Большой секрет для маленькой компании

Их маленькая секретная игра началась случайно, по большой пьянке и в общем на спор. Они до самого утра торчали в затрёпанном баре и выпили все, что нашли, и все, что смогли. Как обычно, приняв лишнего, переругались за жизнь, кто на чью территорию залез и какую мозоль отдавил. Вульфвуд уже и не старался убедить Урагана не подставляться под пули, но, если ему попадало хорошенько за воротник, мог и наорать. Вэш в долгу не оставался и как мог терпеливо объяснял, почему он поступает именно так, а не иначе. Спокойно объяснять одно и то же по сотому разу за ночь не выходило, а потому Ураган так же орал и хватал похоронщика за пиджак, проникновенно заглядывая тому в глаза. В тот раз они сидели и напивались от нечего делать. Кто, что и кому проспорил, никто из них уже и не помнит, но большому секрету было суждено остаться в живых после невероятной попойки, когда на утро все казалось совершенно дурацким и незначительным. Даже пароль-отзыв придумали, чтобы никто не догадался и не смутился: «скучаем сегодня? Чего ж нет? Скучаем!» Поскучать можно было только в отеле, только проторчав в одном городе энное количество дней и только спокойных дней, без перестрелок и разрушений, когда становилось невыносимо от скуки и ничегонеделанья. А так хоть какое-то развлечение. Оба понимали, что они не в шахматы садятся играть, тут нужно вдохновение, уединение, настрой специальный. Чтобы все красиво было, с чувством, с толком, расстановкой. Чтобы никто не палил над ухом, не орал благим матом, не отвлекал. Сосредоточиться надо, в конце концов. Ну и удобства минимальные хотя бы иметь, а не по пустошам околачиваться. Начинали обычно прямо с утра. Сидя где-нибудь на открытой веранде той же гостиницы или кафе и безмятежно разглядывая прохожих, за завтраком, обычно поздним, попивая уже остывший кофе, и не по первой чашке. Вэш распахивал драные полы красного плаща и провокационно закидывал одну длинную ногу на другую, так, чтобы было видно обтянутое пыльной кожей брони бедро, перевитое ремешками, и ласково поглаживал кобуру вверх-вниз. Или засовывал потекшее на жаре эскимо за щеку целиком и медленно вытягивал его изо рта, чмокая и облизываясь. Вульфвуд не отставал и расстегивал еще одну пуговицу рубашки, показывая беззащитное горло и соблазнительную грудь с торчащими темными сосками. Или, затягиваясь и вдыхая дым, откидывал голову назад, не размыкая зрительный контакт и многозначительно дергая бровью, открывал рот шире, демонстрируя мокрый язык. Если было спокойно, они играли так весь день до самого заката, соревнуясь друг с другом: один делал что-то на грани приличия, второй – отвечал на поддразнивания. Под вечер Вульфвуд снимал пиджак с крестами совсем, потому что распахнутая под ним белоснежная рубашка, открывавшая крепкую, цвета кофе с молоком, грудь святого отца, сильный живот и трогательный холмик под пупком с черными завитками, уходящими под брюки, привлекала внимание просто невообразимого числа прихожанок. Вэш обычно на это действо коварно лыбился уголком рта и предупреждал, мол, завтра они к тебе на службу придут, отец Николас, приготовься. На что Вульфвуд беззлобно бухтел в ответ: - Сам не забудь прийти, и чтоб в первом ряду я тебя видел, как положено, а не на галерке с пакетом сладкого жранья, богохульник! Правило в их игре было только одно: смотреть можно, трогать нельзя! Что бы ни происходило в комнате, руки держать при себе. А то это уже и не игра получается, а черт знает что такое! Парни такое друг с другом не делают! Обычно они менялись: один водит сегодня, второй – завтра. Так честно и по-джентльменски. Если им доставались две комнаты, то, расходясь вечером перед сном, один спрашивал: - Скучаем сегодня? - Обязательно, - отвечал второй. *** Ураган приходит к Вульфвуду, когда уже совсем стемнело и большая часть постояльцев гостиницы перестала валандаться по коридорам, отчаянно зевая, и хлопать дверями и улеглась спать. Ничто не должно отвлекать, никто не должен мешать. Он тихо закрывает за собой дверь и приваливается к ней спиной, безмолвно спрашивая, мол, все в силе? Николас стоит у окна, босой, и едва различимо кивает – проходи, располагайся! У него хитрые темные глаза, но лицо расслабленное, предвкушающее – сегодня он водит. Стрелок отлипает от двери и бесшумно прокрадывается в комнату, забирается с ногами на кровать, устраивается в темном углу, застывает неподвижно. Похоронщик щелкает ночником, выключая его и погружая комнату в полумрак. Минуту ничего не видно от резкой смены освещения, но спустя невозможно много времени из кромешной темноты свет лун выхватывает знакомые очертания высокой ладной фигуры у окна. Это любимое место Вульфвуда. Ему нравится это делать стоя, ловить загорелой кожей лунный свет, играть на контрасте. Он ждет еще чуть-чуть, давая глазам привыкнуть, и закуривает, оглушительно щелкнув зажигалкой в ночной тишине. И слышит, как Ураган медленно тянет носом воздух, глубоко вдыхая и надеясь почувствовать сигаретный дым. Как якорь. Вульфвуд берется за пуговицы пиджака: он слегка крутит запястьями, зная, как их развернуть так, чтобы серебряные запонки остро блеснули отраженным светом. Расстегивать пиджак нужно медленно, вкрадчиво, должно быть слышно, как шуршит ткань, как глухо щелкает каждая пуговка, выскакивая из петли. Вот поэтому должно быть тихо, ни звука. Николас поглаживает лацканы пиджака и нарочно не торопится стягивать его с плеч. Как будто нехотя выпутывается из него, выбирается, стыдливо открывая светящуюся белизной рубашку и темную кожу под ней. Пиджак наконец летит на пол. Вульфвуд поводит крепкой шеей, с хрустом разминая позвонки, и прикасается пальцами к голой груди, к ложбинке между мышцами, виднеющимися в вырезе воротника, тянет ткань в сторону, словно ему жарко. Вэш в своем темном углу наклоняет голову в ту же сторону, что и похоронщик. Зеркалит. Ураган сидит неподвижно, не шелохнется и даже не дышит. Ничем нельзя себя выдать, это ведь не приватный танец с запихиванием двойных баксов в блестящие трусы. Вэш правила соблюдает. Николас вытаскивает рубашку из брюк, запускает под нее ладони, гладит себя по животу и мелко сладко дрожит от волны мурашек. Он не спешит, катает между пальцами каждую крошечную пуговичку, будто проверяет их целостность. Да и не охота с утра садиться и пришивать их, если вдруг хоть одна или две пострадают от неосторожного обращения. Ураган уже очень хорошо знает, сколько их на рубашке святого отца. Белоснежная и уже мятая, она отправляется следом за пиджаком. Николас всовывает одну руку в карман, поправляя неловко лежащий привставший член, упирается загривком в стену рядом с окном и зажимает тлеющую сигарету между указательным и средним пальцем второй руки. Зажимает, пропустив ее к самой ладони, и кажется, что он прячет довольную ухмылку. Жадно затягивается. Ураган откидывает голову назад, к стене, у которой стоит кровать, и растягивает губы в улыбке. Вульфвуд отшвыривает дотлевшую до фильтра сигарету в открытое окно и гладит себя по бедрам. Отставляет одну ногу, немного отведя колено, и ныряет ладонью на внутреннюю сторону, выше - в паховую складку, оттуда вглубь - под