ему руки с порезами, он вообще об этих порезах не знает. Не обрабатывает перекисью, не держит за руку, потому что Мише щиплет, не утешает и не просит быть аккуратным. Он больше не заботливый, не милый, и вроде не любящий. Он теперь грозный, бабник, панк. Как хотел, как делал, к чему стремился.       Теперь Мише вообще никто не перевязывает руки. Никто и не думает, о том, что тот лезвия покупает, не чтобы бриться. Никто не видит разбросанную по полу бумагу, гордо украшенную брызгами яркой крови. Никто пусть и не видит. А то, блять, в паблики свои закинут, поржут, да забудут. Люди, интернет, как же все-таки было бы без него неплохо. Он иногда так добивает. Особенно, когда в личку кто-то кидает какую-то хуйню. Видео всякие, под грустную попсу, про него и Андрея. Миша таких сразу в бан кидает. Ему хватает, спасибо. Его и так кинули, ему не надо об этом напоминать каждый день, ему об этом в принципе каждый день напоминает группа, в которой он поёт, напоминают люди и квартира. Он и так скучает, ему не обязательно об этом напоминать, он не привык еще к боли, чтобы её обострять. Менеджер старается чистить всё, но Миша все равно натыкается иногда. Поэтому телефон пару раз улетал. Деньги были, проблемы решались. Он улыбался, с болью такой. Не думал, конечно, что когда-то сможет телефоны бить и новые каждые две недели покупать. Принципы угасли в последнее время, как и желание кидать телефоны в стены и с балкона. Самому хотелось стать таким телефоном. Пусть его кинут, он разобьётся и не будет больше работать. «А сейчас что, не так что-ли?» — смеётся он про себя. Так, конечно, всё так.       В дверь звонят. Сука, вот только этого не хватало. Кто там? Продюсер, пиар-менеджер, Яша в конце концов? Кого там, блять, принесло? А не похуй? Позвонят, да забудут. Но звук не утихал. Минуту, две, три. Были перерывы, но начиналось по новой. Нет, у Михи сейчас настроение этого человека расстрелять. Какая сука будет так долго стоять у дверей, а? Какая-какая, настырная, пиздец, походу. Ну не унимается, сколько, блин времени-то уже прошло? Дохера как-то. Минут десять. Горшок уже успел себя по частям собрать обратно. Встал, на последнем, сука, дыхании, и дошел до входной. Вена на руках пульсировала. Но зажила. Кровь не сочилась, только голова немного кружилась, ноги ватные, звуки через толщу воды. Встал напротив двери, очухался немного, для видимости отряхнулся. Не зная для кого, просто, чтобы плесенью тут не зарасти, если бить морды, то хоть немного покрасивее. В дверь опять засверлили. Уровень агрессии резко скаканул. Тут, около звонка, он раздавался ещё громче, ещё безжалостнее бил по ушам и рвал барабанные перепонки. Миша подошел к двери, одним движением её распахивая. Замки он игнорировал, так что от громкого звука, человек по ту сторону вздрогнул. Миша, с красными от ненависти глазами, зыркнул на него и забыл, зачем вообще родился.       Князь стоял, уверенно опираясь на стенку. Князь, ну вот живой, какой был, вообще не вырос и не изменился кажется. Стоит, такой же уверенный. Сердце биться прекратило. Оно встало, останавливая и весь остальной организм. Взгляд притупился, мысли, до этого быстро крутящиеся в голове, вылетели и улетели. Дыхание выровнялось так, как будто он и не курит уже лет пятнадцать. Князь же, вполне невозмутимо прошел мимо Миши, даже не задел, скидывая свою кожанку на вешалку. Шёл уверенно, как дома. Хотя Мишина квартира и была его домом. Давно когда-то, в другой жизни. Горшок машинально закрыл дверь, отходя на пол шага от неё в квартиру. — Ты чё пришёл? — сразу опешил Миша, смотря на свою кухню, на которой стоял Князь. — М… Электрическую поставил, прикольно, — улыбался Андрей, рассматривая плиту, — Газовая роднее, но такая тоже классная. — Ты нахуя пришёл? — повторил свой вопрос Миша, — Скажи, что вещи какие-то забыл, и ты отсюда полетишь из окна, честно.       