Клубничные духи

      На морозе тряслись не только руки, но и ноги. И почему я так волнуюсь и нервничаю?       Пришлось встать рано, чтобы прибраться. Не хотелось бы позорится перед Катькой своим бардаком, и уже никаким «творческим беспорядком» перед ней не оправдаешься. Катька всегда была чистоплотной и прилежной, поэтому ударить лицом в грязь не было желания.       Мелькнула шапка с помпоном и хлопнулась входная дверь. Я плотно сжал челюсти, ибо трясся я и от холода, и и от дикого душевного возбуждения. Я сильнее вжался в пальто, когда девушка приблизилась к калитке.       — Привет! — я против воли разулыбался, выпуская клубок пара изо рта.       — Ты чего без шапки? — сразу начала с претензий Катя. Она робко притронулась к моим пальцам, которые уже немели от мороза. — Сколько ты тут стоишь? — я лишь пожал плечами, не желая прибедняться перед девчонкой. Катька опустила взгляд и уже полностью взялась своей горячей крохотной ладошкой за мою. Тепло разлилось по телу, а волна угнетения начала смываться. — Петров, ты так больше не делай. — Смирнова подняла ясный взгляд, который был наполнен упрёком и одновременно волнением. Глаза её посветлели и стали почти прозрачными: как светло-зелёный минерал берилл, светящийся и переливающийся на солнце. А я, как дурачок, шёл, прикованный взглядом, словно зачарованный пленник. — Ты же совсем замёрз. И не первый раз, когда уши и руки морозишь.       — Ой, ну прекращай, — фыркнул я, отводя стыдливый взгляд и повинуясь своим мыслям, которые уже заполняли всё пространство. Совершенно не хотелось признавать, что упрёки девушки приятно щекотали подсознание.       Сегодня наконец-то выглянуло солнце, тёплые лучи которого превращали сугробы в ручейки. «К сильным морозам» — сегодняшняя речь отца всплыла в голове. И вправду. Бирюзовое небо, что так не по-декабрьски искрилось, дарило морозную свежесть. Кое-где виднелись кружева жемчужного инея на деревьях, и сразу появилось вдохновение писать импрессионистические картины, как у Грабаря, пастозно накладывая резкие мазки маслом. Но сегодня я уже занят другим — буду пастозно накладывать мазки маслом на холст, где будет изображена Катя. Я полночи лежал и представлял всё это в своей голове, предвкушая будущий день. Как же красиво было бы написать её тут, сейчас. У лазурных берёзок, словно русская сказка.       Девушка заметила мой робкий взгляд и улыбнулась, а я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Вот же… всё замечает.       — Красиво.       Действительно. Мы остановились возле деревянного мостика у замёрзшей Ольшанки, где я чуть не расшиб нос. Даже на льду остались следы, напоминающие о вчерашних приключениях, но еле заметные, под ещё одним тонким слоем снега.       — Ага, — протянул я, дотрагиваясь до чёлки. Между нами снова образовалось молчание, и я, кучу раз прогоняя воспоминания, решил разрядить атмосферу и рассказать интересную историю: — Помню, как прошлой зимой выглянуло солнце, и я решил на радостях изобразить пейзаж. И чуть не помер от холода.              — Снова без шапки был? — фыркнула девушка, изучая место. Она на удивление заинтересованно ждала продолжение, периодически поглядывая на меня.       — Да нет, как раз-таки наооборот. Очень тепло оделся. Но меня замело снегом, а кисти в лёд превратились! Фигня, в общем, вышла… — воспоминания неожиданно нахлынули, и я почти утонул в них с головой: как у меня отмерзли конечности, онемели руки в трёх слоях перчаток, и пальцы на ногах от неподвижности. Прошлой зимой тот день был, пожалуй, самым морозным.       — Ну ты даёшь… Совсем замёрз? — захлопала ресницами девушка, с сожалением смотря в глаза. У меня не было цели жаловаться и прибедняться, но приластиться к Катьке хотелось.       — Да… Совсем замёрз…       — Бедный, — она погладила меня по волосам, вставая на носочки. Я довольно улыбнулся и крепче взял её ладошку, ступая на мост.