яйца, возвращается к застежке. Освобождает брючную пуговицу и растаскивает ширинку в стороны, не трогая молнию – от натяжения она раскрывается сама. Он без белья, и стрелку видно дорожку темных волос, спускающихся от живота книзу и скрывающих основание члена. Николас поворачивается спиной и просовывает пальцы в шлевку по среднему шву, оттягивает ткань вниз, показывая черную татуировку Ока, одним крылом уходящую во впадинку между ягодиц, выгибается, потягиваясь, прикасается к рисунку, и, запустив ладонь в брюки, сжимает упругое полукружие. Массирует поясницу, опускаясь руками ниже, под пояс, сдвигая ткань, утапливает пальцы в середину и разводит мышцы в стороны. Тянет брюки вниз и оставляет их под задницей, оборачивается через плечо, без слов спрашивая – продолжаем? Вэш тихо шепчет, подталкивая: - А дальше? Николас удовлетворенно хмыкает и, не отводя взгляд, наклоняясь и выставляя зад, тянет брюки до колен и вышагивает из них, отбрасывает в сторону. Плавно выпрямляется, расправляет красивые покатые плечи, разворачивается и снова припадает спиной к стене, расставляя ноги шире, прячет одну руку за спину. У него стоит накрепко, и он не смущается, не закрывается, наоборот, красуется, дает себя рассмотреть. Осторожно сдавливает мошонку, гладит сначала одно яичко, потом второе, покатав, ощупав и помяв их под тонкой кожей. Проводит пальцами вверх-вниз по стволу, задержавшись на основании, и возвращается к головке, потирает уздечку. Шевелит языком, собирая слюну во рту, и мокро лижет свою ладонь, кладет ее обратным хватом на ствол. Обнимает неплотно, ведет лениво, едва заметно толкаясь бедрами себе в кулак. Видит, как Ураган, сидя в своем темном углу, раскидывает ноги в стороны и рвано вздыхает. Знает, что стрелок ловит каждое движение кулаком, следит, как напрягаются мышцы, четче проступают сухожилия, тяжелеет дыхание, облизывается на сверкнувшую в лунном свете каплю предсемени на верхушке головки. Вульфвуд ухмыляется. Ему нравится такая реакция, льстит даже, подстегивает, распаляет. Он откидывает голову и ускоряется. Освобождает руку из-за спины, щедро слюнявит пальцы и щиплет себя за сосок, оттягивает, выкручивает, тихо стонет на выдохе, с сильным нажимом ведет по грудным мышцам, ниже – по животу, собирает в горсть мошонку и отводит ее чуть в сторону. Его дыхание сбивается, грудь поднимается и опадает тяжело, кулак движется резче и почти у самой головки, амплитуда сокращается. Вэш стекает с кровати, стремительно, в два шага, пересекает комнату и оседает перед похоронщиком на колени. Он зажимает ладони между ног, прикасаясь к себе, подается чуть вперед и открывает рот. Николас сдавленно сипит и, тронув пальцами подбородок стрелка, кончает тому на язык. Вэш ловит горячие капли на самый кончик, глотает, облизывает губы, довольно мычит. Невесомо держит пальцами подрагивающий после оргазма член и трепетно обхватывает губами еще слишком чувствительную головку, обсасывая и вылизывая, собирая влагу. Трогает языком уздечку, дырочку уретры, толкается внутрь, целует, и снова только губами, как леденец, неглубоко, с наслаждением, укладывая член на мягкий слюнявый язык и нежа им опадающий ствол. Николас терпеливо ждет, пока стрелок наиграется и налижется и поднимет на него глаза. Вульфвуд тут же хватает его за подбородок, отчего тот ахает от неожиданности, и несердито ворчит: - Я свяжу тебя в следующий раз! – он вытирает ладонью щеки Урагана, куда попала сперма. - Правила у нас для кого придуманы, для Боженьки, что ли? - Точно не для меня, - у стрелка загораются глаза, он заранее на все соглашается.