Миша до сих пор стоял в проходе, смотря на довольную морду. Да, он любил когда-то счастливого Князя, но сейчас все что хочется, это стереть его улыбку, желательно навсегда. Князя стереть всего. Чтобы не смел вот так вот заваливаться, просто так. — А ты меня поднимешь, а, Миш? — сверкнул голубыми глазами Андрей. — А ты уверен, что проверить хочешь? — так же язвительно встрял Горшок.       Голову посетили флешбеки, когда они друг друга, иногда, буквально на руках таскали. Смеялись с этого много, конечно. Сами-то легкие довольно, а силы подростковой немерено. Прижимать к стене, выцеловывать лицо, мягко проходить губами по шее, мазать по скуле, при этом держа под бедра, зажимая к стене. Легко, горячо, даже жарко, можно обжечься. — Я тебя чё, так за два года заебал, что ты решил сразу ко мне в квартиру завалиться? — предпринял попытку к разговору Миша. — За два года? Смешно, да. Ты меня за пятнадцать лет заебал. Вот представь, мне тридцать, и ровно половина моей жизни привязана к тебе. Я, знаешь, не мелочусь интервью, я же не инфоповод, так что пришел выяснять, какого хуя, Мих?       Класс, на одну фразу нашел два подкола. Прекрасно просто. Князь, иногда (всегда) такой Князь. Горшку даже стыдно стало, но он не подал виду. От него этого и добиваются. Этого и ждут. — Что, репутацию тебе порчу? — Концерты срываешь, не даёшь мне с лейблами договориться, чтобы начали мою музыку публиковать, у меня с продажами проблемы. Это ты у нас, панк стопроцентный, в деньгах не нуждаешься, пьёшь из лужи, моешься под дождем, а я живой человек. Так что давай, завязывай с этим, ну или упади, головой случайно ударься, забудь номера продюсеров, — предложил Андрей. — Всё сказал? Можешь…       Миша недоговорил, вскипел чайник. Князь достал из ящика пакетик, заливая его кипятком. Миша не захотел договорить. Да, он мечтал об одном, чтобы Князь вернулся, пришёл, был рядом. Но это как минимум... Странно. Да блять, а что у них не странно то, а? У них всю жизнь и все неформально, ненормально, не так, как надо. Да, сначала было круто. А потом это болото не просто затянуло, а утопило. Князь, оказывается, не такой, он «нормальный». У него это просто возраст. Он панк в музыке, в душе, может, в каких-то ситуациях, а в жизни он человек. И помнит об этом. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил Князь, поднимая брови и голосом Станиславского отвечая «не верю», всему, что пытался изобразить из себя Миша. — А ты хочешь уйти?       «Лучшая защита — это нападение». Этим руководствовался Горшок. Только этим. Другой ответ не подошёл бы. Андрей на фоне Миши был быстрый. Уже сидел, попивая чай, пока хозяин квартиры вообще не понимал, что происходит. Он всё ещё не полностью понимал, что от него хотят. Что всё это – правда. Что Андрей снова сидит на его кухне и чай пьёт. Два года ни слуху, ни духу. — Да нет, мне тут комфортно вполне, угол вот мой любимый, — он забрался на стул с ногами. Миша всегда удивлялся, как он туда помещался. Как ребенок, большой только. — Ты реально будешь тут сидеть? — начал хмуриться Миша, — То есть, ты, блять, игнорировал меня два года, а сейчас, сука, завалился и пьёшь чай? Я тебе сейчас ебальник разнесу.       