***

      — А что ты вообще хочешь? — почесал затылок я, раскладывая этюдник. Мы уже проскользнули домой, где была только Олька. Нам очень повезло, ведь в этот день родители уехали куда-то в театр культурно проводить время. Что сыграло мне на руку, уже второй день был без них. Тем временем в моей комнате Катя непривычно мялась на одном месте и молчала. Наблюдать за этим я хотел бесконечно. Такой Катьки я ещё не видел… Она словно разом растеряла свою присущую напыщенность, стала больше походить на беззаботную шестнадцатилетнюю девчонку, от которой так и веяло молодой и цветущей энергией.       — Ну… Давай я, например, сяду за твой стол. Тут очень красивый задний план будет из красочных картин, я у какого-то художника видела такой портрет. И как-нибудь красиво с руками обыграешь… — Катька явно расслабилась и воодушевилась, уже представляя себя на холсте. Я же призадумался, и в моей голове сразу нарисовался набросок:       — Придумал! — Катька дёрнулась от неожиданности и с интересом обернулась на меня. — Садись. Я тебя по пояс нарисую. Да, с задним планом хорошо придумала… Одной рукой ты подпираешь подбородок, а другую расслабленно кладешь на стол. — Девушка сделала все, как я сказал и села на деревянный стул. — Да, только спину ровно и взгляд не на меня…       — Почему? — уголками губ улыбнулась Катька, ехидно наблюдая за мои покрасневшими то ли от мороза, то ли от стыда щеками.       — Ну… Мне кажется, если бы лицо в три четверти, а взгляд куда-то влево… Ты ещё чуть приоткроешь губы… А то будто с недоверием глядишь, — я спрятался за этюдником, выдавливая краски на доску и ухмыляясь сам себе. Ну что за упрямая девчонка? Не буду же я прямо вещать, что расплавляюсь под её взглядом.       — А если с улыбкой?       — Ты устанешь! И выйдет неестественно… А я хочу поймать воздушность. Чтобы работа… так сказать… дышала!       — Ну так поймай улыбку! — не унималась Катька. Я не понимаю, она что, кокетничает? Спорить с натурой не хотелось, поэтому я вздохнул и, не поднимая взгляда, усмехнулся:       — Как скажете, Катенька. Хозяин — барин.       Зеленоглазка фыркнула и ничего не сказала. Ну и пожалуйста. Как вообще можно спорить с этими девчонками? Они до посинения будут стоять на своём. Поэтому я оставил в покое свои принципы и продолжил всё подготавливать, пока Катя, задрав голову, с интересом разглядывала мою галерею над столом. Честно, было приятно. Даже Ромка с Бяшей так охотно не интересовались моими увлечениями. А Катька не скрывала и даже задавала наводящие вопросы:       — Это тот мост?       Я выглянул из-за этюдника и прищурился, чтобы уследить, куда она указала пальцем.       — М-м, да… Меня Олька заставила повесить.       — Красиво же. А ты говорил — фигня… У меня дома похожий зимний пейзаж. — Я вскинул брови и засмущался. Стало интересно, что там за картины в доме у Смирновых.       — Я дома дописывал. Ещё представляешь… — Катька любопытно вонзилась глазами в меня, и я взволнованно продолжил: — Я когда у моста «закончил», то кинул всё в этюдник и поплёл домой. Решил через часок глянуть, что да как, а картина потекла. То есть снег, осевший на холсте, просто растаял вместе с красками. Ну и я всё высушил и по памяти доделал. Благо формат не такой гигантский, — я опустил взгляд на палитру, а потом, услышав шмыганье Кати, поднял глаза. Она в точности, как я сказал, положила подбородок на ладонь, а другую руку на стол. — Катя… Катя! — она подняла зеленые глаза, которые как на морозе стали светло-берилловые. — Вот так и сиди! Не шевелись! — Я набрал на самую широкую кисть тёпло-сиенистую краску, сразу закрашивая всю площадь холста. Беглые движения руки трясли этюдник, а кисть сильно вдавливалась в холст, создавая фактуру.       — Ты там не уронишь ничего? — хихикнула Катенька, по-лисьи улыбаясь и сощуривая глаза.       — Всё под контролем! Не шевелись! — Я так боялся растерять появившееся воодушевление и вдохновение, что делал быстрый рисунок умброй жжёной тонкой кисточкой. Какой там, на хрен, карандашный набросок? Маслом НАМАЗАТЬ очертания, а там уже и колорит! Тут только бурная живопись, никак иначе. — Кать, каждые полчаса перерыв, чтобы ты не уставала. — Девушка кивнула, а я, макнув кисть в тройник, разбавил густую краску, доведя до состояния жирной сметаны. Импульсивные и резкие мазки уже хаотично были разбросаны на холсте, будто кружась вокруг силуэта натуры. Той же кистью я решил уточнить пропорции девушки, добавляя ещё больше чётких графических линий. Даже уселся на самый край стула, рвано смотря то на натурщицу, то на работу, чтобы положить новый резкий мазок.       Я просто кипел вдохновением. Даже пыхтел, словно паровоз, когда растирал по холсту один и тот же цвет умбры, и придерживал холст рукой, чтоб тот не рухнул от такого напора от Петрова. В своей технике я уже продвинулся: не боялся, не клал робко краску, не жалел её, полностью отдаваясь процессу, а не результату. За десять минут интенсивной работы я уже успел набросать добротный подмалёвок, который должен чуть подсохнуть.       Наручные часы издали звук, и Катька перевела нечитаемый взгляд на меня, ожидая дальнейших указаний.       — Так-с, ну что ж. Перерыв! — получалось даже быстрее, чем я ожидал, поэтому я встал со стула, разминая затекшие спину, шею и конечности. Девушка поднялась и тут же припорхнула посмотреть, что я там интересного намазюкал.       — Ого. Так быстро? Красиво… А так должно быть, что у меня тени такие тёмные на лице?       — Нет конечно, это подмалёвок, — зевнул я, утыкаясь глазами в работу. Слышать её удивлённые вопросы я хотел вечно. — Первый этап посвящён подмалёвку и обобщённому письму основных масс композиции. — Катька удивленно глянула, грузно анализируя информацию. Я хихикнул её детскому выражению и чуть приоткрытым губам, и почесал затылок, удивляясь своему занудству. — Так, у меня башка уже разболелась. Давай проветрим комнату, а ты сама, небось, разбавителем надышалась.       — Да уж, — в шутливой манере фыркнула Катька, упорхнув в коридор. Я же настежь открыл окно, впуская морозный колотун в помещение, дабы тонкий красочный слой смог чуть подсохнуть.       Неожиданно в коридоре послышался звонкий голос сестры, которая восторженно что-то вещала, но разобрать я не мог. Всё же вышла, шилозадка! А я просил, чтобы не попадалась на глаза. Даже кассету с фильмом ей поставил.       Я уже набрал в лёгкие побольше воздуха, который заполнял комнату, и вышел в коридор. Олька, как маленькая мартышка, уже накинулась на Катю, потрогав её за волосы, кофточку, и обняв пятьсот раз, восторженно задавала вопросы и всячески приставала к моей однокласснице. Катька явно немного растерялась. Она мило улыбнулась Ольке, не успевая реагировать на все её действия.       — Ой, Тотоша! Так вот эта Катька! — ехидно уточнила сестра, обняв девушку за пояс, а Катя погладила эту засранку по голове и изогнула бровь, смотря на меня.       — Оля! Брысь. Не мешай взрослым.       — Ты чего так с сестрёнкой, Тотоша? — оттого, как Катя сказала эту глупую форму имени, у меня замерло дыхание. Сестра захихикала и приластилась к девушке, снова ловя её многочисленные улыбки. И чё она всё себе забирает? Так не пойдёт! — Почему ты не говорил, что у тебя такая милая сестра? — перебила Катюша.       Я же полностью растерялся под этими девчачьими хитрыми взглядами, забывая всё то, что хотел сделать. Словно язык проглотил. Я впал в ступор, зависая на пару секунд.       — Тош? — отлипла от девушки Олька, хватая меня за запястье. — А ты Катю уже нарисовал?       — Ещё нет, — вернулся дар речи, и я наконец-то пришёл в себя. И что это только что было? Интересно, как глупо я выглядел в глазах Смирновой, да даже сестры? — Мы только начали.       — Идёмте в мою комнату! Меня Антон много раз рисовал! — Олька уже схватила за руку удивленную Катьку, что тоже не успевала реагировать на такую громкую и шуструю сестрёнку.       — Ну давай, покажи, — мягко промолвила Катя, а у меня запорхали бабочки в животе. Сказала она так воздушно и добро, как мне в пятницу в кабинете русского. Тихо и убаюкивающе.       В комнате сестры Катя так же, как и в моей, с интересом разглядывала Олькину гордость: от огромной коллекции дисков и кассет со всеми жанрами фильмов, до пластилиновых динозавров на полках. Мои каляки, которые любезно висели на стене над столом, даже Олькин портрет, что был нарисован со времён палеозойской эры.       Легкая улыбка коснулась моих губ, когда я смотрел на девчонок — такую взрослую, и одновременно увлечённую детскими рассказами Катю. И искреннюю сестру, которая, пожалуй, нашла себе подружку.       — Брат, чё ты лежишь? Иди Катюше чай поставь пока, конфеты приготовь. Мандарины покушайте. Некрасиво поступаешь.       Я вскинул брови в изумлении, растекшись на кровати Оли и наблюдая за девчонками. «Поразительно» — лишь удивлённо мелькал в мыслях голос Пуговкина. Так вот кто тут главный. Сестра уже всеми руководит, пока мы не замечаем. От такого приказного тона я явно выпал в осадок, повинуясь её распоряжению, хоть и шутливому. Получив от сестры указ о «чай только гостье», Катька прыснула в кулак, внимательно наблюдая за нашим диалогом. Я лишь картинно вздохнул, убираясь вниз на кухню.       Там я поставил на плиту чайник, откопал печенья и конфеты, которые не успел сожрать Пятифан, — в общем, всё как обычно.       Смирнова припорхнула на кухню через пару минут. Удовлетворившись обстановкой, она промолвила:       — Твоя сестра такая милая… Надо было ей шоколадку купить. Алёнку.       Я добродушно улыбнулся тому, что девушка помнит, какой шоколад я взял для сестры тогда. Добрая она всё-таки, только зря прикидывается кем-то другим.       Чайник засвистел, и я, откинув мысли, поставил две кружки и сахарницу на стол, а девушка уже сидела на стуле и, уперевшись рукой о щёку, внимательно наблюдала за мной.       — Что? — не выдержал я, шутливо фыркая.       — Вы очень похожи. Как две капли воды.       Вместо тысячи слов я поднял взгляд и кинул Кате добрую улыбку, разливая чай. Зеленоглазка взяла конфетку и, сняв обёртку, кинула себе в рот. Я смутился. В вязаном свитере стало очень жарко. Её действия были такими нахальными и притягивающими, а казалось бы, всего лишь развернуть обёртку и засунуть в рот конфетку. Даже сейчас я не переставал думать о том, как Катьке удаётся быть такой.       — Чего? — уже в свою очередь фыркнула Катька, поднимая бровь. Я ничего не отвечаю, опуская стыдливый взгляд, и против воли растягиваюсь в улыбке. Разморённая голова тяжелеет, а мысли начинают путаться. Пить чай в такой обстановке никак не годится.       Девушка, словно прочитав мои мысли, или, возможно, поняла по съежавшим с носа окулярам, что мне душно. Привстала. Подошла вплотную. Тут я совсем расплавился.       Огненные пальцы коснулись запястья, а потом игриво скользнули на талию, приподнимая вязаный трикотаж. Она стянула с меня серо-полосатый свитер, под которым была белая майка, и, не смотря мне в глаза, уставилась на выпирающие ключицы. Всё ещё сидя на стуле, я притянул девчонку к себе настолько близко, что кончики наших носов почти касались друг друга. Она положила колено на стул между моих ног и опустила руку на плечо, ещё сильнее приближая лицо. Но этого было мало. Поэтому я медленно, будто в забвении, усадил её к себе на колени, прижимаясь телами вплотную. Вплотную к её груди, что выглядела так аппетитно. Она потянула меня за подбородок, и я направил взгляд наверх, где было её девичье личико. В удобной позе она приблизилась ближе…       Дыхание чувствовалось на щеках. Я снова замер, как испуганный зверёк, не закрывая глаз, не в силах начать первый. Слышно было, как в Катькином рту перекатывается леденец, и как только девушка в очередной раз сладко облизнулась, я, не сдерживая своих порывов, вовлёк её в поцелуй.       Во рту разлился вкус «Кремки» с клубникой и сливками, которую сосала Катька, нагло двигая языком. От такого действа я обомлел, но сопротивляться не стал, не найдя в этом чего-то отталкивающего и противозаконного. Леденец перекатывался, а наши языки соприкасались с молочным вкусом, что дарил холодок. Катя дерзко разорвала поцелуй, а её грудная клетка прерывисто поднималась, как и моя.       