Наконец отойдя от шока, Горшок вспомнил, что он, так-то, Горшок. И вот набить морду Андрею, сейчас оказалось очень важной и серьёзной потребностью. — Нет, я пришел не сидеть и не драться, я в своё время и то, и то активно с тобой практиковал. Я пришел чтобы ты позвонил организаторам и сказал, что КиШ может выступать на мероприятиях вместе с моей группой. В этом нет никакой проблемы. — Нет, у меня есть принципы. И один из этих принципов — уебать Князева. — Это не принцип, это цель. — Да поебать мне, понимаешь, да? — вскинул руки Горшок, — Всё сказал?       В это раз немного затупил уже Князь. А всё ли он сказал? Он вообще-то сказал? Приходил-то не за этим. Горшок видимо поверил, ну и хорошо. Миша правда был какой-то уставший, какой-то чуть более заёбанный, чем обычно. Князь вообще не сразу понял, Миша ли перед ним. Бледный, как вампир, как будто за все это время квартиру не покидал. И не мыл. Жилплощадь так себе выглядела. Холодильник, в который парень уже заглянул, был наполнен бутылками, какими-то консервами и чуть-чуть едой, возможно сгнившей. Холодильник видимо тут по назначению не особо использовался. Под глазами мешки, черные, больше глаз скоро будут. Ему плохо, по нему видно. И Князь не может его вот так кинуть. Ну, вообще может, он так уже делал, но не сейчас. — Нет, я серьезно, уёбывай, — разводит руки в стороны Горшок, и тут же жалеет.       Андрей встает, с громким звуком закидывает кружку в раковину. Горшка обходит даже в маленьком проходе. Не толкает в плечо, вообще никак не прикасается. Князев проходит не на выход, а в глубь квартиры. Миша на него смотрит с опаской, ничего сказать не может, да и не старается. В голову не приходят слова, которые вообще подойдут в этой ситуации. Ему не стало рядом с Князем хорошо, ему стало гораздо хуже. Он как будто сломался, растаял. Ноги прилипли к полу, но инстинкты заставили подскочить к двери раньше Князя. Не успел, он не успел. Андрей стоял на пороге комнаты.       Мысли как-то резко оставили его одного разбираться с этим дерьмом. Андрей моргнул, ещё раз и ещё. Смотрел тихо, в голове слова подбирал. Миша, не успевший его остановить, смотрел, широко открыв глаза, ждал, как отреагирует, что скажет. Сердце забилось, упало в ноги, билось там, уже беззвучно. — Мих, это чё? — неосознанно уронил Князь.       Князь обернулся, смотрел, прожигал своими голубыми глазами. Минуту просто тихо стояли, в немом шоке смотрели друг на друга. Систему переклинило. Жидкий страх разлился внутри Миши, обжигая все органы, при этом замораживая кожу. Мурашки прокатили по рукам, оставаясь там. Миша выдохнул первый. Он дома, он на своей территории. Почему он вообще Князя боится? Горшок скрестил руки на груди и облокотился локтем на стену. Ждал реакцию Андрея. Князь тоже вышел из ступора и рывком оказался на полу. Он разглядывал листы, вещи, сам пол. — Миш, это че, письма мои что-ли? — он свел брови к переносице, — Черновики, рисунки…       Он оглядывал бумагу, аккуратно выложенную по полу, залитую ярко-красным. Пятна новые, старые, тускло бордовые и ярко-красные. Пахло смертью, разложением и болью. Андрей сначала бесполезно поворотил бумажки, тетрадки и вырезки, а потом снова подскочил. Одним движением, от которого даже у Михи голова закружилась, оказался рядом. Сразу взял чужие руки, осмотрел. Порезы, разные, рубцы. Так же: новые и старые, яркие и тусклые. Он держал в цепкой хватке, держал так, как будто это сейчас чем-то поможет. Мише стало неуютно, от чего он начал отнимать свои руки, но не получалось. Железная хватка держала его на месте. Ну он же не из робких, всё ему по плечу, так что он продолжил бессмысленную борьбу. Князь сильнее, это правда. Потому что Князь не с похмелья, Князь не употреблял, Князь качался и бегал по стране. Миха ещё раз дёрнулся и начал ругаться.       