Половицы скрипнули, и дверь начала медленно отворяться. Мы резко отпрянули друг от друга, будто ледяной водой окатило. Сестра преспокойно зашла на кухню, взяла в охапку конфеты и только соизволила оглянуться на нас. Катька, что успела прыгнуть на соседний стул, сидела с невозмутимой физиономией и разглядывала свои ногти, будто только что ничего не произошло. Абсолютно. Сестра, в свою очередь, выглядела ничуть не виноватее меня, поэтому лишь улыбнулась и удалилась так же быстро, как и появилась.       И что это было?       У меня появился грузный вопрос к Катьке: «КАК?». Как так сидеть и даже бровью не повести. Это явно талант. Где такому научиться? Эти пару секунд перед сестрой я пылал от стыда, пытался спрятать свои пунцовые щёки и утихомирить судорогу в желудке, а эта плутовка ничем не выдавала своё внутреннее состояние. Мда-а-а, ну и напугала Оля. Как хорошо, что мы быстро среагировали. Не хотелось бы потом перед сестрой краснеть и искать глупые оправдания.       — Тебе не жарко? — отпил чай я, уставившись на девушку напротив. Она была в тоненькой чёрной водолазке, что элегантно подчёркивало её фигурку и изящные тонкие руки.       — У меня под водолазкой только лифчик, — хихикнула Катька, нахально трогая себя за грудь. Я чуть чаем не подавился. Вот же… Слов не подобрать!..       — Ну не тут же… — у меня ещё оставались частички самоконтроля. Былой стыд от ситуации немного выветрился, и я предложил: — Пошли в комнату, я закончу работу и дальше уже другими делами займёмся.       — М-м-м, — словно кошка, мурлыкнула девушка. — Какими же? — пытается строить из себя дурочку. Я лишь провёл пальцем по её плечу, вырисовывая круги, и опустил кисть на грудь. Катька откинула мою руку, самодовольно ухмыляясь и мурлыкая мне в самое ухо: — Не тут, Антошка, так не тут. — и нацепляет очки на переносицу, что предательски съехали.       Мы обратно вернулись в комнату, где я закрыл окно, а красочный слой уже немного подсох, позволяя масляным краскам не смешиваться на разных этапах. Девушка обратно села на стул, принимая прежнюю позу. Я начал со света: широкой кистью проложил тёплые мазки, разбавленные белилами. Здесь не нужны толстые слои. Но из головы всё не вылетали вчерашние тупые разговоры с Ромой, где мне было предельно стыдно. Даже обидно. Значит, у Ромки уже это всё было? Я даже не спросил. Он допрашивал лишь меня… Что касается Кати — мне было и злостно и стыдно. Так дразнить и издеваться — ещё надо уметь. Я уже все губы искусал.       Воодушевление сменилось задумчивостью, которую я был не в силах прогнать. Надо выкинуть все сомнительные мысли, что гадко подкидывали новые порции для стыдливых чувств. Нахмурив брови, я продолжал перебирать и анализировать диалог то с Катей, то с Ромой, желая все чаще закрыть ладонями лицо или сбежать. Как вообще работать, когда я не могу сконцентрироваться?       И чтобы погасить стыд, я вник в живопись. Вот уже кадмием красным кладу импрессионистические мазки на дальний план, светлые и тёплые, открытые цвета — на лицо, где подает свет. Лицо должно разбиваться на светотени, я начал со света. Куда-то теплый, куда-то охру, куда-то ультрамарин, чтобы палитра была сложной и одновременно не перегруженной. Дико хотелось передать Катькино задорство и даже присущую нагловатость, что скрывалась под нахальной краткой улыбкой и чуть покрасневших щеках, будто на морозце.       Когда лицо на холсте заиграло новыми красками, я приступил к красочному заднему плану, чтобы не отвлекаться на чём-то одном. Преимущество в живописи — когда работа должна выглядеть законченной на любом этапе. Даже с подмалёвком, поэтому работать надо везде, не заостряя внимание на одних деталях — это всё в конце.       На стене висели авангардные натюрморты, а-ля Матисс и «Бубновый Валет». Поэтому широкими мазками я показал контуры ало-жёлтых и зелёных яблок, сине-голубой фон, с элементами красных драпировок. Цвета превосходно гармонировали, добавляя интенсивных и грубых мазков, очень упрощенной визуализацией.       Чтобы заметить изъяны в работе, ведь глаз точно замылился, я встал и отошёл подальше. Катя заметно оживилась, как-никак явно подустала сидеть без движения в тишине непонятно сколько времени, а я ловил нетерпеливый взгляд изумрудно-зелёных глаз. Иногда даже было мне неловко, ведь она смотрела так, словно хотела в моих глазах прочесть секреты мироздания.       Портрет с натуры был почти готов, лишь несколько финальных мазков — и всё. Поэтому я снова подошёл и так, стоя, добавил графических мазков, тонкой кистью подчёркивая шкодливый изгиб губ и зажигая майским зелёным глаза. Ох, какое же удовольствие я испытываю. Всё получилось в точности, как я планировал и представлял. Лучшее чувство! Ещё не уделил особого значения композиционному построению, лишь шёл к нему в процессе работы, уделяя поиску цветовых отношений основное внимание. И портрет сразу приобрел сочную палитру цветов, воздушность и какую-то недосказанность. Даже недописанность, которую я очень ценил как в процессе, так и в результате.       — Глянь, — я удостоверился, что всем доволен, и позвал девчонку, которая сразу дёрнулась, жадно разглядывая этюд. Я отошёл чуть поодаль, чтобы не мешаться и не смущать. Или смущаться. Катька молча нагнулась и совсем близко-близко рассматривала каждый мазок. Может, лупу ей ещё дать? Я хмыкнул в мыслях и всё-таки приблизился, убрав руки за спину в замке, тоже нагибаясь, как и девчонка. — Ну как? — нетерпеливый вопрос вырвался из уст, и Катька наконец-то подняла взгляд на меня, чуть не столкнувшись лбом.       Глаза её начали искриться и переливаться. Я вздрогнул. Уже не было былых осколков драгоценных камней, холодной зелени, что впивалась в сердце. Нет, в её взгляде я увидел Вселенную, о которой так долго рассуждал и думал. Увидел тысячи искрящихся звезд, что манили к себе.       — Это точно я? Это я! — Катька прыгала в разные стороны, изучая каждый миллиметр. Я лишь смущенно улыбался и не мог налюбоваться девчонкой, что была так искренне веселá. Она заключила меня в крепкие объятия, и я неловко обнял в ответ, вдыхая кремовый аромат. Прикрыл глаза от наслаждения и удовольствия, от новых открывшихся для меня эмоций.

***

      Я снова открыл окно, чтобы комната проветрилась от запаха разбавителя, и картина хоть чуть-чуть подсохла. Опыт работы с маслом у меня был минимальный, но при изучении материала я прочитал, что масло сохнет от двух до пяти дней.       На улице уже давно стемнело, и я, убрав всё в этюдник, с любопытством глянул на Катьку.       — Что будем делать? — промурлыкала девушка, толкая на двуспальную кровать.       — Что захочешь, — поддался её рукам я, прикрывая глаза. Она, нависая следом, бесстыдно смотрела то на губы, то в глаза. Я чуть распахнул очи и в приглушенном свете разглядывал её черты лица, убеждаясь в её нескончаемой наглости и противозаконной красоте… Она, согнувшись в локте, легла на моё тело и приближалась настолько сильно, что дыхание её было на моих устах. — А-а-а, а Олька не заглянет? — стыдливо раскраснелся я, вжимаясь в кровать.       — Она уже пять раз заходила, пока ты в облаках летал, — бросила девушка, не желая отвлекаться. Она робко касается губ, оставляя краткий поцелуй. Затем второй. Нежные губы так приятно ощущаются, и я даже подумать не мог, что целоваться приятно настолько. — Антон. — Слова девушки пробили дрожь, и я распахнул глаза, удивленный её непривычному тону. Она слезла с меня и улеглась рядом, накручивая на палец локон из выбившейся косы. — Целуешься ты хреново.       — Что не так? — удивился я, с детским интересом ожидая её дальнейших слов.       — Ну… как тебе сказать… — она повернулась лицом ко мне. — У тебя слишком обветренные губы. И ты слишком робко отвечаешь, мне не хватает… напора. Вот в живописи ты же вон как резко и интенсивно писал, будь со мной так же. — «Слишком» — всё звучало в моей голове. Слова её дали повод задуматься, и я, лишь усмехнувшись над собой, дерзнул:       — Что тогда предложишь?       — Больше практиковаться, — подвела итог Катька, самодовольно хмыкнув. — И давай начнём прямо сейчас!       — Ну раз напора хочешь! — не успела она подняться, как я толкнул её обратно на кровать, хватая за бёдра. Девушка шутливо взвизгнула и вжалась в простыню, не переставая поражённо улыбаться и округлять глаза. «Слишком робкий» — все кривил в мыслях я, и ухмыльнувшись, уже собирался сдёрнуть с неё чёрную водолазку. Но девушка похотливо закусила губу и отрицательно покачала головой, схватившись за мои запястья, а в её берилловых глазах заплясали черти. Блять! — Катенька, позвольте!       — Не-а! — захихикала Катька, явно получая дикое удовольствие от моего изнурения. — Я разрешаю тебе только поцелуи.       Я отчетливо услышал усмешку в «только поцелуи» и закусил щёки изнутри. Слова её стали отличным поводом для действий. Ну и пожалуйста. Я нагло потянул её за подбородок, с напором углубляя поцелуй и высовывая юркий язык. Изменив тактику, я стал сжимать руками не только её плечи, но и шею, руки, талию, бёдра, грудь.       Руки. Руки были везде. От напора мы меняли позы: то ложились, то садились, то чуть ли не падали с кровати от ёрзанья. Я, словно зверь, поглощал каждый её вздох, перекрывая доступ к кислороду. Оплетая Катькин язык, я пустился в дикий пляс. Её руки юркнули под майку, отчего у меня побежали мурашки. Сладкие, даже приторные духи в этот раз били по рецепторам, но я не желал отрываться. Со страстью она прижималась ко мне, извивалась, будто змея, оттягивала волосы на макушке, засасывала губу. Я терял рассудок, рассыпаясь на тысячи микрочастиц, чувствуя каждую клеточку тела, каждую мышцу, которая была натянута, как струна.       Она разорвала поцелуй, голодными глазами смотря прямо в душу, и я отчетливо заметил чертят, что выстроились в хоровод и отплясывали в её глазах.       — В дурака не хочешь? На раздевание, — лукаво засмеялась Катька. Плутовка заметила потрёпанную колоду на надкроватной полке, и я, расплавленный её действиями, охотно кивнул головой. — И музыку включи, а то скучно.       Быстро вставляю аудиокассету в магнитофон, первую, что попалась по руку — сборник песен группы «Мираж». Заиграла музыка из песни «Я не хочу» и я обратно прыгнул на кровать, где уже были разложены карты на двоих. Козырь был крести. «Бито», «Беру», «Беру», «Бито». Катька ловко подкидывала карты, а потом, под конец, облизнув губы и сладко ухмыльнувшись, кинула три козыря.       Я первым оказался в дураках.       Ничего не оставалось, как под прожигающим и жадным взглядом зелёных глаз стянуть белую майку и перемешать карты, чтобы начать новую партию. Впоследствии уже проиграла девушка, и лишь с улыбкой на лице сняла носки. Я расстроился, но ненадолго. Вскоре Катька проиграла второй раз подряд. Она сняла чёрную водолазку, обнажая узкую талию и пышную грудь в белом кружевном белье.       Я пыхтел и содрогался, когда приходилось забирать её карты. Азарт нарастал, и с каждым разом становилось всё рискованнее играть.       В четвёртой партии она снова проиграла. У меня уже закрадывались мысли, что Катька поддаётся, но её пылающие щёки говорили об обратном. Вот она снимает брюки клёш, и я смотрю на её белоснежные ножки, отвлекаясь на музыку, что лилась из магнитофона на заднем плане. Потом проиграл я и стянул широкие спортивные штаны, в которых было так тепло. Оставшись в одних трусах, я всё больше заливался краской и стыдливо поглядывал на Катькино тело, не желая столкнуться с её взглядом, иначе точно бы провалился сквозь землю.        — Ну всё, давай прекратим? — смущенно бросила Катя, забирая три моих Валета. Она осталась лишь в трусах и бюстгальтере, и я, затая дыхание, посмотрел прямо ей в глаза, со скрипом зубов и извилин обдумывая дальнейшие действия.       — Снимай. Сама ведь предложила, — я пододвинулся к девушке, что смущенно держалась за свою тугую косу, будто она её единственное спасение.       — Я ещё не проиграла! — тихо и возмущённо выругалась Катя, явно недовольная своим раскладом. Из магнитофона вещала песня «Новый герой», а Катя долго думала и искала в своих бесконечных картах, чем можно покрыть мои восьмёрки. — Это нечестно! У меня вообще ни одного козыря! Убери трефы! Ты ими всё испортил! — она поджала губы и недовольно свела брови, и с негодованием и злостью ей пришлось забрать карты.       — Ну-с, Катенька, удача сегодня не на вашей стороне, — резюмировал я, пуще заводясь и двигая в такт мелодии ногой и головой. Напевая слова песни под нос, я в упоении хитро поглядывал на неё. На кону стоял Катькин бюстгальтер, а в моих руках козырный Туз, это ли не сладкая и долгожданная победа?       Всё. Последняя карта — Бубновый Туз, летит на простыню, а лицо Катьки переполняется ропотом и обречённостью.       — Тупая игра! — воскликнула она, закрывая ладонями лицо.       — Где ты, мой новый геро-о-ой? — злорадно и задушено захохотал я. Это месть за моё моральное изнурение и раздразнённое девушкой сознание! Она, отводя взгляд, поддела пальцами бретельки и медленно спустила кружевной лифчик, обнажая круглую, вполне зрелую грудь, прямо бьющей упругими, розовыми сосками мне пощёчину.       — Извращенец ты, Петров, — промямлила Катенька, откидывая косу и поправляя растрёпанную чёлку. Я весь напрягся и натянулся, тщетно пытаясь скрыть своё возбуждение. Её идеальная фигура, как скульптура, высеченная из белого мрамора, отшлифованная и отполированная до блеска. Аромат. Все эти факторы кружили. Влюбляли. Одурманивали. Я уже не искал слов, чтобы описать и подобрать эти эмоции, обволакивающих в усладе.       Янтарный свет лампочки падал на неё, зажигая глаза, тени на лице, тени на талии, груди — всё это вырисовывалось в один набросок, и у меня зачесались руки.       — Можно? — смущенно спросил я, не удерживая порывов робко улыбнуться уголками губ. Девушка облокотилась на руки, и я, нависая следом, притронулся к одной груди все пятернёй, рвано и испуганно выдыхая воздух. Держу её упруго, бережно и надёжно. Бежать было некуда. Как в одном кино, я сжал, натянул сосок и услышал девичий стон. Катька, изгибаясь, прерывисто задышала. Я осторожно касаюсь губами, оставляя нежные поцелуи на коже, тянусь к её ласкам, к её рукам, что трепали белокурые локоны и ласкали голую спину, обжигая аккуратными пальчиками. Глубина поцелуя заставляет её ответить мне всем телом. Грудь чуть поднимается навстречу, и я забираю её в ладони, а Катин стон бьёт мне в висок револьверным выстрелом.       Она осмелела и прильнула к моим губам, углубляя поцелуй. Разгоряченные руки блуждали по плечам, щекам, везде.       — Ну всё, всё, — оторвалась Катя, когда руки полезли в трусы. — Мне пора, — она скинула мои руки, спешно натянула брюки, нагнулась за разбросанными носками и начала расплетать косу. Её пшеничные волосы, густые и пышные, рассыпались по плечам, чуть завиваясь. — Помоги заплести, уже вся коса растрепалась.       — Катенька, всё хорошо? — вопрос, кажется, канул в небытие, когда Катька повернулась ко мне спиной, будто слова мои были адресован вовсе и не ей. Взяв мягкие волосы сзади, я, словно сестрёнке, начал трепетно заплетать косу, боясь как-то сильно натянуть волосы и сделать девушке больно. Еле притрагиваясь, я завязал, проводя пальцем по гладкой, как бархат, спине. Девушка вздрогнула, но сидела так же, отвернувшись. — Кать.       — Я не хочу домой… — она мяукнула настолько глухо, что я еле расслышал. Повисло молчание, разбавляемое лишь музыкой из магнитофона. Я встал, вытаскивая аудиокассету и обратно сел на кровать. Катя положила косу на плечо, хватаясь за неё. Эти действия я уже неоднократно замечал, когда ей было тревожно. Смена настроения странно подействовала на разум, резко отрезвляя грубой пощёчиной, от которой безысходно отлетают и разбиваются очки. — Я не хочу её видеть.       — Маму? — грустно рассматривал её спину я, боясь притронуться. Девушка стала похожа на пугливого котёнка, который весь сжался и боялся каждого шороха.       — Д-да. Она опять будет кричать, — запнулась Смирнова. Её голос был пронизан тоской и бесконечной грустью, от которой по всему телу бежали мурашки.       Я притронулся к её тёплому плечу, разворачивая к себе.       И вздрогнул.              Стеклянные глаза смотрели в пустоту. Точь-в-точь как у Ромы на крыше. Радужка её глаз стала чернильной, а былые искорки счастья бесследно исчезли. Что? Как за столь краткий период она так резко поменялась? Я не на шутку обомлел, а сердце замерло в груди.       — Может, у нас останешься? Не уходи только. Катюш. Кать. Посмотри на меня, — затормошил её я, лихорадочно пытаясь потушить пламя паники, а девушка прямо смотрела в пустоту.       — Нет… — она тихо-тихо прошептала, подняв взгляд. — Только хуже будет… Она и так в пятницу на меня кричала, что я не доработала.       — Да почему?! Почему ты должна в ещё какие-то бумажки подписывать?! — захлебываясь в возмущении, прорычал я. — Когда все веселятся и отдыхают!       — Она меня обозвала потаскухой…       — Да пошла она… — сплюнул я, а очки скатились с переносицы. — Сука, ну почему всегда так? Ты стараешься, учишься, а тебя ещё больше упрекают!       Катя ничего не ответила. Она молча пододвинулась ко мне, обвивая руками туловище. Её тепло тела перешло ко мне, а светло-русые волосы защекотали нос. Она положила голову мне на плечо, тяжело вздыхая:       — Ты проводишь меня?..       — Катенька, куда я денусь? Может, ещё у нас побудешь? Родители только к двенадцати приедут, — я изо всех сил пытался подбодрить её, не желая отпускать в гнетущую обстановку. Погладил по голове, как маленькую девочку, и приобнял, чуть покачиваясь.       — Нет, Антон. Мне надо идти. Уже и так поздно, — девушка дернулась и встала с кровати, надевая водолазку.       Я долго смотрел на её изгибы, тонкие руки, лишь печальное выражение лица её накрывало колючим полотном. Снова я в смущении и грусти опускаю взгляд и задумчиво начинаю теребить пальцы. Всё ли мы делаем правильно?..       — Антон, — обухом ударило по голове собственное имя, произнесённое Катей упавшим голосом. Я засуетился и встрепенулся: Катька уже полностью одетая, а я сижу в один трусах. Я поднял штаны и свитер, быстро натягивая, и еле притронувшись к её спине, открыл дверь.       Мы вышли в коридор, откуда был слышен телевизор. Звонкие голоса доносились из Олиной комнаты, и я, открыв дверь, предупредил, что провожу девушку и в скором времени вернусь. Катя всё стояла с задумчивым ликом, а глаза её были опущены вниз, будто пристыжено. Почему? Как? Неужели, лишь мысль о матери так сильно повлияла на неё? Весь в догадках я спустился вниз по лестнице, а потом, даже не заметив как, оказался на морозе. Мы шли в молчании, Катя не поднимала взгляд, а я сжимал в своём кармане её пальцы, нежно поглаживая костяшки. Она шла прижавшись, почти вплотную, и я видел, как подрагивали её ресницы.

***

      Голова гудела, раскалывалась, разрывалась от пронзающей боли, от потока мыслей, что гложили меня, разъедая изнутри. Пронзающий насквозь белый шум давил сильнее, заставляя содрогнуться от покалываний в сердце. У меня какая-то сумасшедшая жизнь, либо я слишком много переживаю и думаю. Кровать, на которой я лежал, напоминала обо всём прошедшем дне, который мы провели вместе с Катей. Об игре в дурака, терпких поцелуях, новых для меня открытых чувств и падения сердца, что начало биться в бешенстве. Почему? Лишь один вопрос: Почему? Почему я так переживаю?.. Содрогаюсь?.. Не это ли то мальчишеское чувство, что кололось внутри, ознаменовало «Любовь»?       Любовь, что была описана в любой книге классиков, кинофильмах, картинах, в музыке. Она была повсюду. Но не та любовь, которую почувствовал я. Искренние, самые настоящие чувства счастья. Счастье художника, мальчишеское счастье, счастье, от которого сердце бешено колотится в груди. А потом разрывается на части. В клочья…       Засыпать с таким потоком мыслей со всех сторон было невыносимо. Даже живот скручивало. Но было очевидно одно — уже ничего не останется прежним. Я с ужасом осознаю, что завтра уже понедельник и уже через пару часов буду сидеть за партой, в одном классе с Катей. И мне страшно знать, в каком она будет состоянии. Ведь её лицо у калитки, в потёмках, бледное, заставляло сердце бешено колотиться, а дыхание замереть в тревоге.

***

      — Петров, я не понимаю, что с тобой. Тебе нехорошо? — изогнула бровь Галина Юрьевна, а металический голос разнесся в кромешной тишине. — Ты собираешься что-то делать?       — Да. Всё нормально. Извините, — отвёл взгляд от идеальной спины Катьки я, утыкаясь в пустую тетрадь. Придирки училки никак меня не колышили. Меня лишь волновало поведение Смирновой, которая, вроде, не подавала вида на какие-либо изменения.       Учительница показательно вздохнула, возвращая свой взгляд к журналу. Одноклассники обернулись на меня, пытаясь найти подтверждение в волнении педагога. А Катька даже не шелохнулась.       — Заколебал ты меня сегодня, — со строгостью и даже частичкой юмора, слабо улыбнулась математичка, не отрывая глаз. Слабые смешки ребят разбавили тревожную атмосферу, и я кривенько и добро улыбнулся. Щука ведь тоже человек, как бы плохо она ко мне не относилась.       Но… Всё же. Странная обстановка продолжала витать в классе. Мало того, что моя голова раскалывалась, а глаза слипались из-за чернильного вида из окна, так ещё и очень мало людей пришло, отчего было тихо. Все уже прогуливали последнюю неделю, а последние выжившие три с половиной калеки отдувались за бездельников. Несчастные калеки, которые либо закрывали свои долги, либо по указке строгих родителей понуро брели в школу. Даже Ромка с Бяшей, предатели, прогуливали! А мне ничего не оставалось, как закрывать свои единицы и двойки и вздыхать, глядя на Катю.       Я снова опускаю взгляд в тетрадь, абсолютно не в состоянии выводить какие-то тригонометрические неравенства. Без конца смотрю, как Катька тянет свою руку, правильно отвечает. Сегодня она была невообразимо красивой. Весь урок взгляд не могу оторвать.