Дымка мягко заполняла голову, чтобы сразу не было понятно, что что-то не так. Миша стоял уверенно. От чужой хватки стало больно, пальцы мягко проходили по шрамам, а глаза наполнялись неосознанностью. Мише стало ещё больнее. Он особо не делил боль на эмоциональную и физическую, пока находился рядом с Князем. Тот дарил наслаждение и той, и той. Руки не отдавали хозяину, так что Миша, особо не церемонясь, согнул колено, которое остро врезалось в чужое бедро. От резкого удара, Князь потерял равновесие, слегка падая назад. Через секунду он уже выпрямился, стоял вроде спокойно, но в глазах огоньки, яркие, которые теперь ничем не затушить.       Они уже давно не дрались. Даже не два года, больше, года четыре. Но не забывали, что да как. Через минуту уже валялись на полу, яростно стараясь влететь кулаком в челюсть, живот, спину. Андрей держал чужие руки мертвой хваткой, а Миша пинал его ногами, что лёжа казалось слишком неудобно и не действенно. Андрей его перевернул на спину, нависая сверху, до сих пор держа руки, прижимая к чужой груди. На лбу Горшка выступила капелька пота. Дыхание сбитое, глубокое и яростное. Хотелось проглотить весь воздух, что был в помещении, до конца его съесть, не оставляя ни кусочка Князю. Андрей сверху держался уверено, ну как обычно. Горшок, прижатый к полу, решил уже перестать брыкаться, расслабляясь.       Миша скинул с себя Князя через секунд тридцать яростных переглядок. Андрей и сам сполз, садясь, вытягивая ноги вперед, а спиной опираясь на бортики кровати. Миша сел так же, только подальше, прижал к себе коленки и расслабил руки. Немного отойдя от адреналинового всплеска, Миша понял, что они стали только сильнее болеть. Андрей закрыл лицо руками, зажимая веки до звездочек. Блять, плохо-то как, по-моему хуже всех драк до этого. Князь боялся, что Мише больно, что он устал, что как только Андрей переступит порог квартиры, он вскроется, или кольнется, или ещё что-то. А может и ждать особо не будет, умрет сейчас. Может вот так, ни с чего. Да, бред, конечно, но Андрей боялся. Всегда боялся. Потому дичь и творил. — Что мы творим? — прервал тишину Миша. Он откинулся головой на мягкий матрас. Голова не уплыла, а шея уже начала побаливать и затекать. Миша это упорно игнорировал. — Не знаю, — честно ответил Андрей, — Анархию, — он театрально вскинул руки к небу, — Или к чему ты там всю жизнь стремился… — Сейчас наше общество к анархии не сформировано, мы не сможем ей придерживаться. Общество само должно принять анарх… — Мих, ну что ты несёшь? Я уже наслушался этого, правда. И ты часть общества, которая не готова к анархии, ты только к саморазрушению склонен, — Андрей устало повернул голову, смотря в глубину родных карих глаз. — Балу значит, — догадался Миша, — А я знал, что ты сам не по поводу концертов своих припёрся. И что он спизданул? Ему что не понравилось? — Да так, гонит, что анархии нет у вас, да и… — Князь замялся, думая, чтобы ещё такого ляпнуть. — Давай правду, чего пришёл? — спросил Горшок, осторожно проводя пальцами по полу. — Мне сказали, что ты умрешь скоро, и Балу, ну, уехал же, и не может уверенным быть. Что ты на наркоте, что худой, и вот это, — Князь обвел взглядом комнату, как бы говоря «Мих, ну как ты мог?». — И ты пришел, потому что… Думал, что я тут без вас всех сдохну. Класс, — Горшок подорвался с места. Да, не это он ждал услышать. Что угодно, только не это. Он не хотел слышать и принимать. — Да, бля, Мишенька, — подорвался вслед Андрей.       