***

      «В 11:55 у тупичка.»       Край записки аккуратно виднелся из-под таблицы Менделеева. По прописным выведенным буквам из миллиона узнал почерк сплетницы. Даже он у неё был какой-то горделивый, наглый, усмехающийся. Буквы с сильной угловатостью и направлением вправо прямо-таки говорили сами за себя: «Посмотри какие мы идеальные». Ещё эта точка в конце гласит о прямолинейности, что я просто обязан быть на этом месте. От послания мне остается лишь вздыхать и охать от боли и влюблённости. Волна угнетения снова начала захлёстывать с головой. Холодное поведение Катьки, придирки Щуки. И записка ещё эта. Ничего хорошего не вещает. Странно всё.       Смирнова не обращала на меня никакого внимания. Вообще. Будто между нами продолжалась холодная война, как было всегда. Она не заметила, что я прочитал её послание. Она была бурно увлечена какой-то болтовнёй со своей свитой, что громко шушукалась и хихикала. Слышен был её высокий голосок, наглая улыбка. Чёрт.       Как жаль, что эта наглая улыбка не адресована мне.       Я одёрнул себя и сжал записку в кулак, рассеянно запихивая в карман брюк. И распластавшись на парте, задумчиво искал в изгибах ветвей с улицы что-то похожее на красоту девушки. Что, к слову, никак не вязалось. План уже зарождался в моей голове, главное — не выйти во время химии в одно время, а там мы уже решим.       Товарищи мои меня безжалостно бросили, и я в полной мере мог себе позволить быть полностью погружён в свои раздумья, зная о том, что дёргать меня не будут. Это радовало и, пожалуй, огорчало. Но и излишнее внимание к своей личности я тоже терпеть не мог.       К слову, когда Лазинов учился в нашем классе, он всячески приставал с глупыми вопросами, болтовнёй ни о чём, будто бы жить не мог без людского внимания. И я предельно морально уставал от него. Нет, грустно, конечно, что он перевёлся, некому теперь отдуваться у доски с решением задач по физике.       Урок химии начался, и кабинет заполнился, словно сонными мухами, одноклассниками. Химичку мало кто уважал, и садились все подальше за задние парты, дабы поиграть в карты или морской бой. Училка начала вызывать должников к доске, и они глупо стояли и ждали помощи у зала или учителя. А я лишь пялился в одну точку.       Настенные советские часы показывали без пятнадцати двенадцать. Десять минут. Десять… Мой мозг отказывался соображать и думать. Совершенно. Что можно вообще делать в такой духоте?       — Людмила Викторовна, можно выйти?       — Иди, — бросила училка, полностью сконцентрировавшись на должниках.       Я вылетел за дверь. Как же всё-таки хорошо. Наконец-то кислород поступал в организм, и я удовлетворенно выдохнул. С руками в карманах и прыгая по лестнице, насвистывая под нос какую-то выдуманную мелодию, я пытался притупить волнение, и, спустившись на первый этаж, дожидаюсь Смирнову. Электронные часы показывали 48 минут и 16 секунд, поэтому себе позволил сесть на деревянную лавочку и порисовать всяческой фигни, дабы скоротать целых семь минут.       — Привет, — нежданно-негаданно раздалось над самым ухом, и я дёрнулся, роняя с громким звуком карандаш. Девушка, нагнувшись, расползлась в улыбке, а её коса смешно свисла с плеч. Карандаш уже ловко был у меня за ухом, а девичья рука потянулась к запястью, уволакивая в назначенное место.       Вот мы уже стоим в тупичке, и я не решаюсь задать животрепещущий вопрос, который не давал заснуть.       — Антон, — мягко и робко прошептала моё имя Катенька, боясь заглянуть в глаза. Она притронулась своими нежными пальцами к моей, на фоне её крохотной, ладони великана, измазанной неотмывшейся краской, и приложила к своей щеке, прикрывая глаза. Я на мгновение замер и даже испугался, ведь действия девушки были непривычно нежны и спонтанны, когда в своей голове я нафантазировал самые печальные исходы нашего разговора. Все мои переживания по поводу холодной войны мигом отвалились, а в душе разлилось тепло. Это лишь всё притворство, чтобы не очернить такой высокий статус, не привлекать к нашим личностям лишнее внимание. Ведь волнение моё было подкреплено резкой сменой настроения девушки после игры в дурака. — Извини.       — Ты чего? — грустно улыбнулся я, поглаживая её щёку. Улыбка девушки сменилась тревожным выражением лица, как у маленькой девочки, которая натворила бед. — Катенька, не переживай, — взглянул в недра глаз её я, на былые искорки бериллового свечения. — Ты как? Как мама?       — Да, всё хорошо. Зря я себя накрутила… Прости, — прошептала она, снова извиняясь, и поправила косу. Я поднял взгляд с её алых губ, а её лицо, изобличавшее душевное волнение, было покрыто румянцем. — Антош… Знаешь, как тяжело было от тебя… уходить. Мне было больно.       — А как мне больно… — в самые губы выдохнул я, не отрывая взгляда. — Смотреть на тебя. Знаешь, как это больно? — девушка прикрыла глаза, когда я приблизил лицо. И отстранилась, не давая себя поцеловать даже в щёку.       — Нет, Антон, я не могу сейчас…       Я с огромным усилием смог отодвинуться и опустить взгляд на изумрудные глаза, которые были достаточно темны при отсутствии попадания света в тупичок.       — Антон, никто не должен знать о наших отношениях. Ты представить не можешь, чем это может обернуться.