От ласкового обращения, всё внутри застыло и аккуратно начало растворяться. Ноги, предатели (!), не двигались. Вросли в пол. Вся чувствительность резко восстала, напомнила о себе, дала ощутить новый прилив боли. В этот раз сладкой, разливающейся по организму, обжигая живот и лёгкие. В такой боли хотелось растворится. В такой боли не страшно умереть. Глаза защипало, они непроизвольно налились. Моргать боялся, иначе струйка бы потекла вниз. Боялся стоять, дышать. Он тоже всего боялся, в этом они были похожи. Очень похоже. Они во многом были похоже.       Андрей взял за плечо, в этот раз легко, почти невесомо. И Горшок знал, если он хоть шелохнётся, то рука его отпустит. Горшок знал, что у него не хватит сил даже двинуться с места. Он глубоко вздохнул. Ждал. Что дальше будет, что Князь сделает. А Князь, блять, сам не знал, что ему сделать. Хотелось этого кота к себе прижать, успокоить и остаться. Два года прошло, а ничего не изменилось. Он всё такой же влюблённый школьник, мечтающий только до утра общаться в телефоне, вообще обо всем, делать какие-то легкие комплименты и ловить чужую застенчивость. Снова смотреть на звёзды, писать вместе песни, угорать ни с чего, а просто так, кажется, от мелочи. На звёзды они смотреть больше не будут – светло слишком, песен новых не напишут – разошлись творчески, и ржать не будут вместе, только так, реветь над одним горем. Вдвоём ходить на похороны любви, ломать с каждым днём всё больше и больше.       Горшок не понял, что случилось. Его повернули, заключая в объятья. Князь до сих пор был чуть ниже, стал чуть больше, сильнее. Миша сгорбился, расслабился, почти упал на Андрея, стараясь насладиться последним, что было. Сердце начало пропускать редкие удары, мягкая чужая кожа согрела. Стояли молча, никто не мог оторваться или оттолкнуть. Как немые, как будто незнакомы и говорить не надо. Они просто стояли, уткнувшись носами в чужие плечи, закрыв глаза, растворившись в моменты. Горшок сбросил все свои маски, снова стал мягким, слабым, гибким, как пластилин, который можно выгнуть так, как захочется. Андрей снова почувствовал пол под ногами и то, что он в нужном месте. — Давай больше не будет ругаться, м, — предложил Миша, хлюпая носом. Они же помирились, да? — Давай, а то я, блин, раньше тебя подохну, Миш, — согласился Андрей, всё ещё мягко прижимая к себе. — Дюш… — Миш…       Больше не говорили. Через время отлипли друг от друга, отошли, успокоились. Ночь прошла трудно, очень трудно. Попав домой, Князь перестал прятаться, скрываться и врать. Честно Мише рассказал всё, что творилось с ним последние два года. Просто вываливал, а в ответ на него смотрели с болью, грустью и невозможной нежностью. Время-то, правда ведь странное. Агата бросила, долги, нет денег совсем, концерты отменяют, Миша по телеку добивает. Своими словами, про масштаб личности, про лишнего, про ненужность Князя шутам, Миша добивает Андрея. Андрей смотрит на него болезненно, как будто его ножом режут. Слёзы катились по лицу, щекам, прожигали глаза. В какой-то момент они их перестали ощущать, или они закончились. Они беззвучно рыдали, успокаивали друг друга, и вновь начинали по кругу. В какой-то момент эта коллективная истерика скатилась к смеху, к мыслям о том, а что было бы… А ничего не было бы. К четырем часам утра выговорили. Всё выговорили. Всё рассказали, всё накопленное. И вырубились. Просто уснули, не расправляя кровать, не ложась. Как сидели, так и уснули. Горшок сидя, а Князь головой на чужом бедре. Может утром будет плохо, но это будет утром, не сейчас. Взглядом взрываешь в темноте, Цветочный фронт горит в огне…